Ольга Громыко 
Год Крысы. Путница.

Год Крысы – 2

Аннотация

Альк, Рыска и Жар продолжают свой нелегкий путь: кто желает убежать от прошлого, кто — изменить будущее, а кто рад и настоящему, но судьба неумолимо гонит всех дальше. Туго приходится не только неунывающей троице: тучи сгущаются над обоими тсарствиями, год Крысы неумолимо набирает силу и избежать его, похоже, уже невозможно.
Куда придет Путница? Кому осветит дорогу Свеча? И, казалось бы, при чем тут гитара?
Читайте — и узнаете.

Фрагмент для ознакомления, 4 главы

Ольга Громыко
Год Крысы. Путница

Горячие авторские благодарности:
злокозненному Сашию — за оттенение Хольгиной добродетели;
Михаилу Черниховскому — за косы, сабли, полотенца и прочие ночные безобразия;
Андрею Уланову — за мужскую солидарность;
Елене Беспаловой — за черно-белое и цветное;
Анне Полянской — за моральную и техническую поддержку;
а также Фальку, Рыске, Паське, Весте и Фуджи за бесценное наглядное пособие!

При написании этой книги не пострадало ни одного шипонского зайца — только нервы заводчика-консультанта Нилы Лозовенко-Урсу.

В паутине судеб нет ни одной лишней нити, даже самая узкая тропка к чему-то ведет. И только Хольге известно, сколько раз мир оказывался на краю гибели из-за одного взмаха крысиного хвоста — и сколько раз бывал спасен им.
Богопись, глава 23 

ГЛАВА 1

В одиночестве крыса тоскует и чахнет.
Трактат «О тварях земных, водных и небесных»

Бабка Шула ушла на небесные дороги ночью, во сне, и обнаружила ее соседка, заглянувшая одолжить чашку муки. Старушка лежала бледная и хладная, с вытянутыми поверх одеяла руками, и вид у нее отчего-то был очень довольный: не то сама Хольга сподобилась проводить, не то открывшееся перед смертью будущее (ведь по ту сторону времени нет, вся паутина судеб как на ладони) до того Шуле не понравилось, что она с радостью променяла его на Вечный Дом.
Соседка подняла крик, набежали бабки-подружки и деловито заголосили, вмиг разнеся скорбную весть по веске. Не прошло и пяти лучин, как чистенькая переодетая покойница лежала в вытащенном с чердака и протертом от паутины гробу, а узелок с «могильными» сбережениями был передан Цыке и Миху, взявшимся выкопать могилу и сколотить надгробную клеть. Молец, которому тоже кой-чего перепало, благоговейно начищал песочком статую Богини, дабы на отпевании и Шуле было приятно, и Хольге не стыдно. По веске пошел запах творожных лепешек, главного угощения за поминальным столом. Каждая хозяйка норовила расстараться, чтобы гости налегали именно на ее кушанье: по поверью, с творожниками-дорожниками из избы уходили мелкие беды — чем больше съедят, тем больше уйдет. Сыпали в тесто и мак, и сушеные сливы, и виноград, и даже медьки в середку запихивали, кто побогаче. Не у всех, конечно, такое объедение выходило — теми, что Колай принес, впору гвозди заколачивать, — но покойной все равно почет. В веске-то почти все друг другу родня, даже Сурок на похороны собирался, хоть и не мог припомнить, в каком колене Шула ему теткой приходилась.
К полудню худо-бедно управились и столпились у осиротевшего бабкиного дома. Это пущай савряне своих покойников по двое суток в избах держат, мертвечиной дышат. А нам-то чего ждать? Душа с последним вздохом отлетела, ну так и тело надо поскорей прибрать, дабы кто другой, недобрый, в него не залез. У белокосых, говорят, из-за их дурацких обычаев беспокойники наравне с живыми ходят, и не отличишь, покуда смердеть не начнут.
Ближе к крылечку стояли беременная Фесся и две весчанки с младенцами на руках: считалось, что пронесенный Мимо покойник забирает с собой золотуху, ночные крикухи и прочие детские хвори. Рядом толпились мальчишки с мешочками толченой горчицы; ее пустят в ход лишь на обратном пути, но похороны для весковой детворы тот же праздник: тут тебе и гулянье, и угощение, и песни. Разве что смеяться нельзя, поэтому мальчишки только пихали друг друга локтями и перемигивались.
Последними вернулись с жальника потные, перепачканные землей батраки. Рубахи у обоих были обвязаны вокруг пояса, рожи красные от усталости, и бабки сердито зашикали: что за непотребство перед ликом смерти, а ну живо ополоснитесь и оденьтесь! С хозяина своего пример берите: во всем чистом, хоть самого хорони, и в глазах скорбь вселенская…
Вид у хуторянина действительно был печальный донельзя. От сделки, которая могла принести ему сто златов навара — или разорить на триста, — пришлось скрепя сердце и скрипя зубами отказаться. Никакого обеспечения у Суркова подельника не было — только рисковый план, такой дерзкий, что мог бы сработать. Но подписываться на него без одобрения видуньи хуторянин не отважился (таких дураков, чтоб за сотню в омут с головой кидаться, во всем Ринтаре едва ль пара штук найдется!). С путником советоваться тоже не хотелось — дельце-то не слишком законное, как бы наместнику не донес. Так что оставалось только мрачно сопеть, в ожидании выноса бабкиного тела подсчитывая упущенные барыши.
Но интересно, куда же подевалась эта негодная девчонка?!

* * *

Ночью Жар спер у цыган гитару, за что теперь получал жуткий разнос. Причем цыгане уехали еще затемно, и догонять их с извинениями, как настаивала Рыска, было поздно. Пришлось двигаться своей дорогой, изнемогая под гнетом совести, которой у девушки, как всегда, хватало на троих.
— Вот скажи, — кипятилась она, неосознанно попинывая Милку в бока, отчего корова все ускоряла и ускоряла шаг, в конце концов перейдя на рысь, — зачем она тебе вообще понадобилась?!
Вор и сам не очень хорошо это понимал и лишь виновато разводил руками. Незамысловато щипать струны он умел, однако на кой гитара в дороге, если ты не менестрель? Только по спине лупит и бренькает некстати.
Цыгане подвернулись им днем — друзья проезжали мимо табора, когда тот начал сниматься с места, и трех всадников буквально засосало в пеструю круговерть. Смуглые белозубые женщины окружили Рыску, широко улыбаясь и треща на непонятном языке, будто стая сорок. Девушка испуганно прижала к груди узел с деньгами, впервые жалея, что за пазухой нет сторожевого крыса. Впрочем, цыганки вовсе не собирались ее обворовывать: их забавляла растерянная, густо покрасневшая весчанка на пестрой, как лоскутное одеяло, корове.
— Э-э-э, красавица! — нараспев проговорила пожилая, но одетая ярче молодок женщина, звеня низками браслетов на гибких и проворных, будто змеи, руках. — Зачем глаза прячешь? Они же у тебя особенные, счастье приносят! Что, не веришь? Точно говорю! На кого из парней посмотрят — тот и счастлив! Хочешь, погадаю, кому повезет?
Рыска, и без того сразу потупившаяся, зажмурилась и отчаянно замотала головой. Цыганки еще немного повеселились и оставили ее в покое, успев воткнуть в волосы над ухом желтый махровый цветок (девушка обнаружила его только утром, мятый и увядший).
Зато Жар сразу нашел общий язык с цыганским вожаком, смуглым кудрявым молодцем в броской синей рубахе и штанах такой необъятной ширины, будто их пошили из двух юбок. Четыре лучины свежеиспеченные друзья ехали рядом, оживленно обсуждая, как лучше красить коров (на наивный Рыскин вопрос, зачем это вообще надо, оба обидно расхохотались), а на вечернем привале перешли от слов к делу, осуществив давнюю мечту Сурка: сделали Милку сплошь черной. В таком виде корова казалась намного стройней и свирепей, хотя глаза у нее выпучивались не от ярости, а от изумления.
Разницы между левой стороной (красил Жар) и правой (работа цыгана) Рыска не заметила, но в светлых штанах на Милку теперь лучше было не садиться.
— А если она под дождь попадет?
Цыган гнусно захихикал и сказал, что главное — чтобы дождь не пришелся на базарный день. После чего Жар отправился с ним к костру обмывать результат, а проснулся с гитарой, трепетно прижатой к груди под покрывалом.
Видя, что увещевания тут бессильны, Рыска прибегла к запрещенному приему:
— Альк! Ну скажи ему!
Но белокосый лишь покривился и вообще отвернулся к обочине, будто не слышал. Поведение саврянина беспокоило девушку все больше и больше. Во-первых, за минувшие три дня спутники услышали от него едва ли полсотни слов, и те по крайней необходимости. На попытки вовлечь его в дорожный треп Альк коротко огрызался или, как сейчас, отмалчивался. Во-вторых…
— О, глядите, кормильня! — попытался сменить тему Жар. — Может, по пиву?
— Не хочу, — сухо и предсказуемо отрезал Альк.
Рыска подавила огорченный вздох: со времени разговора с отшельником проклятый саврянин ничего не жрал. Уговаривать девушка не решалась: в конце концов, взрослый здоровый мужик, не пичкать же его с ложечки под сказочки, как капризного ребенка.
— Верно, без еды человек может прожить месяц, — ехидно напомнил Жар Альку его же слова. — А раз так, чего ее зря переводить?
Саврянин опять промолчал, и Рыске захотелось его стукнуть, чтобы хоть как-то расшевелить.
В кормильню все-таки зашли и пива взяли. Жар заказал себе сразу две кружки — до конца весны оставалась еще неделя, но солнце припекало уже по-летнему, — однако девчонка-служанка, не разобравшись, разнесла их по концам стола. Альк машинально взял «свою», отхлебнул.
— Могли б и до Зайцеграда потерпеть, — недовольно заметил он. — Несколько лучин осталось.
— А ты этого Матюху знаешь? — В ожидании заказанной каши Рыска таскала бесплатные черные сухарики из стоящей посреди стола миски. Судя по слою крошек на ее дне, посудину не вытряхивали и не мыли уже месяц. Но за дорогу девушка успела привыкнуть к кормильням и подаваемой там еде, не требуя от нее слишком многого. Зато самой готовить не надо. — Ну к которому расписка?
— Найду. — Альк тоже взял пару сухариков, но этим его завтрак и ограничился. Даже пиво не допил, сделал еще пару глотков и отставил, ожидая, когда спутники управятся с едой.
Жар с сожалением косился на кружку саврянина. За другом вор не погнушался бы, допил, а тут как бы не отравиться после этого гада. Все добрые чувства вроде сострадания и желания помочь отлетали от белокосого, как сухой горох от стены. Альк, похоже, нарочно делал все, чтобы за его гробом шли только падальщики.

* * *

Процессия повернула обратно. Бабы уже не выли, а всхлипывали и с чувством выполненного долга сморкались в узкие белые полотенца, висящие на шеях. Замыкающие цепь мальчишки горстями расшвыривали горчицу, чтоб за людьми не увязалась смерть с жальника. Ветер, как назло, дул в спины, и все хоть по разу да чихнули. У головы Приболотья нос вообще не просыхал: он шел прямо перед детьми.
А у Бесковых ворот стояли гости — пятеро на коровах, один на нетопыре. Створки были распахнуты, но пришельцы вежливо остановились в нескольких шагах, ожидая приглашения. Не разбойники, отлегло от сердца у головы. Весчане все равно насторожились, передние притормозили, задние наддали, и цепь сжалась в кучу.
— Здорово, любезные! — весело окликнул один из гостей. Эй, да это ж тсарский гонец — в новом красном кафтане, бороду отпустил, только по голосу и признали. — Где это вы ходите? Праздник какой? Сдобой за три вешки несет, а веску как вымело…
— Не… — Голова подошел поближе, ответил на рукопожатие. — Бабка у нас померла. Древняя, но славная. Хоронить ходили.
— Ох, сочувствую, — согнал улыбку гонец. — Пусть Хольга даст ей прямую дорогу и уютный Дом.
— Богиня милостива, — эхом откликнулись сразу несколько человек.
Гостей по-прежнему разглядывали с подозрением: четверо тсецов (не охранники, а именно из рати, это гонец при них для пущей важности) и незнакомый путник, совсем молодой парень с надменным и недовольным лицом. Как же, целую лучину торчать под забором, ожидая каких-то там весчан! «Ничего, — злорадно подумал голова, — заплатили, так стой. Знаем мы, сколько путники за свои услуги берут. Простому человеку за их дневную плату целый месяц пахать не зазорно». Вслух же приветливо сказал:
— Пожалуйте за стол поминальный, проводим старушку как должно.
Отказываться было неудобно, хоть и на службе. Гости вместе со всеми прошли к бабкиному дому и расселись за вынесенными во двор столами, благо вечер был тихий и теплый. Женщины быстренько притащили и расставили накрытые черными платками блюда, кувшины с крепким, до щекотки на языке, квасом и старые глиняные кружки со щербинами, а то и трещинами. Похороны — самое время от всего отжившего избавиться.
Изголодавшиеся тсецы набросились на угощение, словно бабка Шула приходилась им родной матерью. Гонец тоже с удовольствием «заедал слезу», а вот путника весковое гостеприимство заметно коробило. Видать, только-только из Пристани выпорхнул, а ему вместо подвигов и славы — пыльные дороги захолустья. Голова тайно ухмыльнулся. Терпи, крысенок! Настоящее дело еще заслужить надо.
Вначале за столами говорили только о покойнице, состязаясь, кто вспомнит о ней больше хорошего, потом посудачили о тщете сущего и божьей воле, а там как-то незаметно перешли на дела земные, привычные. Женщины затянули жалостливую песню, дети украдкой швырялись кусочками лепешек, лавочник шепотом травил кузнецу свежую байку про соседку.
Голова все выразительнее косился на гостей.
Гонец пощупал зуб, неосмотрительно покусившийся на Колаев творожник, и с болезненным видом пошутил:
— А мы уж при виде пустых дворов подумали, что вы нас завидели и сбежали!
— Чего нам от вас бегать? — удивился и одновременно насторожился весчанин. — Чай, не саврянское войско… Или опять дурную весть привез?
— Да нет, что ты, — поспешил заверить гость. — Так… не шибко приятную. Сейчас, погоди, грамоту достану…
— Давай на словах сначала, мне на ухо, — остановил его голова. Читать тсарский приказ за поминальным столом было как-то неловко — хотя бабка Шула, наверное, не обиделась бы. Без нее ни одно вече не обходилось.
Гонец понимающе кивнул, убрал руку от пазухи и наклонился к весчанину:
— Тсарь городские стены укреплять желает. Требует от каждой вески по три человека и телегу с коровой.
— Что, насовсем?! — охнул голова.
— Не, в грамоте прописано — только на лето, — поспешил успокоить гонец. — Ну помнишь, в том месяце военный налог собирали?
— Такое забудешь… — проворчал весчанин. — Чего ему, горожан мало?
— Выходит, мало, — развел руками гость. — В Макополе из четырех сторожевых башен одна до сих пор в руинах лежит.
— Ну и что? Полежала б еще чуток.
— А вдруг война? — припугнул сидящий рядом тсец.
— А чего, все-таки будет?! — насторожился голова. Другой ратник ткнул болтливого собрата локтем и веско сказал:
— Еж лисицу раз в месяц видит, а колючки каждый день носит. Вот и нам всегда готовыми быть надобно.
— А телега зачем?
— В обоз, камни и бревна возить. Можно старую, неказистую, лишь бы крепкая была.
Голова нахмурился. Не было печали! Летом в веске работы с зари до зари, а тут тсарь со своими стройками. Хорошо хоть отсеяться дал. Но если задержит мужиков до зимы, кто урожай собирать будет? Дрова запасать? В большинстве дворов только один кормилец, а где два-три, там и нахлебников о-го-го: дети мелкие, старики. Поможем, конечно, всем миром, но тяжковато придется…
— Жребий киньте, — посоветовал гонец. — Так оно честнее всего выйдет.
— Да уж разберемся, — в сердцах огрызнулся весчанин, хоть сердиться на тсарского посланника и не полагалось. Знали бы — точно на жальнике отсиделись бы! Даже переночевали.
Голова встал, по обычаю грохнул об землю кружку. Та, зараза, не разбилась, а подскочила и закатилась под стол. Дурной знак…
— Хольга прислала — Хольга призвала, — громко объявил он. — Пусть тебе, бабушка Шула, в небесном Доме будет лучше, чем в земном, а мы уж тебя не забудем и попозже непременно в гости зайдем.
Вслед за ним стали подниматься остальные весчане.
Голова выждал, пока не разлетится вдребезги последняя кружка, и сумрачно продолжил:
— А покуда пошли к молельне, совещаться будем…

* * *

Первым его заметил Жар. А может, и Альк — но оставил это неприятное открытие вору. Случайно обернувшись, тот аж подскочил в седле:
— За нами путник едет!
Саврянин лишь глаза сузил, даже не удосужившись посмотреть назад. Рыска же чуть с коровы не свалилась, выворачивая шею. Конечно, путником на дороге никого не удивить, но когда совесть нечиста…
Время шло, человек на нетопыре не приближался и не удалялся. Когда дорога шла в гору, его удавалось рассмотреть получше: едет — не торопится, развалился в седле и вроде как даже подремывает. За холмом или леском всадник скрывался из виду, но потом непременно появлялся снова.
— Может, ему просто в ту же сторону? — с надеждой предположила девушка.
Жар вместо ответа подхлестнул корову. Щепок десять они мчались галопом, затем вернулись к шагу и с пол-лучины путника не видели.
Потом он появился снова, на том же расстоянии.
Больше обсуждать его не пытались. Только постоянно косились назад и друг на друга.
— Нет, это уже переходит всякие границы! — внезапно разъярился Альк, так натягивая поводья, что бедная корова чуть пополам не сложилась. — Еще издеваться он надо мной будет, старый ублюдок!
— Ты его знаешь? — уточнил Жар.
— Ха! — Саврянин резко дернул за повод, разворачивая Смерть. — Очень удивлюсь, если это окажется кто-то другой.
— А чего ему от нас надо?!
— Вот сейчас и спросим!
Когда коровы проскакали полпути (Жар с Рыской благоразумно держались позади Алька), преследователь остановился и, выпрямившись, стал спокойно их поджидать. Он оказался ринтарцем, мужчиной лет сорока пяти — пятидесяти, с почти полностью поседевшей головой и аккуратной, на удивление черной бородкой. Одежда, как сразу оценил вор, была пошита на заказ и стоила не меньше десяти сребров, хотя выглядела неброско и практично. О цене висящего при поясе меча оставалось только гадать, но одна рукоять тянула на пару златов. Нетопырь был старенький, тоже с проседью по хребту и многочисленными проплешинами — но не от возраста, а из-за шрамов. Похоже, животина прошла со своим хозяином огонь, воду и крысиные норы.
— Ну здравствуй, что ли, — усмехнулся путник, глядя на Алька.
Саврянин, не отвечая, молча объехал его по кругу, недвусмысленно выражая свое отношение и одновременно изучая противника.
— Неужто не рад меня видеть?
— Нет, — наконец соизволил разлепить губы белокосый, и слово вышло как плевок.
— А я вот, напротив, — очень рад. — Судя по тону, путник не кривил душой и не иронизировал. Да и смотрел дружелюбно, тоже оценивая Алька, но скорее с отцовской гордостью.
— Еще скажи, что община послала тебя передать мне свои извинения и позвать обратно в Пристань, — презрительно бросил саврянин.
— Нет, — даже не попытался юлить путник. — Мне поручили тебя убить. Точнее, я сам вызвался.
— Ну попробуй, — криво ухмыльнулся белокосый. Правая рука у него уже давно лежала на оголовье меча и сейчас лишь стиснула пальцы.
— Не хочу, — рассеянно, как от чего-то маловажного, отмахнулся путник. — Не сейчас. Альк, мне надо с тобой поговорить.
— Не хочу, — оскалился тот.
— Даже не хочешь узнать о чем?
— У нас было семь лет, чтобы наговориться всласть.
— Ты и тогда пропускал мимо ушей то, что не желал слушать, — с укоризной заметил путник.
— Лучше бы я пропускал еще больше.
— Вот упрямец! — добродушно, хоть и с досадой посетовал странный тип. — Я же хочу тебе по…
— Значит, не сейчас? — зло перебил его саврянин. — Тогда отлипни от моей подошвы!
— Альк…
Но белокосый уже развернул корову, и Жару с Рыской пришлось сделать то же самое, так ничего и не поняв.
Догонять их путник не стал, только вздохнул вслед и головой неодобрительно покачал. Однако никто не сомневался, что так просто он не отвяжется.

* * *

Благостная улыбка покойницы припомнилась сегодня многим весчанам. Особенно когда до жеребьевки дошло. Голова сам нарвал листьев с простой и рыбьей ветлы, смешал в глубокой шапке. По виду одинаковые, по весу вроде тоже, только вторые сразу тонут.
Принесли корчагу с водой, установили посреди двора. Самую большую, чтоб всем видно было: без обмана.
— Ну что, люди добрые, тяните…
Освободили от этой чести только голову, кузнеца, мельника да лавочника, потому как без них Приболотью убыток больший, чем если бы все остальные мужики в город уехали. Трое счастливчиков, надув щеки, гордо расхаживали среди мнущихся у шапки одновесчан, упиваясь своей значимостью (ну и облегчение немалое, конечно!). Голова все равно был мрачен: овца только о своем ягненке думает, а пастух обо всем стаде. А как же общинное поле? И пруд собирались вырыть, сазанов запустить… Эх! Хоть бы жребий на какого-нибудь лентяя пал, вроде дядьки Хвеля — до обеда под яблоней дрыхнет, а после обеда на другую сторону ствола переходит, куда тень уползла. Другое дело, что он и тсарю не больно нужен, разгневается еще за такой «подарочек»…
Гонец и тсецы околачивались неподалеку, но к корчаге не подходили, чуя, что на них и так злы. Путник вообще куда-то исчез — небось к речке купаться поехал, весковый дух смывать.
— Давайте-давайте, — поторопил голова. — Ждете, покуда завянут? Колай, тяни!
— А чего сразу я? — возмутился тот, пряча руки за спину. — Пущай Ледок тянет, он ближе стоит!
— А чего я?! — Высокий тощий мужик попятился, мигом став дальше.
— Тяни, — устало повторил голова, сунув шапку Колаю под самый нос. — Первым, последним — все равно от судьбы не уйти.
Отступать было поздно и некуда: сзади сопели и подпирали так, что хоть целиком в шапку нырни. Колай медленно вытащил потную ладонь, обтер о штаны. Потянулся к шапке — но с полпути отдернул, вытер еще раз. Вокруг нервно захихикали.
Со второго раза мужик донес-таки руку, запустил. Листья были гладкие и прохладные, с мелко иззубренными краями. Черешки колкими клювиками тыкались в пальцы: возьми меня! Нет, меня!
— Хорош мять! — не выдержал голова. — Поди, не девку под одеялом лапаешь. Доставай.
Колай убедился, что щупать бесполезно, зажмурился и обреченно вытащил из шапки свой жребий.
Толпа разом перевела взгляды на корчагу и затаила дыхание. Оттертый в задние ряды углежог — плечистый, но низкорослый — посадил на плечи сынишку, чтобы тот докладывал.
— Бросай, — терпеливо напомнил голова.
Листок, крутясь, упал в корчагу. Полежал-полежал на задрожавшей воде, будто размышляя, а потом — хоп! — стал на ребро, и ко дну. Завис у него, как рыбка, превратился в тоненькую, почти невидимую сверху черточку.
— Утоп! — звонко сообщил углежогов сын.
По толпе прокатился потрясенный стон. Никто не ожидал, что первый неудачник определится так скоро.
Колай тупо хлопал глазами, сообразив, что произошло, только когда запричитала жена.
— Это все ты сглазил! — в сердцах напустился он на голову. — Заладил: тяни, тяни… Знал же, что торопливого Саший под локоть толкает!
— А трусливого в зад кусает, — продолжил лавочник под общий одобрительный хохот. Один дурной лист из шапки выбыл, чего ж не посмеяться?
— Кто трус?! Я трус?! — Колай сделал вид, что закатывает рукава, но щуплый одновесчанин и бровью не повел.
— Ох-ох-ох, нашелся вояка! Да ты только девчонку свою колотить и отваживался, и то покуда она видуньей не стала.
— А вот давай проверим! — хорохорился Колай, приплясывая на месте, будто угли под лаптями рассыпаны.
— Ну давай!
— Иди сюда, я тебе щас покажу ясно солнышко!
— Да я и так напротив тебя стою, куда уж ближе? Самому, что ли, о твой кулак бородой хряпнуться? — Лавочник задрал голову, подставляясь, еще и пальцем показал.
— Тихо! — гаркнул голова так, что листья в шапке взвихрились. — Уймись, Колай. Не конец света, поработаешь на тсаря и вернешься. А тебе, сосед, стыдно должно быть: сам не рискуешь, а над другими потешаешься… Ну, кто следующий?
На сей раз заминки не возникло: курица за одно утро дважды не несется, вытянуть вторую «рыбку» кряду шанс невелик. Так и вышло. Остались в веске и Ледок, и углежог, и — эх! — дядька Хвель.
Хуторских пустили к корчаге последними. Те не особо и рвались, в надежде, что всю гадость выберут до них, но увы: оба нехороших листа остались в кучке втрое меньше изначальной.
У Миха листик потонул, а у Цыки поплыл. Фесся, не сдержавшись, бросилась мужу на шею и разрыдалась от радости. Тот неловко похлопал ее по спине, смущенно косясь на приятелей: мол, что с беременной бабы взять, по любой ерунде ревет.
Чернобородый же отнесся к проигрышу на удивление спокойно.
— Ну и ладно, — погудел он. — Хоть свет погляжу, а то уже мхом на этом хуторе оброс.
— Поглядишь, как же, — мрачно проворчал кто-то из мужиков. — Запихнут в каменоломню, еще и к тачке привяжут, чтоб не утёк…
— Кто там каркает? — сурово огляделся голова- Щас второй раз тянуть будет!
«Ворон» примолк. Жеребьевка продолжилась, но у Сашия сегодня было шутливое настроение. Листья исправно пускались вплавь, пока в шапке не остался один. Тот самый.
— Кто еще не брал? — заозирался голова. Что за ерунда? Неужто обсчитался и придется перетягивать? В толпе вспыхнули споры: а ты тянул? А сам-то?! Поймать на вранье никого не удалось: у каждого нашлись свидетели, переживавшие по поводу его жребия.
— Вон кто! — звонко заложил углежогов «дозорный», показывая куда-то вдаль. Люди разом обернулись — и увидели Сурка, неспешно идущего со стороны речки. Рядом ехал на нетопыре путник, слегка подобревший: не иначе, хуторянин раскошелился на какой-то вопрос — а то и десяток, чтобы скрыть тот, что по-настоящему его волновал.
Сурок тоже был весел: видать, ответ ему угодил.
— Ну как, общество? — окликнул он. — Отжеребьились уже?
Все смотрели на него и молчали.

ГЛАВА 2

Крысиные драки могут быть и бескровными, но оттого не менее жестокими: нападающий вздыбливает шерсть и, щелкая зубами, начинает кружить вокруг более слабой крысы, запугивая ее своими размерами и яростью. Это может длиться несколько лучин, пока жертва не погибнет от разрыва сердца.
Там же

— Объяснишь ты нам наконец, кто это был?! — настойчиво, но пока безрезультатно допытывался Жар. Тащить на хвосте непонятно кого, которому непонятно чего нужно, вору ну очень не нравилось.
— Старый знакомый. — Альк сосредоточенно о чем-то размышлял, уставившись на коровью холку. Желтые глаза то прищуривались, то начинали быстро-быстро двигаться, словно перед ними мелькали какие-то картины.
— Да мы заметили, что не молодой чужак! Кто он?
— Путник.
— Я имею в виду — тебе он кто?
— Старый знакомый.
Рыска засомневалась, что саврянин вообще слышит вора. У нее уже язык чесался задать Альку какой-нибудь посторонний вопрос вроде «а кто это там по небу летит?», но тут саврянин тряхнул головой и выпрямился, видимо приняв какое-то решение.
— Не дергайся, тебя он не тронет. Если сам не полезешь.
— А Рыску?
— Если сама не захочет.
— Вот еще, — возмутилась девушка. — Он мне совсем не нравится, и старый к тому же!
Альк фыркнул:
— Дура, в этом смысле ты его не интересуешь.
— А в каком?
— Ты его внимательно рассмотрела?
— Ну… да, — неуверенно подтвердила Рыска.
— Ну вот. — Похоже, саврянин задался целью напоследок довести спутников до белого каления.
Девушка обиделась и от Алька отвернулась. Примерно с тем же успехом можно было отступать с поля боя, пытаясь изобразить спиной, что единственная причина этого маневра — презрение к противнику. Жар еще немного побранился и тоже замолчал. Ладно, вон уже город виднеется, а там они с крысой расстанутся навсегда — и заодно с путником. Не разорвется же он надвое.
Въездная пошлина оказалась выше, чем в Макополе, как и стены, ворота и сами стражники. Пожалуй, одному из них даже Альк уступал, а по весу так и обоим.
— Зайцы есть? — сурово спросил великан.
— Нет, — растерялась Рыска. — А надо?
Стражники расхохотались, будто услышали хорошую шутку.
— Жалко, а то мы зайцев любим! Ну да ладно, проезжайте так.
Девушка недоуменно наморщила лобик, чем развеселила их еще больше. Вслед еще долго летел смачный гогот.
— Хорошо хоть обыскивать не стали, — вздохнул Жар, стягивая шапку и обтирая лоб обшлагом кафтана.
— А у нас есть что скрывать? — подозрительно покосилась на него подруга.
— Ну как же — деньги! — с излишней, на Рыскин взгляд, горячностью напомнил вор. — Придерутся еще, откуда у весчанки златы…
— Да там всего один с мелочью остался, на троих-то… — Девушка осеклась, заметив понимающую ухмылочку Алька, обращенную к Жару. Вор, что еще страннее, покраснел, захлопнул рот и нахлобучил шапку по самые брови.
— Ладно, забудь, — пробормотал он. — Это у меня так, привычка… не люблю стражу.
Рыска думала, что городом ее уже не удивить, но Зайцеград отличался от Макополя, как веска от хутора. Крыши и сами дома тут были ярко-рыжими по-настоящему, без крашеной соломы, — глины в округе хватало. Весело зеленели деревья, редкие, но оттого высокие и раскидистые. Ветер привольно гулял по широким улицам, выметая с них спертый городской дух. К тому же наместник обязал горожан держать в чистоте не только пороги, но и кусок улицы по ширине дома, чем сделал общину мусорщиков едва ли не самой уважаемой в городе. Ежедневно оттирать мостовую от коровьего навоза мало кому хотелось, проще всей улицей скинуться и уборщика нанять. А чуть заартачишься с платой — бросит метлу и уйдет задрав нос. Еще и сам стражникам наябедничает, гад, что там-то грязь развели. А те легки на подъем, страх сказать: даже за политую мужиком стенку штраф дерут. Нужду полагалось справлять в горшки и не выплескивать оные в окна, а идти до ближайшей сточной канавы. Поговаривали, что скоро и харкать на площадях запретят, вот ужас-то!
Жить в Зайцеграде с непривычки было неуютно и боязно. Но местные ничего, как-то приноровились.
— Что, нравится? — теребил Жар Рыску, видя, с каким детским восторгом подруга озирается по сторонам. — То-то же! А то заладила: озеро, озеро… Давай тут домишко снимем, а?
— Давай вначале с Альком разберемся, — осторожничала девушка.
— С собой я как-нибудь сам разберусь, — огрызнулся саврянин. — Купца ищите.
— Мы?!
— Это же у вас к нему расписка.
— Но ты обещал, что купец нам по ней выплатит!
— А искать его — не подряжался.
— Саший с ним, — хмуро сказал Жар. — Сами найдем. Заедем в центр, где лавки, и спросим. Этот Матюха — он хоть по какой части? Меха, посуда, коровы, оружие?
— Понятия не имею, — с нескрываемым злорадством сообщил Альк.
Окончательно махнув рукой на саврянина, друзья продолжили путь, рассчитывая, что такая широкая и добротно вымощенная дорога непременно выведет к площади. Альк тенью ехал следом — и на том спасибо.
Чем дальше, тем люднее и шумнее становилось на улицах. Впереди, сразу из нескольких мест, начала доноситься музыка, на ветвях деревьев, шпилях домов — и просто вывешенные из окон — развевались длинные узкие флаги. Пробежала собачонка, по виду бродячая, страхолюдная и облезлая, но украшенная аж двумя бантами — на шее и хвосте.
— Ой, да у них, похоже, праздник! — сообразила Рыска. — То-то стражники веселые такие.
Тут как раз и площадь показалась — прорезалась между домами, будто кулек с разноцветным бисером по шву треснул. Ох, сколько людей! Как Альк когда-то пошутил: впору друг у друга на головах сидеть. Даже не на сотни — на тысячи счет, и все это непрестанно бурлит, клокочет, перемешивается, как суп в котле!
Рыска натянула поводья, не решаясь окунуться в площадное варево. Альк нагнал ее и остановился рядом, тоже осматриваясь. На помосте для казней разыгрывали какое-то представление. Виселица была увита цветами и ветками, палаческая колода изображала то тсарский трон, то корову для отважного героя, то — в компании с огромным фальшивым топором — саму себя. По краям площади, на трех возвышениях поменьше, похлипче, наскоро сколоченных накануне, тоже выступали лицедеи: ярко разодетые девушка с жалейкой и парень с дудуком, наигрывающие грустную и одновременно бойкую мелодию; крутящийся волчком акробат-жонглер и пожилой благообразный мужчина, который просто стоял и что-то рассказывал. У каждой лавчонки, да что там — вынесенного на площадь лотка с безделушками толпилось столько народу, что к ним протолкаться-то невозможно было, не то что о купце расспросить.
— Да-а-а, — растерянно протянул Жар, выехавший было вперед, но быстро вернувшийся к подруге и саврянину, — сыщи горошину в мешке чечевицы… Придется ждать, покуда гулянье схлынет.
Рыску это вовсе не огорчило. Вокруг было столько интересного, что расписка вполне могла подождать лучинку-другую. Альк тоже, похоже, никуда не торопился. Может, неожиданно подумалось девушке, он потому и отказался искать купца, что оттягивает миг расставания? Куда ему теперь идти, с кем? А если он снова в крысу превратится?! За последние три дня такого, правда, не случалось, но это только усиливало напряженное ожидание.
В обтекающем всадников людском потоке ловко пробиралась толстая опрятная тетка с лотком пирогов.
— С мясом, горохом, капустой, картошкой, яблоками! — Луженой глотке торговки впору было позавидовать: голосила она и на вдохе и на выдохе, прерываясь только на расчеты с покупателями. Впрочем, тогда тетка тоже не молчала, расхваливая свой товар и обещая едокам неслыханное наслаждение. — Сытные, червячные и на крышечку!
— Это как? — удивилась девушка.
— По величине, — пояснил Жар, привычный к городским лотошникам и их меркам. В Макополе, правда, говорили не «на крышечку», а «в довесок», но смысл тот же. — Вон те большие — сытные, от пуза наесться, поменьше — червячка заморить, ну и самые маленькие — полакомиться после обеда. Хочешь?
Девушка задумалась. Пожалуй, маленький с яблочками влез бы, ишь как пахнут, небось горячие еще…
— Дай пару монет, — неожиданно попросил Альк и одновременно протянул руку, не допуская мысли об отказе. Застигнутая врасплох Рыска действительно положила в нее несколько медек, спохватившись, только когда саврянин сжал ладонь.
— Зачем?
— Эй, тетка! — окликнул Альк, свесившись с седла. — Подай-ка сытный с мясом.
Рыска ошеломленно глядела, как саврянин кидает торговке монету и жадно впивается зубами в длинный поджаристый пирог.
— Здра-а-асте! — возмутился Жар. — Три дня нас своей голодовкой изводил, а теперь жрет как ни в чем не бывало!
— Неужто ты так из-за меня переживал? — с интересом покосился на него Альк.
— Ну Рыску изводил, — поправился вор. — У нее самой из-за тебя кусок в горло не лез!
— Вовсе даже лез, — запротестовала уличенная и смутившаяся девушка. — Просто… беспокоились за тебя! Немножко.
— С чего бы это? — Альк критически изучил пирожную начинку, но счел безобидной и снова в нее вгрызся.
— Ты ж ходил такой смурной, будто вконец сдался! Если б не мы, так бы на дубу и повесился! — сгоряча выпалила Рыска свое потаённое опасение, не покидавшее ее всю дорогу и заставлявшее следить за каждым шагом саврянина.
— Я?! Девка, ты меня с кем-то путаешь. — Белокосый уставился на нее высокомерно-жалостливо, как на больную.
— А кто деду «прощай» сказал?! — настаивала разобиженная девушка.
— И что? Он же совсем старенький, больной, вряд ли долго протянет.
У Рыски не нашлось слов. Альк нагло глядел ей в лицо, жуя пирог. Пришлось, как ни позорно, потупиться.
От волны сдобного духа у девушки подло проснулся аппетит, но было поздно: торговка успела раствориться в толпе.
— Не надейтесь. — Саврянин вытер жирные пальцы о коровью шею. — Скорее все дубы в округе попадают, чем я какой-нибудь из них осчастливлю.
Рыска вздохнула, не зная, радоваться или огорчаться. Она уже немножко изучила Алька, и целеустремленный блеск, вновь появившийся в желтых глазах, наводил на нехорошие мысли о собственно цели. Не пирожок же так его взбодрил. Девушка подозревала, что это как-то связано со встреченным путником, — но ведь Альк отказался от его помощи! Нет, понять, что творится в дурной саврянской башке, было совершенно невозможно…
— Это еще что такое?! — перебил Рыскины мысли суровый оклик стражника. — Тут людям места мало, а они со скотиной приперлись, чужие ноги давить! Вон там коровязь платная, туда и ведите!
Пришлось подчиниться и вернуться на площадь пешком. Торговка пирогами снова орала где-то неподалеку, как кулик в камыше, но увидеть ее больше не удалось. Тогда Жар купил себе с подругой по берестяному кульку жаренных в меду орехов, золотистых и хрустящих. Рыска впервые попробовала это лакомство, и оно привело ее в восторг. Да и вообще — хорошо здесь! У всех лица веселые, довольные, поневоле в ответ улыбнуться хочется. Кто семечки лузгает, кто языки чешет, кто на карусели катается: к макушке столба крутящееся колесо приделано, а с него веревки свисают; ухватишься за одну, разбежишься, подожмешь ноги — и лети по кругу! Но туда только с тараном пробиваться — столько желающих.
Невдалеке стоял еще один столб, высокий и такой гладкий, что аж лоснится под солнцем. Может, даже чуток намаслен для пущей сложности — призы-то знатные, от огромного копченого окорока до красных сапог с подковками, снизу видно, как блестят. Возле него народу было поменьше, только глазели завистливо.
— Залезешь? — с подковыркой спросил Жар у Алька.
Тот брезгливо дернул левым углом губ:
— Делать мне больше нечего.
— А башмаки тебе уже не нужны?
— Не такой ценой. — Альк почесал левую ногу о правую. Подошвы у него были чернющие, еще и посбивал с непривычки, наверное, но ни за что ж не признается!
— Так бесплатно же, — не поняла Рыска. — И заодно потеха, весело!
— Вот именно, — проворчал саврянин. — Один идиот корячится, а остальные смотрят и ухохатываются. Жуть как весело. Я лучше босиком похожу.
— Странно, крысы должны бы хорошо по столбам лазить, — с невинным видом заметил вор, сплевывая случайную ореховую лушпинку.
— Я не «не могу», — раздраженно повысил голос Альк, — а «не хочу».
— Так докажи!
— Своих дружков на «слабо» подбивай, ворюга. Меня твои подначки не волнуют.
— Врешь, вон как желваки на лице играют!
— Это меня от твоей компании тошнит. — Саврянин отвернулся, намекая, что иначе точно вырвет.
На противоположной стороне площади словно махровые маки расцвели: из переулка пестрой лентой выползал табор. Цыганки взмахивали юбками, как яркими крыльями, и пускались в пляс по кругу, звеня бубнами и браслетами. Зоркая Рыска узнала идущего впереди вожака и, наклонившись вбок, гулко щелкнула Жара по гитаре:
— Иди верни!
Вор чуть слышно застонал. Он-то надеялся, что этот вопрос уже утрясли и благополучно забыли.
— Не бойся, — неправильно истолковала оный звук Рыска. — Скажи, что нечаянно взял. Он обрадуется, вот увидишь!
Жар в этом как раз не сомневался и предпочел бы влезть по столбу. Но подруга неумолимо жгла его желто-зелеными глазищами, так что пришлось подчиниться.
Альк с Рыской остались вдвоем. За время пути в Зайцеград это случилось чуть ли не впервые, Жар оберегал подружку с ревнивой пылкостью брата, не выпуская из виду дольше чем на пять щепок. Рыске казалось, что она уже притерпелась к саврянину, но сейчас все равно ощутила какую-то неловкость и поспешила перенести внимание на площадь.
Акробат уже закончил выступление, и его место занял заклинатель с толстой желтой змеей, взирающей на хозяина с усталым отвращением. Змей Рыска побаивалась и даже на ручных глядеть не хотела. Немножко послушав музыкантов и честно кинув им монетку за усердие, девушка начала проталкиваться к третьему помосту.
— А здесь что?
— Ерунда, уличные сказители, — нехотя отозвался Альк из-за ее спины. — Одни бездельники языками мелют, другие уши подставляют.
— И что, любой может сюда влезть и рассказать сказку? — поразилась Рыска.
— Сказку, историю, поэму, поучительную байку… да хоть свежую сплетню. Если какая-нибудь мура окажется, слушатели его мусором закидают, если интересно — монет в шапку насыплют. Пошли назад к коровязи, там дружка твоего и подождем.
— Погоди, — остановилась девушка, — давай хоть немножко послушаем!
Нынешний сказитель выглядел благообразно и располагающе: невысокий, в возрасте, но крепенький, хорошо одетый, с набегающей со лба лысиной и узкой, но не редкой, а просто подбритой с боков бородой. Мягкий голос ручьем журчал над толпой, заставляя ее то слаженно охать, то смеяться. Рассказ шел к концу, и уловить его суть Рыска не успела: вокруг захлопали, засвистели, зазвенела медь по доскам, и сказитель, откланявшись, величественно спустился с помоста. Несколько человек бросились ему наперерез, просительно взмахивая веревочками, чтобы завязал по узелку на память. Мальчишка-ученик остался подбирать монеты, торопливо сгребая их в кучу, пока уличные сорванцы не похватали те, что с краев.
— Кто это? — шепотом спросила Рыска у ближайшей женщины.
— Знаменитый странствующий мудрец Невралий, — благоговейно ответила та. — Он знает одиннадцать языков, владеет шестью видами оружия и пешком обошел восемь стран! Книги с его творениями хранятся в доме у каждого богача, и любой менестрель почитает за честь сложить песню на его стихи!
— Ой! — восхитилась девушка, глядя на сказителя совсем иным, почти влюбленным взглядом. Надо же, какой великий человек! Не каждому выпадает честь его хотя бы увидеть, а тут — послушать! — Альк, у тебя веревочки нет?
— Попроси, чтоб на косе завязал, — буркнул саврянин, на которого слова горожанки почему-то произвели обратное впечатление, глаза презрительно сощурились мудрецу в спину. — И год не расчесывайся.
— Злой ты, — обиделась девушка. — Завидуешь, наверное.
— Я? Ему?! — неподдельно возмутился Альк. — Чему тут завидовать-то — бороде козлиной?
— Уму!
— Борода и то завиднее.
Впрочем, сказитель так и так скрылся в толпе, догонять поздно. Сменять его на помосте никто не спешил, хотя веселая компания парней пыталась выпихнуть туда самого говорливого, но для похабных частушек тот выпил слишком мало, а для приличных — слишком много.
А на Рыску внезапно накатила тоска по хутору — особенно по длинным зимним вечерам, когда батраки и служанки собирались на кухне вокруг стоящей на полу плошки с жиром и поочередно рассказывали байки. Отблески пламени превращали лица в загадочные красно-черные маски, а за спинами шевелились тени, подслушивая и так мастерски воплощая сказочных чудищ, что боязно было обернуться. Однажды кот уронил прислоненный к печи ухват, так даже Цыка заорал от страха: Рыска как раз про медведя-оборотня рассказывала.
— На, подержи! — Девушка сунула Альку кулек с недоеденными орехами, ухватилась за край помоста и легко на него вспрыгнула. Чья-то сильная нахальная рука успела пихнуть ее под зад, больше помешав, чем подсадив. Рыска поспешно выпрямилась и развернулась, но кто это был, так и не поняла.
На новую сказительницу тут же уставились сотни глаз — одни с интересом, другие недоверчиво. Некоторые, особенно мужчины, разочарованно разворачивались и отходили, даже не дождавшись начала: ну что эта девчушка-простушка им рассказать может? Бабские истории только бабам и интересны, про любовь там или злую свекруху…
Смотрел и Альк, метко кидая в рот орехи из ее кулька. «Пока я тут стоять буду, все сожрет!» — мелькнуло в голове у Рыски, но тут же напрочь вылетело. Парни, которых она опередила, громко перебрасывались шуточками, от которых начинали хихикать и окружающие. Девушки-ровесницы глядели ободряюще, шикая на дружков. Что же им рассказать-то? Рыска торопливо перебрала в памяти свои лучшие байки. Страшные и печальные, пожалуй, не стоит — не то у людей настроение. Надо что-нибудь веселенькое и всем — а не только хуторянам — понятное…
Тут Рыска заметила девочку лет семи, прижавшуюся к самому помосту и росточком едва ли с него. Бедно, но чистенько одетая, гладко причесанная, а на конопатой, обращенной к сказительнице мордашке такое восхищение, что грех обмануть ожидания.
— В одной… — Рыска сразу поняла, что говорить надо намного громче, почти кричать. — В одной маленькой веске жила-была девочка, круглая сирота…
Толпа притихла, как дикий зверь, завороженный человеческим голосом. Можно было уже не так рвать глотку, изобразить и хрипатое лесное чудище, и визгливую бабу…
Первой шутке сдержанно улыбнулись, вторая заслужила несколько смешков, а потом словно снежный ком с горки сорвался. Чем охотнее отзывались на байку люди, тем искусней становилась рассказчица. Обилие народа уже не смущало — напротив, наполняло вдохновением, как птичьи крылья ветром. Рыска больше не стояла столбом: махала воображаемым мечом, скакала по помосту за корову, «чаровала» скрюченными пальцами за злого колдуна и за него же падала на колени, моля добру девицу не убивать его, почти совсем раскаявшегося…
Тем временем великий мудрец — видать, привлеченный громовым хохотом — вернулся и встал у помоста, внимательно слушая. Вокруг него тут же образовался почтительный кружок.
— …и вернулась она домой с победой. — Девушка закончила и выпрямилась, переводя дыхание и убирая с мокрого лба выбившиеся из косы и налипшие прядки.
Восторженный рев толпы стал Рыске лучшей — но не единственной наградой. Не успели отзвучать хлопки, крики и свисты, как по помосту застучали монетки. Одна подлетела к самым ногам сказительницы, и девушка, нагнувшись, подобрала ее и сжала в кулаке. Вот оно счастье — получать деньги за то, что умеешь и любишь больше всего!
Кто-то швырнул и тухлое яйцо, расквасившееся о доски и запачкавшее несколько монет, но это почти не омрачило Рыскиного торжества. Жар, невесть когда присоединившийся к зрителям, расторопно стянул шапку и начал собирать в нее выручку. Даже из яичной лужи не побрезговал вытащить.
— Еще, еще! — одобрительно орали вокруг. — Что там дальше с девкой было-то? А корова так и ускакала?
Воодушевленная Рыска не прочь была продолжить, но тут на помост степенно, по ступенькам, поднялся мудрец Невралий. Зорко осмотрелся, гася шум, как ворвань волны, и мягко, по-отечески обратился к благоговейно уставившейся на него девушке:
— Очень, очень похвально, милая. Язык у тебя хорошо подвешен, да и история забавная, необычная. У тебя определенно есть дар сказительницы, и немалый…
Рыска зарделась, чувствуя себя так, будто сама Хольга спустилась с небес, дабы похвалить ее за праведную жизнь.
— …поэтому мне больно глядеть, как ты растрачиваешь его впустую, — со вздохом закончил мудрец.
— Где ж впустую? — опешила девушка. — Вон как мне хлопали! Боль… Не меньше, чем вам, — деликатно поправилась она.
— Верно — потому что ты говорила то, что они хотели услышать, — грустно укорил мудрец. — Шуточки, прибауточки, герои даже перед боем друг друга поддразнивают… Пена на волнах истины.
Рыска по-прежнему ничего не понимала.
— А разве это плохо? Мне нравится веселить людей, им нравится смеяться, все довольны…
— Девочка! — в праведном возмущении воздел руки сказитель. — Свинья тоже довольна, когда ей чешут пузо. Людей же надо не развлекать, а увлекать! Пробуждать их разум, заставлять задумываться о вечном, просвещать и прививать мораль!
— Но это же была сказка, — растерянно пробормотала Рыска. — Разве она не может быть просто доброй и веселой, чтоб люди хоть ненадолго забыли о своих бедах?
— Настоящий мастер, — мудрец нравоучительно поднял палец, — не должен растрачивать талант на такую ерунду. Если ты не будешь работать над собой, он уйдет, как вода сквозь пальцы, оставив в горсти только избитые шуточки, над которыми не станут смеяться даже самые преданные в прошлом слушатели… И тогда ты наконец захочешь сотворить истинный шедевр красноречия, но уже не сумеешь и с горя повесишься на вожжах в коровнике.
Рыске показалось, что ее щеки превратились в два угля, пышущие жаром на три шага вперед. Как это — ерунда?! Да она в детстве только такими сказками от «вожжей» и спасалась! Девушка хотела возразить, даже слова половчее друг к другу в уме пригнала, но тут мудрец все с той же благожелательной улыбочкой ткнул пальцем в монетку, которую Рыска безостановочно крутила в пальцах, и заметил:
— А ты нервничаешь, девочка! Значит, сама чувствуешь, что неправа.
Это было так подло и обидно, что ответная речь застряла у Рыски в горле, а взамен из глаз брызнули слезы. Ну конечно, она нервничает: незнакомый город, первое в жизни выступление, беседа с таким великим и уважаемым человеком… Но какое отношение это имеет к предмету спора?! А вокруг ехидно захихикала толпа — та самая, что минуту назад так горячо ей рукоплескала. И начала поддакивать: верно-верно, куда тебе, весковой синичке, до благородного журавля. Самодовольное лицо мудреца поплыло у Рыски перед глазами, в ушах зазвенело.
Доски под ногами дрогнули: на помост вскочил еще один человек. Подошел к Рыске со спины, вежливо оттеснил ее в сторону и, широкой улыбкой призвав собеседника к вниманию, выдал длинную витиеватую фразу на саврянском языке.
Похоже, оный входил в число известных мудрецу одиннадцати, ибо сказитель потрясенно разинул рот, но им не воспользовался.
Альк улыбнулся ему еще раз, отвесил ироничный поклон и, ухватив девушку под локоть, свел с помоста и потащил сквозь толпу. Вслед им понесся многоголосый гогот, но над кем — непонятно.
— Что ты ему сказал? — Рыска неуверенно упиралась и оглядывалась, но саврянин неумолимо тянул ее прочь с площади.
— Да так, всего понемножку. О прелестях юной самки коровы, резвящейся на весеннем лугу после сытного обеда. О долгом и извилистом пути, который, несомненно, приведет уважаемого собеседника к исполнению его тайной мечты. О совершенстве ствола тополя, чья форма идеально подходит для…
— Альк!!! — наконец осенило Рыску. — Ты что, обложил мудреца матом?!
— Вообще-то я собирался оттягать его за бороду, — с сожалением признался саврянин, — но ради праздника решил проявить вежливость и тактичность.
— Ты с ума сошел! — Рыска остановилась. Альк — нет, и теперь девушка ехала башмаками по гладкой брусчатке, как волокуша за волом. — Это же великий мыслитель, он старше и мудрее нас, вместе взятых!
Саврянин жалостливо покосился на спутницу:
— Рыска! Этот тип мудрее тебя лишь потому, что лучше треплет языком! А нес он полную чушь, облекая ее в красивые выспренние слова.
— Мы должны вернуться и извиниться! — настаивала девушка. Она даже попыталась сесть на землю, но оказалось, что ткань штанов скользит еще лучше, а протирается в разы быстрее. К тому же саврянину одобрительно засвистели и заорали из окон какие-то пьянчуги: «Так ее, потаскушку! Ишь строптивая какая попалась!»
— Мы? — Альк, мерзавец, показал им победно согнутую руку.
— Хотя бы я!
— Чтобы он снова начал над тобой издеваться?
— Слово нужно побеждать словом, а не кулаком!
— А я что сделал?
— Я имею в виду — мудрым словом!
Переулки надежно погребли вид на площадь, и Альк наконец остановился, выпустил Рыскино запястье.
— Мудрость рождается в споре равных, а это было избиение младенца, да еще на потеху публике. Такие велеречивые узлы безнадежно распутывать, их можно только хорошенько рубануть.
— Но толпа…
— Что — толпа? Она как ребенок: тянется за цветастым фантиком, даже если внутри полное дерьмо. Ручаюсь — девять из десяти слушателей вообще не поняли, о чем вещал этот «мудрец», но им очень хотелось показаться умными.
Рыска понурилась, чувствуя себя выжатой, как виноградный жмых — одни царапучие семечки да горькие шкурки. Сок же остался там, на площади, жадно выпитый толпой.
— Зря я вообще туда полезла… — пробормотала она.
— Да ладно, — отмахнулся Альк, — я тоже постоял, послушал. Здорово треплешься, тебе бы в балагане выступать. Надеюсь, твой дружок успел прихватить шапку? Там вроде даже серебро блестело.
— Тебе правда понравилось? — недоверчиво встрепенулась Рыска. — А мудрец сказал…
Саврянин фыркнул:
— Еще бы, он ведь тоже в шапку заглянул. Которая могла бы быть его. Выбрось из головы, у тебя там и так мало места для умных мыслей.
Тут Рыску с Альком наконец догнал Жар — он действительно задержался, собирая монеты, а потом еще прохожих пришлось расспрашивать, куда саврянин с девицей пошли.
— Там до сих пор потеха, — с гнусным хихиканьем сообщил вор. — Мудрец принялся какой-то стих читать, прочувственный — аж зубы сводит. А в толпе нет-нет да как захохочут! Сказитель-то улыбается, едко отшучивается, а глаза злые-презлые.
Рыска до конца так и не успокоилась, но повеселела. Особенно когда Жар торжественно вручил ей шапку с деньгами.
— Может, вправду сказительницей заделаться, а? Мне понравилось! И доходно так, оказывается…
— Если бы, — разочаровал ее Жар. — Сегодня праздник, вот толпа и собралась, веселая да щедрая. А ежели каждый день тут байки травить, то хорошо если десяток человек остановится. К тому же тогда помост выкупать придется, а еще стражникам платить, чтоб пьянь и дураков гоняли… Ну его к Сашию!
— А это что? — возмутилась девушка, указывая на по-прежнему болтающуюся у Жара за спиной гитару.
— А? — Вор крутанулся, решив, что Рыска заметила кого-то позади. Злосчастная покража мотнулась вместе с ним. — Ах это… Слушай, совсем про нее забыл! Ничего, в следующий раз отдам.
— А вдруг мы этих цыган больше не встретим?!
«Вот и прекрасно», — читалось в глазах Жара.
— А я купца нашего нашел! — поспешил сообщить он. — Ну то есть узнал, где он живет. Тут недалеко, даже коров можно не забирать. Идем?
— Ага, — согласилась Рыска, покосившись на Алька. Саврянин резко помрачнел, но, не сказав ни слова, развернулся в указанную вором сторону.
Идти действительно пришлось недолго, десять щепок и два поворота, однако на месте кредиторов поджидало разочарование: дверь скобяной лавки была заперта на висячий замок, даже стучаться нет смысла.
— А это точно его дом? — усомнилась Рыска.
— Точно-точно, сказали — над лавкой живет, вход один. — Друг так обиженно уставился на замок, словно лично у него, Жара, с Матюхой было уговорено о встрече, а тот подвел.
— Да он, наверное, на заячьи бои подался, — сообщила не в меру любопытная и болтливая соседка, вытряхивающая половик из чердачного окна дома напротив. — Раньше полуночи не вернется.
— Полуночи?! — изумился-возмутился Жар. — Чего там столько времени делать-то, сейчас же только-только за полдень перевалило?
— Ну так вначале на гулянье, оттуда на боевище, а потом в кормильню, горе заливать, — пояснила горожанка и так взмахнула плотной тряпкой, что Рыску обсыпало песчинками, а на вора свалился дохлый таракан.
— Горе?
Женщина рассмеялась, втянула половик назад в окошко.
— Так он же невезучий, как первый блин, вечно не на того ставит!
— Невезучий купец? — подняв брови, пробормотал Жар. — Это что-то новенькое.
— Про торговлю ничего не скажу, вроде гладко идет, — признала соседка. — А с зайцами этими у него ну никак не складывается, хоть он их всех по кличкам и в морды знает. В этом году вообще решил свою зайчатню завести, заказал полдюжины аж в самом Шипоне, отдельного слугу клетки чистить нанял…
— Ага, спасибо, тетушка! — Про зайцев Жару было уже неинтересно. А вот страсть купца к ставкам сильно обеспокоила — вор знавал случаи, когда на таких боях спускались целые состояния. Особенно если своего зверя выставляешь, считая его лучшим из лучших. Надо ловить должника, покуда не проигрался в пух и прах! — А где то боевище?
— Да вон туда, под горочку и до самого канала. — Соседка захлопнула окно.
— Ой, а я никогда заячьих боев не видела! — округлила глаза Рыска. — Это как?
— Вот заодно и посмотришь. — Жар поправил шапку, покосился на Алька. Саврянин подозрительно вглядывался в узкий переулок, затемненный общей крышей между домами. Даже несколько шагов к нему сделал. — Чего там?
Из тени, будто отвечая на вопрос Жара, выбежали две крысы, большая и поменьше. Без видимой цели покрутились по мостовой и шмыгнули обратно.
— Ничего, — отвернулся от переулка Альк. — Уже ничего.

ГЛАВА 3

Крысы обожают зрелища и, если в доме происходит что-то необычное, непременно выглядывают из нор.
Там же

Заячьи бои, оказывается, начинались только с темнотой, когда зайцы входили в полную силу. До этого на боевище шло обычное гулянье, и в шатер с клетками стража никого, кроме хозяев, не пускала. Жар немного послонялся рядом, отлавливая всех выходящих, и выяснил, что Матюхи внутри нет, его зайцев — тоже и с утра купца никто не видал. Впрочем, все уверяли, что Матюха вот-вот непременно придет, без него ни одни бои не обходятся, тем более — главные ежегодные.
Но прошло две лучины, а купец-зайцелюб так и не появился.
— Может, он нарочно прячется? — с досадой предположил Жар.
— Откуда ему про нас знать-то? — удивилась Рыска.
— А если дедок нашего крыса, — вор зыркнул на Алька, — успел его оповестить?
— Тогда бы Матюха сам меня искал, — отгавкнулся саврянин. — Чтобы общине заложить.
— Так, может, мы с ним и разминаемся весь день?
— Не дури голову. На кой приплетать купца, если за нами и без того путник тащится?
— Отстал же вроде… — неуверенно напомнила Рыска.
— Этот — не отстанет, — зло бросил Альк.
— А что тогда делать? — Девушка не уточнила с кем — купцом или путником, и саврянин выбрал ответ на свое усмотрение:
— Подождем начала боев. От них, судя по слухам, Матюху только смерть удержит.
— А может, попробуем еще погулять, поискать его? — Рыска устала, но какое-то неясное беспокойство мешало ей согласиться с Альком. После разговора с мудрецом никак не успокоится, что ли?
— В этой каше? — фыркнул саврянин, обводя рукой заполоненные людьми улицы. — Мы даже не знаем, как он выглядит.
Жар промолчал, признавая его правоту, и Рыска тоже сдалась. Найти свободные места в кормильне в разгар праздника было не легче, чем беглого купца, и пришлось устроиться просто под стенкой дома, как последним бродягам. Впрочем, таких сегодня было много, даже стража смирилась и не гоняла. Стоило Жару попасть в тенек и вытянуть усталые ноги, как он начал задремывать, клонясь головой к Альку на плечо. Саврянин зло отпихнул его раз, другой, потом не выдержал и пересел по другую сторону от Рыски. Жар тут же сполз окончательно, уютно устроившись щекой у подруги на коленях. Девушка шутливо потрепала его по пыльным кудрям, спящий друг расплылся в улыбке, чмокнул губами и пробормотал что-то отнюдь не братское. Рыска смущенно отдернула руку, хотя обращался Жар явно не к ней.
Идущие мимо люди их словно не замечали, только какой-то оборванец запнулся об Алькову ногу и в сердцах бросил что-то насчет падали и саврян. Альк лениво смерил его взглядом — этого хватило. Жара потихоньку шла на спад, сверху, из ящика на подоконнике, доносился одуряющий аромат каких-то цветов, легкое похрапывание друга действовало убаюкивающе, и вскоре девушка тоже начала клевать носом.

* * *

Темнело. Еще лучина — и неясно будет, где тут полено, а где его тень. Цыка поставил на колоду очередной чурбачок, но рубить не спешил. Утер щекочущий брови пот, потянулся, не выпуская из рук топора, и чуть не уронил его на ногу. Вечно так: покуда работаешь — никто твоего старания не видит, а едва улучишь щепочку передохнуть — хозяин тут как тут!
Но на сей раз Сурок не кинулся браниться, даже улыбнулся ласково и рукой махнул: мол, умаялся, труженик, сядь передохни! А я тебя беседой развлеку.
Садиться батрак не стал — постеснялся. Только топор в чурбак воткнул, задом чуя: что-то тут неладно. С Рыскиного бегства уже неделя прошла, а хозяин никак не мог простить Цыке с Михом, что упустили девчонку. Вначале грозился вообще без платы выгнать, потом вроде поостыл, но все равно отравлял жизнь, придираясь по каждой ерунде. Миху-то как с гуся вода, а у Цыки жена беременная, дом недостроенный, сейчас ругаться с Сурком ну никак нельзя, надо хоть до зимы доработать.
— Дружок твой уже к отъезду готовится, — кашлянув, начал хозяин.
— Ага, — осторожно поддакнул батрак. Еще как готовится: прихватил кувшин ледяного вина и утопал в веску к девкам, чтобы душу напоследок отвести. Даже Муха ворчать не посмела — последний же денек вольной жизни, а как оно дальше обернется, неведомо. Гонец с тсецами и путниками дождались конца жеребьевки, записали имена «везунчиков» и уехали, велев добираться в Макополь своим ходом и быть там не позже завтрашнего вечера. Назад поедут — проверят.
— А мои бабы во-о-оют, — вздохнул Сурок, присаживаясь на лавочку под стеной. — Мол, на кого ты нас, кормилец-поилец…
Цыка промычал что-то согласно-сочувственное. Жена с женкой, узнав о постигшем их горе, действительно подняли крик: дурак, пень бородатый, почему сразу с весчанами не договорился?! Небось посулил бы каждому по полсребра, чтоб без него тянули, — с радостью бы согласились! Нет, пустил дело на волю Сашия, потащился с путником советоваться, выгоды искать — а в итоге все потерял!
— Экая глупость, — продолжал Сурок, распаляясь, — хозяина хутора на тсарскую стройку отправлять! Да тсарь больше налогу с прибыли недополучит, чем на моем черном труде заработает! Чтоб я камни на старости лет ворочал, позор!
— Так вас небось командовать поставят, — льстиво предположил батрак.
— Да на бычий корень оно мне! — выругался хозяин. — У меня сенокос на носу, пруд копать надо, скот клеймить и разбирать, что на племя, а что на продажу! А если тсарь нас там до морозов мурыжить будет, это ж вообще развал хутору… — Сурок поерзал на скамеечке, вперил в работника тяжелый взгляд и уже без обиняков предложил: — Слышь, Цыка, пошел бы ты вместо меня, а?
— Да ты что, хозяин, Фесське ж моей рожать через месяц! — растерялся батрак. — Как я ее брошу?
— Тю, эти бабы как кошки, — махнул рукой Сурок. — Родит, никуда не денется. Я ей лучшую шептуху в округе позову. Зато вернешься с прибытком.
— С чего бы это? — не понял Цыка. Тсарь на деньги скуп, хорошо если по паре медек в день заплатит, а то и вовсе зажмет, скажет: на благо государства. Поди возрази — сразу изменником родины объявят, тогда хоть бы вообще домой вернуться.
— Так я ж тебя не так прошу, а по-хорошему! — появственней намекнул Сурок. — Будет твоему первенцу подарок: овечка молоденькая, тонкорунная.
— Да нам вроде как от вески ярку обещали, — почесал затылок Цыка, старательно отводя взгляд. Разговор здорово его тяготил: и отказывать хозяину неловко, и ох как не хочется куда-то уезжать. Избу доделывать надо, жена опять же вот-вот…
— Тогда барашка в пару, — продолжал соблазнять хуторянин. — По весне уже с приплодом будете.
— Да ее в общем стаде и так оседлают…
Сурок и не рассчитывал дешево отделаться — но торги следует начинать с заведомо малой суммы, тем ощутимей будет разница с серьезным предложением. К тому же, чем Саший не шутит, порой находятся дураки, которые даже на гнутую медьку соглашаются.
— А теленка — хочешь?
— Да ты нам и так две… — Батрак настороженно глянул на хозяина. Не сумел купить — так теперь начнет грозить, что заработанное не отдаст? Пусть только попробует, тогда Цыка точно не поленится до города дойти, к судье. Сурково-то имя в тсецкие бумаги вписано, не отопрешься!
Но хозяин это тоже прекрасно понимал.
— Ну надо же — все у них есть! Счастливые, — в шутку позавидовал он. — Только деньги-то — их ведь много не бывает. Вечно на что-то нужны — то корове новый хомут, то бабе платье, то ребенку пряник. Давай, покуда ты там за меня работаешь, я тебе как себе и платить буду? По сребру в день, а?
Цыка медленно присел на край колоды. Сурку удалось-таки его огорошить. Положим, в день хозяин зарабатывал далеко не один сребр, но это все равно было в двадцать раз больше того, что платили батраку. Если подумать, что тут такого страшного? Ходят же весковые мужики на заработки, плоты вон гоняют, лес за рекой рубят. Чем тсарская стройка хуже? Жена вот только… ну другие же бабы как-то справляются!
— Так… это… — кашлянул он. — Записано ж: Колай, Мих и Викий.
— А кто узнает? Скажешь, что ты этот самый Викий и есть, — заухмылялся Сурок, поняв, что рыбка заглотила крючок — осталось только осторожно подтянуть к берегу.
— Колай с Михом знают.
— Это уж моя забота — память им замутить. Так что, договорились?
— Ну… вообще-то… можно, конечно, только…
— Вот и отлично. — Сурок встал, довольно похлопал батрака по плечу и ушел в избу.
Цыка машинально взялся за ручку топора, расшатал его и выдернул из колоды. Поглядел на полено, поглядел на небо, где уже проклевывались звезды, плюнул и снова засадил.
Надо теперь как-то с Фессей объясняться. Вот дуры-бабы, ради них же стараешься, и все равно — слезы, упреки… Пойти, что ль, Миха догнать, покуда тот все вино не вылакал?

* * *

Рыска проснулась первой, не сразу поняв, где находится и какое сейчас время суток. То ли смеркалось, то ли светало, ныли спина и затекшая шея, а левое плечо вообще онемело от лежащей на нем тяжести. Девушка возмущенно трепыхнулась, и Альк, мигом очнувшись, выпрямился. Потер щеку, на которой четко отпечатался рубчик Рыскиного воротника.
Улица почти опустела, даже побирушки и бродячие псы исчезли. Редкие прохожие — все в одну сторону — распугивали сизые клубочки пыли; те откатывались к стенам, будто сдутые ветром, но, стоило человеку пройти, снова начинали сновать по мостовой, подбирая насеянные толпой орехи, семечки и пирожные крошки.
«Да это же…» Девушка с писком поджала ноги.
— Ты чего? — недоуменно покосился на нее Альк. Один из «клубков» как раз обнюхивал его пятку, но саврянин лишь досадливо дрыгнул ногой, шуганув нахала.
— Кры-ы-ысы!
— И что с того? Отвыкла за три дня?
— Их много, и я с ними незнакома!
— Надо же, нашлась дама из высшего света, — ухмыльнулся саврянин. — Что, представить вас друг другу по дворцовому этикету?
— Да ну тебя! — набычилась Рыска.
— Это еще немного, — проснулся и Жар. Сел, смачно потянулся. — И мелкие, тьфу. В макопольских подворотнях порой не знаешь, куда ногу поставить, чтоб не на хвост; сбегаются к отбросам, как тараканы. Тут-то чистенько, жиреть им не с чего…
— Вот и хорошо! — Освобожденная девушка вскочила, навсегда зарекшись жить в Макополе. Крысы шарахнулись, но не слишком убедительно. Как будто из вежливости.
Мужчины тоже поднялись, осмотрелись. Гулянье стекло за мост, к боевищу — теперь пели и шумели там. В окнах реденько горели огоньки — домой вернулись только женщины с маленькими детьми да старики, которым сон уже дороже ночных забав.
— Началось? — прислушался Жар.
— Нет еще, — машинально отозвался саврянин. — Двадцать три к одному.
Рыска тоже была уверена, что можно не спешить, но такая точность показалась ей настоящим волшебством.
— Расскажи, как ты это считаешь? — пристала она к Альку уже по дороге к боевищу. Даже вперед забежала, с надеждой заглядывая саврянину в лицо.
Тихий теплый вечер настраивал на благодушный лад, на Алька и то подействовало.
— На чем вы там в веске гадаете? — ворчливо спросил он, как коровий лекарь, которого попросили осмотреть прихворнувшую курицу.
— На рыбьей ветле, — с готовностью сообщила девушка, — на горошинах еще цветных, желтых и зеленых.
— Ну вот представь, что на столе перед тобой лежат две горошины. Желтая — вероятность, зеленая — противоположность.
Рыска хотела спросить, почему именно на столе — неужто ладони мало? — но побоялась разозлить Алька глупым вопросом. Задала более важный:
— А если вероятностей несколько?
— Все рассматривают поочередно, такими вот парами. Необходимо сосредоточится на том, что ты пытаешься угадать, и соотнести это с горошинами. Если совместятся — вероятность события один к одному.
— А если нет?
— Представляешь три горошины, одну желтую и две зеленые. Или две желтые и одну зеленую, если чувствуешь, что вероятность больше противоположности. И так до победного.
— Но их же целая тыща может быть! — изумилась Рыска. Так вот зачем целый стол!
— Больше сотни обычно не считают, и так ясно — пустышка.
— Так ведь пока даже сотню напредставляешь, полдня пройдет!
— Это поначалу. Потом оно машинальным становится, как любой навык, сразу нужное количество перед глазами встает. Хм… — Саврянин заметил кое-что интересное, подошел поближе.
В темном проулке-тупичке стояло невысокое, рукой до крыши достать, строеньице. На двери висела табличка: «Вход — 1 медька», а под ней виднелась щель хитрого стального устройства, отпирающего замок только после брошенной туда монетки. Несмотря на более чем приличный и недавний вид постройки, запах она источала убойный — не иначе как горожане таким незамысловатым способом выражали протест против нововведения.
— Ринтарцы, — брезгливо поморщился Альк. — Темный, бескультурный народ! Ты погляди, как наместник для них расстарался: внутри же небось и приступочки удобные сделаны, и пол каменной плиткой выложен, и подвяленные лопушки на подносе лежат. Цивилизация! А горожане, чтоб их, такое начинание опаскудили…
Саврянин обошел платный сортир по кругу, воровато косясь по сторонам, чтобы в итоге пристроиться у самого неприметного с улицы угла.
— Ты что делаешь?! — Рыска едва успела отвернуться. За спиной громко зажурчало. — А кто только что рассуждал о темноте и бескультурье?!
— Я-а-а-а… — блаженно отозвался Альк. — Но монеты мне жалко, а в этом месте город все равно уже испорчен. Так что лепту в поддержании уличной чистоты это строеньице определенно внесло!
«Хорошо еще, что ему живот от пирога и орехов не прихватило, — сердито подумала Рыска. — После трехдневной голодухи-то».
— Жар, слушай… Жар?
Друг куда-то исчез. Журчание, почти сошедшее на нет, возобновилось с новой силой. Судя по бурному издевательскому перешептыванию за сортиром, спутники улучили момент и померились-таки и теперь спорили насчет результатов.
Рыска покачала головой и назло бесстыдникам кинула медьку в щель. Замок мелодично тренькнул, дверь приоткрылась. Девушка сунулась внутрь, но тут же зажала нос и поспешила ее захлопнуть. Альк недооценил мстительность горожан. Некоторые из них не пожалели монет, дабы изгадить оплот чистоты и изнутри.
— Стража идет! — припугнула Рыска.
— Врешь, — презрительно отозвался белокосый, но из-за сортира спорщики все-таки вышли, с разных сторон, на ходу затягивая пояса.
В темноте боевище выглядело совсем иначе, ибо темноты как таковой не было: площадь освещали сотни факелов, чад от которых сползся в низкое черное облако. Клетки с зайцами вынесли из шатра и расставили в рядочек, вдоль них прохаживались зрители, выбирая возможного победителя. Неподалеку принимали ставки — солидно, под охраной, выдавая расписку даже на одну принятую медьку. Там стояла немаленькая очередь, но еще горячее люди бились об заклад между собой, мальчишки и те на плюшку против кренделя спорили.
Рыска, как самая худенькая в компании, первой протолкалась к клеткам, заглянула. Внутри поодиночке сидели бойцовские зайцы: матерые, большеголовые, полосатые, с вислыми, как у овец, ушами. То один, то другой принимался грозно хрюкать и топать задними лапами. Остальные тут же подхватывали, и ящики начинали вразнобой трястись. Хозяева, присев на корточки, сюсюкались с грозными зверями, гладили через решетку, успокаивали.
— Шипонская порода, — благоговейно шептались знатоки за Рыскиной спиной. — Драчливые — жуть! В прошлый раз чуть разнимающего не загрызли.
В самой большой клетке вальяжно лежал на охапке сена прошлогодний чемпион, черно-кремовый Лучик. Широкий лоб прорезала ложбинка, говорящая о чистоте породы и крепости черепа. Кокетливая синяя ленточка на шее только подчеркивала бугрящиеся подле нее мышцы. Заяц презрительно игнорировал тсарящую вокруг него суету, и только свирепо шевелящийся нос говорил о готовности рвать и метать.
Позади продолжали шушукаться, и Рыска узнала, что по весне, когда шипонские зайцы токуют, в лесу нередко находят задранных ими волков.
— Матюха появился? — Жар поймал за рукав уже знакомого зайцеводца.
— Не-а, — чуток растерянно ответил тот. — Странно, он на той неделе три дня за мной хвостом ходил, чтоб я его зайцев оценил… самому уже любопытно стало, что ж он в том Шипоне прикупил.
— Ага, — поддержала его сидящая на клетке дочка, смуглая шустрая худышка. — Говорил, что одного даже выставлять будет. Ой! Лучик, не балуй!
Сидящему в клетке зайцу надоели ноги в сапожках, мельтешащие перед решеткой, и он больше из любопытства, чем всерьез прихватил девчонку за пятку — к счастью, из толстой жесткой кожи.
Зайца отцепили как раз вовремя: низкий и гулкий звук дудука (более резкий инструмент мог напугать нервных животных) возвестил о начале состязаний.
— Крысий купец, — разозлился Жар. — Куда он запропастился? Зайцы его сожрали, что ли?
— Да вы что! — возмутился зайцеводец, отрываясь от разглядывания дырок в сапоге. — Это же милейшие звери, если нарочно не дразнить! К тому же мяса им нельзя — понос проберет! Погладить хотите?
Лучик облизнулся, смешно, поочередно двинув половинками верхней раздвоенной губы. Язычок был узкий и розовый, зубы — длинные, похожие на крысиные, только посветлее и пошире.
— Нет, спасибо! — Рыска попятилась, и ее тут же вовлекло в общий поток: толпа отхлынула от клеток, устремившись к шестиугольным площадкам, огороженным невысокими, по пояс, заборчиками. Распорядитель боев громко объявлял, какую пару зайцев куда сажают. Каждому игроку хотелось, разумеется, взглянуть на поединок «своего» бойца, так что в толпе возникли завихрения, одно из которых на диво удачно прижало Рыску со спутниками прямо к заборчику.
— Ты на кого ставила, красотка? — прицепился к девушке какой-то забулдыга с алчным взглядом и пачкой расписок в судорожно стиснутом кулаке.
— Ни на кого. — От мужика разило несвежим потом, и Рыска попыталась от него отодвинуться, но проще было в землю закопаться — так тесно стояли люди.
— А хошь, посоветую?
— Не хочет. — Жар, стоящий за Рыскиной спиной, решительно всунул руку между подругой и забулдыгой, хоть так их разгородив.
Мужик понял, что «тележка при быке», отвернулся и начал цепляться к кому-то справа.
— Кстати, могли бы пару монет поставить, раз уж все равно здесь. — Жар панибратски ткнул Алька локтем в бок: — Ну, на которого, везунчик?
— Закатай губу, шулер, — прошипел саврянин, отбивая его локоть своим. — Ты что, не знаешь, что на таких состязаниях всегда пара переодетых путников околачивается? Сами зайцеводцы скидываются и приглашают, просто постоять. Нет у нас здесь дара. Только случайная удача, как у прочих игроков.
— Сдается мне, что вас чаще не работать нанимают, а друг другу мешать, — разочарованно заметил Жар.
Альк сердито блеснул глазами:
— Сторожей тоже только из-за воров держат.
— Но чтоб сторожей из-за сторожей?!
— А как рать из-за рати? — подобрал более удачный пример саврянин. — Чуть шпионы донесут, что у противника на одну катапульту больше, — надо срочно и себе достраивать…
Тут на боевище запустили зайцев, и разговор оборвался.
Выпущенные из темных ящиков звери пару щепок удивленно моргали, застыв на месте и давая зрителям себя разглядеть. Один был чуть больше и худее, черно-белый, другой рыже-черный, кругленький как колобок. Рыске он сразу приглянулся, особенно когда девушка услышала, что его противника зовут Шошка. Черно-белый тут же оправдал свое прозвище, первым бросившись на врага. Тот в последний миг подпрыгнул, и зайцы схлестнулись грудь в грудь, сцепились и волчком закружились в жестоком танце. Над площадкой поднялись клоки шерсти. Толпа орала как бешеная, подбадривая любимцев. Зайцы безмолвствовали, остервенело вгрызаясь друг другу в морды. На заборчик брызнуло первой кровью, еще больше опьяняя зрителей.
Рыска поняла, что это зрелище ей совершенно не нравится, но деваться было некуда. Разве что вперед, к зайцам. Девушка обернулась, ища поддержки у друга, но тот азартно вопил и улюлюкал, выбрав в победители черно-белого. Альк смотрел спокойно: руки сложены на груди, губы загадочно искривлены — не то улыбка, не то просто оценивает шансы обоих. Прям-таки Саший, любующийся, как дерутся стравленные им соседи.
Пришлось глядеть дальше.
Вскоре стало ясно, что черно-белый берет верх. На воле рыжий сдался бы и пустился наутек, но тут ему деваться было некуда, и биться пришлось уже не за первенство — за жизнь. Разнимающий поднял ведро с водой, но пока медлил — бывало, что совсем сложивший уши заяц неожиданно воспревал и задавал врагу взбучку похлеще полученной.
Рыска стиснула кулаки. Это не бой, а бойня какая-то! А тут еще хозяйка Шошки, худая противная тетка с горячечно блестящими глазами, перегнулась через край ограды и визжит:
— Давай добивай его, малыш!
Ладони защипало. Рыска помнила, что сказал Альк — дар тут бессилен, — но почему бы не помечтать? Вот сейчас рыжий ка-а-ак вырвется, ка-а-ак даст врагу затрещину, чтобы кубарем покатился, а потом подпрыгнет — и противную тетку за нос…
Девушка чуть откинулась назад, вжавшись спиной в чью-то грудь. Ну давай же, рыженький…
И тут сквозь Рыску словно поток тепла хлынул, сверху вниз, наискосок и вперед. Боевище раздвоилось. Рыжий заяц лежал окровавленной тряпкой — и одновременно кругами гонял противника вдоль заборчика, и эта картинка все крепла, оттягивала в себя краски, становясь единственной…
А потом что-то так садануло Рыску по затылку, что в глазах у нее потемнело. Девушка качнулась вперед, судорожно вцепилась в край заборчика, но это только навредило — от следующего тычка она не просто свалилась в загон, а с переворотом на спину.
— Ай!!
— И-и-и, девку зайцы рву-у-ут!!! — тут же заголосила какая-то баба с богатым воображением.
— Человек упал!
— Разнима-а-ай!
На Рыскино счастье, перепуганные зайцы тут же расцепились и, отчаянно работая лапами, выкарабкались из-под рухнувшего на них тела. Хозяева изловили их за шкирняки и, поддерживая под зады, вытянули из загородки.
— Эй, девка! — Над распростертой, оцепеневшей, как лягушка, Рыской веночком нависли встревоженные лица. — Ты цела?!
Девушка как раз пыталась это понять. Наверное, все-таки да, хотя копчиком приложилась знатно, и голова гудит.
— Давай вставай! — К Рыске потянулось сразу несколько рук, кто-то вообще перелез через забор, ухватил ее под мышки и рывком поставил на ноги.
Девушка, морщась, потерла затылок — и обнаружила, что большинство людей смотрит не на нее, а куда-то по ту сторону ограды, где идет не учтенная в ставках драка. Жар и Альк сцепились не хуже зайцев, только что зубы в ход не пускали. Судя по тому, что сверху был вор, он ударил первым и без предупреждения. Торжеству Жара вряд ли суждено было длиться долго, но тут разнимающий привычным широким взмахом выплеснул на драчунов не использованную на зайцев воду и грубо заорал:
— А ну живо утихли, придурки! Щас стражу позову!
«Стража» подействовала на Жара лучше воды. Каковой, кстати, на вора пришлась большая часть, зато Альку залило глаза, и ошарашенных противников живо растащили в стороны.
— Щас ты у меня лекаря звать будешь, — пообещал саврянин, раздраженно стряхивая держащие его руки. Над бровью у Алька успела набухнуть шишка, но ладонью он прижимал почему-то нос. — Пустите, идиоты! Не буду я больше об это дерьмо мараться.
Сидящее в луже «дерьмо» попыталось пнуть его ногой, но не достало.
— А что случилось-то? — недоуменно пробормотала Рыска.
— Она еще спрашивает! — возмутился Альк, поворачиваясь к ней и убирая руку от носа. Ничего такого страшного девушка на нем не заметила, весь на месте.
— Он еще возмущается! — Не помогай Жар подруге выбраться из загородки, драка закипела бы по новой.
— Чего, не на того поставили? — сочувственно уточнил забулдыга. — Бывает! Мне тоже раз моя баба насоветовала… С тех пор ее, змеюку, даже близко к боевищу не подпускаю.
— А ну заткни пасть! — одновременно вызверились на него Альк с Жаром.
— Вон отсюда, все трое! — лопнуло терпение у разнимающего. — Не умеете проигрывать, так не играйте!
— Да мы вовсе… — Жар осекся, поняв, что спорить бесполезно. Подхватив Рыску под локоть, парень стал пропихиваться к выходу с площади — благо толпа немного расступилась, пришла в движение: отсмотрев первый бой, люди принялись меняться местами у загончиков.
— Так что произошло-то? — жалобно повторила Рыска, когда им удалось выбраться на широкую пустынную улицу.
— Он тебя ударил. — Жар метнул на Алька ненавидящий взгляд. Бредущий по другой стороне улицы саврянин ответил ему тем же. — Ни с того ни с сего.
— Ни с того?! — аж споткнулся Альк. — Да она меня зажгла!
— Чего-о-о? — Вор поглядел на него, как на сумасшедшего. — Не дымишься вроде.
— «Свечу» зажгла. — Саврянин был так зол, что еще чуть-чуть — и точно дым из ушей повалит. — Эта коза безмозглая потянула из меня дар!
— А тебе жалко? — по инерции огрызнулся вор. Ну дела!
— Нет, что вы, пользуйтесь на здоровье! — издевательски предложил Альк, почти срываясь на крик. — Ерунда какая — будто раскаленную спицу с размаху в нос вбила! Еще чуть-чуть — и кровь хлынула бы!
— Ой… — Рыска так растерялась и виновато ссутулилась, что даже Жар перестал костерить саврянина.
— Зачем ты это сделала, дура? — допытывался Альк, перехватив инициативу. — Ты же даже не ставила!
— Он такой хорошенький бы-ы-ыл, — всхлипнула девушка, чувствуя себя хуже некуда. Выходит, вся эта заваруха из-за нее?! Оба спутника мокрые, злые, побитые, с боевища их выгнали, как теперь купца искать — непонятно…
— Кто?!
— За-а-айчик… ры-ы-ыженький… мне его жалко стало…
— А меня не жалко?!
— Тебя то-о-оже… Я не зна-а-ала… Я неча-а-аянно!
— Так ему и надо, — вмешался Жар, не давая Альку окончательно заклевать подругу. И, повернувшись к саврянину, жестоко добавил: — Ты же крыса. Тебя для этого и создали.
— Для этого?  Чтобы тупоумные весчанки зайцам подсуживали?
— А ты большего и не заслуживаешь! Бить-то зачем было? Девушку?!
— Ты ее вообще к зайцам кинул, — злорадно напомнил Альк.
— Я-а-а?!
— Ну да, это ведь ты ее в спину пихнул, когда драться полез.
Жар смутился — он был уверен, что Рыскино падение тоже на совести саврянина.
— Так я ж нечаянно!
— Вон одна уже воет. Нечаянно.
— Я не во-о-ою-у-у…
Альк напоказ заткнул уши и ускорил шаг.
— Да плюнь ты на него, — попытался ободрить Рыску Жар. — Пусть не прибедняется. Если б он у путника остался, ему б каждый день так доставалось.
Девушку это не утешило. Хороша спасительница — от одного мучителя избавила, чтобы самой измываться! Только пореже.
Саврянин неожиданно замедлил шаг и сместился к середине мостовой. Опустил руки, походка стала мягкой, крадущейся. На улице как будто резко похолодало и потемнело, заставив Рыску теснее прижаться к Жару. Крысы осенними листьями разбегались в стороны, уступая им дорогу. Только — шур-шур-шур…
Дом Матюхи по-прежнему казался нежилым — ни огонька в окошке, ни дымка над трубой.
А самое поганое: на крыльце сидел «старый знакомый», положив на колени путничий меч в ножнах.

ГЛАВА 4

Крысиная схватка свирепа и беспощадна.
Там же

— Ну как, нашли купца? — сочувственно, с живым интересом спросил путник.
— Нет, — наивно призналась Рыска. Альк коротко на нее зыркнул, и девушка в который раз ощутила себя дурочкой.
— Чего тебе здесь надо? — в свою очередь обратился саврянин к «знакомцу».
Между ними, вдоль нижней ступеньки, пробежала здоровенная крыса. Альк ее словно не заметил, путник же с интересом проследил за тварью до виноградной лозы на углу дома. Крысе его внимание очень не понравилось, и остаток пути она отмахала длинными скачками, с разбегу нырнув в листвяную шаль.
— Да так, понадеялся, что вы сюда тоже придете, — с сожалением оторвался от зверька путник. — Хотя вообще-то очень неосмотрительно, Альк. Тут ведь могла быть засада.
— Могла?
Путник демонстративно отложил меч на крыльцо, рядом с собой.
— Я же сказал: мне нужно с тобой поговорить. Пойдем где-нибудь сядем, возьмем пивка…
— Проваливай отсюда.
Путник вздохнул, покачал головой:
— Альк, ты ведешь себя как обиженный мальчишка. Где твоя дипломатическая выдержка, посольская расчетливость? Даже с заведомым врагом следует общаться вежливо — хотя бы в надежде выведать его планы.
— С врагом. Не с предателем.
Путник коротко хохотнул:
— Божиня, что за глупости! А если бы тебя отец ремнем выдрал? Тоже — предательство?
У Алька только жилка сбоку шеи дрогнула.
— Проваливай.
Рыска неожиданно поняла, кого они ей напоминают: двух котов, столкнувшихся в огороде. Оба замерли, вздыбились, глаза выкатили и воют друг на друга. Может, сейчас подерутся, а может, до утра так простоят.
— Давай ты меня хотя бы выслушаешь, а? — мягко предложил путник. — А потом спокойно подумаешь и решишь.
— Я не желаю иметь с тобой никаких дел, даже если речь пойдет о моей жизни, — неумолимо отчеканил Альк.
— А если о… — путник покрутил кистью, подбирая словцо, — виде? Или тебе уже и так хорошо? Приспособился?
— Вполне, — и бровью не повел саврянин. Как будто не он недавно за нос держался и Рыску костерил!
— Я же о тебе забочусь, дурак, — сменил тон путник, и стало ясно, что с Альком их связывает нечто большее, чем простое знакомство. Родство? Старая дружба? — Мне-то как раз проще выполнить задание общины и умыть руки.
— Спасибо, ты обо мне уже позаботился, — язвительно напомнил Альк.
— Я голосовал против.
— Ты должен был мне сказать!
— Нет, — уверенно возразил путник. — И ты бы тоже не сказал.
— Я бы не лгал!
— Альк…
— Вон!
Где-то на крыше завыли коты, настоящие.
— Вот послал Саший наказание… — пробормотал путник, понурившись. — Действительно убить его, что ли?
— Не надо! — вырвалось у Рыски.
— Ага, — поддержал ее Жар. — Дайте хоть купца дождаться, он нам сто златов должен.
Путник оглянулся назад и вверх, на темные окошки:
— Сдается мне, что не дождетесь.
— Почему? — насторожился вор. Прирезал он Матюху, что ли? Или просто велел не путаться под ногами, пока видуны будут выяснять отношения?
— Вот уж чего не знаю — того не знаю, — развел руками путник. — Просто предчувствие. Да вон у подружки своей спроси — ей, поди, тоже не хочется напрасно здесь стоять.
Рыске действительно не хотелось, но из-за дурного соседства, а не предчувствия. После знакомства с макопольским путником она опасалась их не меньше, чем Жар — стражи, Хотя этот вроде ничего, человек как человек. Лицо усталое, голос доверительный.
— Говорю же, пойдемте в кормильню, — продолжал соблазнять он. — Есть тут поблизости хорошее местечко, поросятину по настоящему чуринскому рецепту готовят, в лимонной карамели. Я угощаю.
Вор сглотнул слюну, но Рыска продолжала глядеть исподлобья, наполовину прячась за Жара. Пытается подольститься к саврянину через его спутников? Это он зря, Альк же сказал, что они ему не друзья…
— Не разговаривайте с ним, — тем не менее достаточно ревниво одернул белокосый. — Этот тип ничего не делает и не дает просто так.
— А сам-то?! — праведно возмутился путник.
Но у Алька сегодня и без того выдался тяжелый вечер, и красноречие саврянин предпочел оставить клинку, вытянув его из-за пояса.
— Так ведь убью тебя, козла упрямого, — тоскливо сказал путник, тоже протягивая руку за мечом. — Куда «свече» с путником сражаться, я ж твой дар против тебя же обращу…
— Ты меня уже убил.
— Ох ты, горюшко… — Путник поднялся, морщась и потирая спину. — Прострел уже из-за него заработал, на камнях сидя, теперь еще скакать старика заставляет… А чего вы мокрые-то такие? — с легким изумлением спросил он, спустившись по ступенькам и только сейчас заметив плачевное состояние одежды Алька и Жара. — Дождя же вроде не было.
— Вспотели, — не удержался, съязвил вор.
Путник поглядел на них с удвоенным интересом:
— Чем же для этого надо было заниматься, да еще на пару?
Альк взмахнул мечом. Путник отбил, с отнюдь не старческой ловкостью отпрыгнув в сторону, к середине улицы, где больше простору. Саврянин последовал за ним, снова вызывая клинок на клинок, но до по-настоящему серьезного боя дело не дошло: окно над головами поединщиков распахнулось, и оттуда выглянула уже знакомая тетка-соседка.
— Вы чего это удумали, а?! — визгливо заорала она. — Ночь на дворе, добрые люди только-только заснули, а они тут ржавьем бренчат, улицу кровищей загаживают! Идите вон на площадь и там махайтесь, если невтерпеж!
— А ну закрой ставни, покуда сама цела! — рыкнул на нее Альк.
Тетка наклонилась, показав широкую, обтянутую ночной рубашкой попу, чем-то там побренчала и снова высунулась из окна — сразу с двумя ночными горшками в руках.
— Ну?! — грозно вопросила она.
Друзья и враги дружно шарахнулись от окна.
— Вот бешеная баба, — выругался Жар. — Слышь, тетка, ты вон в тех двоих целься! Мы с подружкой тут ни при чем!
— Ниче, — воинственно отозвалась та, — до всех добрызнет!
Пришлось отбежать еще дальше, в переулок, где даже ножом толком не размахнуться.
— Кто там, солнышко? — сонно поинтересовался мужской голос за теткиной спиной.
— А, оборванцы какие-то, — громко, чтоб и в переулке услышали, ответила соседка. — Весь день у Матюхиной лавки околачивались, небось грабануть хотели, да я их спугнула!
— Ничего себе заявленьице! — оскорбился Жар. — Да если б я вправду к купцу залезть хотел, шиш бы ты чего заметила!
— Оборванцы?! — пробормотал и путник, оглядывая свой дорогой костюм.
Торжествующая тетка со стуком поставила горшки на подоконник, в упреждение новых шумов, и вернулась в постель.
Альк перевел взгляд на путника.
— А может, все-таки в кормильню? — тоскливо спросил тот. Теперь, когда видуны стояли бок о бок, было видно, что белокосый выше на полголовы, зато путник кряжистей, матерей.
Саврянин неумолимо сдвинул брови.
— Или до утра хотя бы подождете? — с надеждой предложила Рыска.
В конце переулка послышались торопливые шаги. Альк резко обернулся, однако это оказался всего лишь худосочный паренек лет пятнадцати, в штанах и башмаках, но почему-то без рубашки.
— Ой, дяденька, миленький, не надо!!! — заблажил он, прижимаясь спиной к стене и загораживаясь руками. — Честное слово, у меня ни медечки нет, даже рубаху проиграл!
Альк недоуменно поглядел на трясущегося паренька, потом на меч, который продолжал сжимать в руке, направив парню в пах, все понял и досадливо махнул клинком вдоль улицы.
— Иди, дурак, куда шел. Мы не грабители.
Паренек замешкался, не сразу поверив, что саврянин не шутит, потом по-крабьи, боком, выскочил из переулка, бормоча всякую ерунду вроде «дай вам Божиня здоровья, люди добрые!» и «хвала Хольге, попустила!».
Альк и путник снова уставились друг на друга.
— Давай и впрямь до утра отложим, — ухватился за Рыскину подсказку путник. — Высохнешь, успокоишься…
— Не надейся, — презрительно бросил саврянин. — Я не изменю своего мнения.
— Ой, гляди! — отчаянно потеребила его рукав девушка — единственная, кто проследила за пареньком. А тот, между прочим, поднялся на крыльцо Матюхиного дома и теперь ковырялся ключом в замочной скважине!
— Эй, ты, стой!!! — Вся компания кучей, чуть не сбивая друг друга с ног, вывалилась из переулка.
Завидев такое внимание, парень принялся вдвое усерднее греметь замком, но только выронил ключ и понял, что теперь точно не успевает укрыться за спасительными стенами. Когда «неразбойники» полукольцом обступили жертву, она закатила глаза и начала тихо сползать по двери.
— Ты чего, тут живешь? — с азартом загнавшего дичь охотника уточнил Жар.
— Я-а-а…
— Что-то мелковат он для купца, — недоверчиво сказала Рыска.
— Я-а-а-а…
Альк сердито, чуть не отчекрыжив себе причинное место, сунул меч за пояс, в ножны-носок. Спохватившись, оглянулся, но путника уже и след простыл.
Паренек сглотнул, слегка прояснился взглядом и затараторил:
— Это дядьки моего лавка, я ему там помогаю, хотел вот рубаху рабочую взять, а то мама скандал подымет, если голышом домой заявлюсь… Я кричать буду!!!
— Кричи, — равнодушно позволил Альк, кивая на стоящие на подоконнике горшки. Парню, видать, они тоже были знакомы, потому что он сразу захлопнул рот и сник.
— А где сам дядька? — продолжил допытываться Жар.
Рыска услужливо наклонилась, подобрала и подала пареньку ключ. Тот вцепился в него, как сова в мышку.
— Он нам денег должен, — доверительно пояснила девушка. — По расписке.
— А-а-а… — Парень чуток оттаял. — Ну так отдаст, он честный, не бойтесь!
— Прекрасно, но где он?! — уже с раздражением повторил вор.
— Не знаю, — растерянно признался купцов помощник. — Он вчера говорил, что, наверное, с утра навстречу обозу выедет — так ему невтерпеж на купленных зайцев поглядеть. А у меня сегодня выходной, я днем к лавке и не подходил!
— Слышь, паря, а может, ты сам нам деньги отдашь? — оживился Жар. — А то надоело уже за твоим дядей бегать!
Рыска полезла за пазуху за распиской, но парень испуганно и виновато потряс головой:
— Он казну на ночь прячет, я даже не знаю где.
— Вот зараза… — Вор поскреб макушку. Волосы почти высохли, частью слиплись, а частью завихрились. — Когда этот ваш обоз должен был прийти?
— Да как обычно — к обеду. Ну, может, к вечеру, если ось сломается или дорогу развезло…
— Дождя вроде не было… — задумчиво повторил Альк слова путника. — По какой дороге идет обоз?
— Которая через Курий пупок и по Нилькиному мосту.
— С какой стороны города, балда? Я что, все ваши пупки-мосты должен знать?
— Через южные ворота, первые три лучины прямо, — послушно поправился парнишка.
— Ага. — Альк побарабанил пальцами по стене, глядя на крысиную нору у ее основания, потом вскинул голову: — Ну, поехали навстречу.
— Ночью?! — растерялась Рыска.
— А чем еще заняться? Видала, сколько народу на праздник съехалось? Все ночлежные места небось еще за неделю выкупили. Или опять под стенку хочешь?
— Не-а-а, — поежилась девушка. На остывших камнях, крысы опять же… В лесу хоть костерок развести можно и ельничка наломать.
Спутники сошли с крыльца, но теперь парнишка сам их догнал.
— Дяденька, возьмите меня с собой! Что-то я за дядю тревожусь, ему и вправду давно бы дома быть пора!
— Иди домой, заяц щипаный, — цыкнул на него Альк. Не хватало еще одного бестолкового труса себе на шею вешать!
— Мама, наверное, волнуется, у окна сидит, — укоризненно добавила Рыска
— А, — уныло махнул рукой парень, — она привычная. Я на заячьих боях обычно до самого утра пропадаю, ну или покуда не проиграюсь.
— Достойный племянник своего дяди, — фыркнул вор. Он-то как раз взял бы купчишку, пусть бы дорогу указывал, но тогда придется сажать его на свою корову, а Жару на одного себя еле-еле верховой сноровки хватало.
Парень разочарованно вернулся к лавке, а любители ночных прогулок отправились забирать коров. У коровязи их не сильно убавилось: заячьи бои были в самом разгаре, и ловкие ребята, снявшие кусок улицы под коровью стоянку, за сутки выручили больше, чем если бы год эту скотину разводили.
Рыска рассчиталась с льстивым коровнюхом, надеявшимся выцыганить пару монет на пиво. Девушка его намеков, увы, не поняла — в веске оговоренная плата считалась окончательной, брать сверх нее было даже стыдно, и Рыска не стала «смущать» мужичка.
— А как ваших коровушек кличут? — попытался он подлизаться тогда к Жару, угадав в нем более понятливого.
— Бо… — Вор осекся. — Бочка, Стрелка и Милка.
— Ну-у-у, — разочарованно протянул мужичок. — Я б таким красавицам позвучней имена придумал!
Жар насупился и выхватил у него поводья Болезни. К Альку коровнюх даже подходить побоялся, только убедился, что саврянин отвязывает свою корову, а не какую-нибудь получше.

* * *

В поле за городскими воротами горело несколько десятков костров, паслись стреноженные коровы и стояли телеги. Охраняли их по большей части подростки и женщины. Они, может, тоже не отказались бы поглазеть на бои, но ведь добро разворуют, а городской постой дорог!
— Вон и наши цыгане! — обрадовалась Рыска. Не заметить табор было сложно — он расположился вокруг самого высокого и яркого костра, старая цыганка била в бубен, три молодки извивались в зазывном танце.
— Не-э-эт! — Жар горько пожалел, что днем не вышвырнул покражу в канаву и не солгал Рыске, что отдал. — Давай на обратном пути, а? Никуда они отсюда не денутся, тем более у них бубен есть.
— А может, им и гитара нужна?!
Вор вслушался:
— По мне, бубна вполне хватает.
— Жар!!! Давай езжай, мы с Альком тебя здесь на дороге подождем.
— Еще чего. — Теперь заупрямился саврянин. Мокрая рубашка и холодный ночной ветер не располагали к стоянию в чистом поле, а до табора было не так-то близко. — Не умрут они до утра без этой несчастной гитары. Или пусть ворюга догоняет.
— А мы до утра проездим? — испугалась Рыска.
— Купчишка говорил, до развилки три лучины обозного ходу. Ну мы впотьмах тоже скакать не будем, столько и выйдет, — прикинул Альк. — Сдается мне, этого хватит. А назад уже засветло, наверное.
— Но цыгане могут…
— Дай-ка мне эту проклятую гитару, — таким тихим страшным голосом сказал саврянин, что Жар понял: сейчас предмет спора скоропостижно испортится, и хорошо если о дерево, а не о чью-то голову.
Вор сделал вид, что не расслышал, и поспешно сдвинулся к обочине, чтобы белокосый не смог дотянуться до его трофея. Рыска обиженно сморщилась, но бросить последний камешек в чашу Алькова терпения не посмела.
В Зайцеград спутники приехали с другой стороны, и нынешняя дорога была им незнакома. Широкая, ровная, она вела в столицу, и власти о ней заботились: подсыпали, когда размывало, вовремя чинили мосты и разбирали завалы после буреломов.
— Хорошая ночь, светлая, — одобрительно заметил Жар.
Лунный свет серебрил высокую траву, как воду. В ней трескуче перекрикивались перепела, заглушая немногочисленных еще кузнечиков. Дорога просматривалась до самого горизонта, на котором лежала лохматая шкура леса.
Альк, напротив, неприязненно косился то на безоблачное небо, то на оставленный город.
— Не люблю полулуние, — неожиданно признался он. — В такие ночи община проводит обряд посвящения в путники… или в крысы. В Пристани никто не спит, даже младшие ученики сидят на кроватях и гадают, на кого падет какой выбор.
— А луна растущей должна быть или убывающей? — подозрительно уточнил Жар. Выходит, Альк им наврал или сам запутался и прошло уже два месяца?
— Без разницы. Главное, яркая и открытая. Тогда  росла… У нас считалось, что она более счастливая. — Белокосый горько хмыкнул.
Вор немного успокоился. Полтора месяца, значит. Хотя кой-кому, по словам саврянина, и одного до полного окрысячивания хватало…
— А как путники это делают? — робко спросила Рыска, опасаясь, что Альк снова нахамит в ответ.
Но поглощенный воспоминаниями саврянин негромко отозвался:
— Все наставники собираются в особом зале — есть такой в каждой Пристани, на верхнем этаже, с глухими стенами и слюдяным окном в крыше, — и по очереди вызывают испытуемых.
— А отказаться можно?
— Некоторые отказываются… но очень редко. Никто ж до последнего не знает, что ему присудили. Впрочем, мой наставник оценивал новых учеников всего за несколько занятий, делился со мной по секрету: эх, вон из того и того путников не выйдет, сразу ясно… и почти никогда не ошибался.
— А о тебе он что говорил?
После долгого молчания Альк с трудом расцепил зубы, уже начавшие похрустывать.
— Говорил, что я лучший его ученик за все годы. Что меня ждет большое будущее. Что он уже стареет и ему нужен помощник… Теперь я понимаю, что он имел в виду. Он ковал меня, как меч, себе по руке. Следил за моими успехами, как птичник за гусем, выпасал, откармливал знаниями… чтобы в итоге сожрать.
Саврянин оглянулся еще раз, но дорога за ними оставалась пуста.
— Это он, да? — тихо спросила Рыска.
Альк промолчал.

* * *

На въезде в лес девушке стало как-то не по себе.
— Альк, — неуверенно окликнула она, — ты чувствуешь?
— Ага, — отозвался саврянин, продолжая ехать вперед. Рыска забеспокоилась еще больше.
— Может, вернемся?
Альк упрямо тряхнул косами:
— С шошем прогноз был куда хуже, но обошлось же.
— Пронос? — не поняла девушка. — Так беги скорей в кусты!
— Прогноз, дурочка! — фыркнул саврянин. — Предсказание.
«Сам дурак, — сердито и смущенно подумала Рыска. — Зачем какие-то прогносы выдумывать, когда уже есть красивое, всем понятное слово?»
— Не хочу я еще одного шоша!
— Слушай, девка, — недовольно обернулся саврянин. — Ты так и собираешься всю жизнь соломку подстилать?
— Если знать, что там камни, — то почему бы нет? — возразил за подругу вор.
— Да потому что камни — везде! Увернешься от одного — по другому размажет.
Жар оценивающе, склонив голову к плечу и прижмурив один глаз, поглядел на саврянина:
— По-моему, ты просто нарываешься.
— А если и так? — с вызовом спросил Альк. — Все равно подохнуть от старости мне не суждено.
— Зато мы бы не отказались, — поежившись, пробормотала Рыска.
— Не дури голову. Я же тебе уже объяснял: наш дар не приговор, а подсказка. Надо быть осторожнее, только и всего.
— Ага, ты еще говорил, что на боевище он вообще не работает!
— Я имел в виду, что проку с него нет, — возразил Альк. — Дурак и в луже может рыбу удить, но это же не значит, что он с ухой будет.
— Потому что ты меня ударил! — обиженно запротестовала девушка. Затылок, между прочим, до сих пор ноет. — Еще бы чуть-чуть…
— Ага, — ядовито поддакнул Альк. — Все оттого, что злой дядя поклевку спугнул.
— Но я чувствовала…
Саврянин отмахнулся, не желая продолжать бессмысленный спор.
Тем временем компания успела углубиться в лес и снова сбиться в тесную кучку — точнее, Альк продолжал ехать посередине дороги, Рыска прижалась к нему слева, Жар справа. Кто тому виной, коровы или их всадники, неосознанно подтягивающие поводья, сказать было сложно, ибо струхнули все. Дорога оставалась широкой, но зрительно сузилась вдвое — у обочин лунный свет подъедали вытянутые над просекой ветви. В чаще что-то тонко и уныло выло — возможно, шипонский заяц. В Рыскином воображении начал зарождаться сюжет, как стая бродячих зайцев нападает на корову, но продумывать новую сказку девушка не спешила — чтобы не накаркать.
Альк резко натянул поводья, вырываясь из капкана спутников.
— Что?! — Когда они спохватились сделать то же самое, саврянин уже спешился.
— Кажется, в кустах что-то шевельнулось.
На его месте Рыска рванула бы от кустов, а не к ним. Да и Жар не стал бы так опрометчиво в них ногой ворошить.
Шевельнулось отчетливее, и на дорогу выскочил здоровенный, почти черный заяц с едва заметными наметками полосок. Только морда, как у всех шипонцев, четко пополам разделена — слева рыжая, справа как углем вымазанная.
— А-а-а, Альк, берегись! — завизжала Рыска. — Они на тебя сейчас всей стаей бросятся!!!
— Заткнись, баечница, — цыкнул на нее саврянин. Заяц, растопырив уши, сделал к Альку несколько скачков — не то воинственно, не то, напротив, просясь в компанию. — Какая, к Сашию, стая? Они только в шипонских горах водятся.
— Значит, мы туда уже доехали, — справедливо заметил Жар, глядя на зайца. Тот раздумал биться-знакомиться, пересек дорогу и, шумно принюхиваясь, скрылся в лесу.
Саврянин попытался продраться сквозь куст, но после нескольких шагов намертво завяз в ежевичных плетях. Пришлось вернуться и обойти сбоку.
— Думаешь, там у него логово? — трагичным шепотом спросила девушка.
— Ага. гнездо, и самка яйца насиживает. — Альку на плечо сел толстый ночной мотылек-падальщик. Саврянин досадливо его стряхнул. — Стойте здесь.
— А ты куда? — Жар все равно слез с коровы, строго велел Рыске: — Жди тут.
— А вы куда?!
Но вор уже бросился догонять саврянина. Девушка обиженно посопела, потом тоже спешилась и собрала в кулак поводья всех коров. А то мало ли, испугаются чего-нибудь, кинутся врассыпную… Что удержать их Рыска все равно не сможет, она как-то не подумала.
Альк тем временем наткнулся на заросшую тропу, по которой совсем недавно проехало что-то большое и тяжелое.
— После одной телеги трава бы поднялась, — опытно заметил Жар. — А тут аж измочалило ее колесами.
— Сам вижу. — Саврянин запнулся, наклонился и вытащил из-под босой пятки что-то небольшое, круглое. — Ручка, — присмотревшись, сообщил он.
— Чья?!
— Дверная. — Альк выронил находку, шагнул вперед, заметив что-то еще. — Ого…
Тут объяснений не понадобилось — поставленную торчмя косу сложно с чем-то спутать. Саврянин щелкнул по длинному, чуть искривленному ножу, вслушался в ответный гул.
— Так себе, — заключил он.
— Можно подумать, ты в косах разбираешься, — презрительно сказал Жар.
Вместо ответа Альк развернул косу, широко взмахнул — вор еле успел отпрыгнуть. Трава легла ровным полукругом, вкусно запахло ее соком.
— А всю поляну — слабо? — завистливо спросил Жар. Он-то косить умел, но чтоб вот так, ночью, не примерившись… Просто повезло, что земля ровная и роса уже выпала, нож легко идет!
— Может, тебе еще весь лес вырубить, доказывая, что топором я тоже работать умею?
— А откуда, интересно? Ты ж у нас благородненький, ручки холеные должны быть…
— Благородство, — Альк перехватил косу за середину косовища, — в голове, а не в руках. Господин должен уметь все, что и его холопы, и даже лучше их.
— Тоже мне нашелся господин, — проворчал вор, прикидывая, отобрать ли косу и попытаться переплюнуть наглеца или лучше не рисковать.
— Тебе? Нет, — серьезно покачал головой саврянин и, прежде чем Жар успел удивиться такому почтению, добавил: — На кой мне такой холоп? Одни убытки. Жрет много, ворует еще больше…
— Можно подумать, от тебя прибыли много!
— От меня она другого уровня, — надменно бросил Альк. — Выше твоего понимания.
— Ага, как вон от той звезды — вроде бы и нужна она для чего-то, раз Хольга повесила, а проку с нее… — скривился вор.
— По звездам корабли прокладывают путь в открытом море, — еще больше подбоченился саврянин.
— Только мы сейчас не на корабле, а посреди леса, — разозлился Жар. — И пора бы обезьянке перестать воображать себя капитаном и слезть с мачты!
— Ну что? — окликнула их приближающаяся Рыска. Девушка вела за собой коров, всех троих, веером, за кончики поводьев. — Там чуть подальше тропа нашлась, я по ней, — виновато пояснила она, остановившись возле спутников. — А то страшно одной.
— Видимо, обоз тоже сюда свернул, — задумчиво предположил Альк. — Но зачем?
— Наивняк, — фыркнул Жар. — Конечно, полодырничать напоследок! А че, время есть, хозяин над душой не стоит, местечко укромное, можно на травке поваляться и бочонок пивка раздавить. Потом-то побегать придется, телеги разгружать, сверять все по описи.
— Время… Что-то не подрассчитали они с ним. — Альк всмотрелся в темноту по ходу тропы. — Там, случаем, не поляна впереди?
— Поляна, — согласился более остроглазый вор. — Но если б у них там стоянка была, костер бы зажгли.
— Схожу-ка проверю. — Саврянин, не выпуская косы, двинулся по травяной колее. Жар, чуть помедлив, пошел следом, а за ним и Рыска с коровами.
Поляна оказалась большой, десять телег кружком поставить можно. Стояло же всего три, с уныло опущенными оглоблями. Еще одна валялась на боку, возле нее пучком огромной щепы лежала куча вил, кочерег, кос и ухватов, уже насаженных на длинные обструганные ручки — наверное, прямо на торжище везли.
Альк с Жаром вышли в центр поляны, Рыска остановилась на краю, напряженно всматриваясь в тень под высокой елкой. Там как будто что-то копошилось, но так смутно, что пищать стыдно, а подходить страшно.
— А вот и костер. — Жар наступил на уголь, обозначив его резким хрустом.
Мотыльки разом вспорхнули с трупа — будто рыжий саван сдернули — и шатром зависли над ним, трепеща крылышками.
Под елью, раскинув руки и ноги, лежала девушка — еще младше Рыски, лет пятнадцати. На кругленьком, почти детском личике застыла предсмертная мука:  глаза широко распахнуты, рот приоткрыт в последнем крике. Светлая косынка сползла на шею, длинная складчатая юбка бесстыдно задрана до груди, низ живота и раздвинутые бедра перепачканы темным, почти черным.
Пока Рыска таращилась на покойницу, не в силах издать ни звука или хотя бы глубоко вдохнуть, с другой стороны поляны встревоженно крикнул Жар:
— Эй, я мертвяка нашел!
Альк поспешил к нему и по дороге наткнулся на еще двоих, лежащих внахлест. Сбились, видать, спиной к спине, так их и зарубили. Один судорожно стискивал кнут, другой вообще был с пустыми руками. По удару на каждого хватило.
— А это, кажись, сам Матюха, — хрипло предположил вор.
Третий труп принадлежал пожилому рыхлому мужчине с окладистой бородой. Убийцы стянули с него верхнюю одежду и сапоги, но рассеченная напополам шапка явно принадлежала купцу — круглая, расшитая серебряной нитью.
Мотыльки тыкались в лицо, щекоча кожу мохнатыми лапками, садились и ползали по одежде, по волосам, отчаянно трепеща крыльями. Жар, не удержавшись, хлопнул по шее и взвыл от омерзения: мотылек размазался в едко пахнущую кашицу с лохмотьями крыльев.
— Сдувай их, — серьезно посоветовал саврянин.
— Спасибо, я уже догадался, — буркнул парень, вытираясь пучком травы. — Рыска, ты лучше там стой, не подходи… Ох ты зараза! — Жар заметил тело под елкой.
Рыска повернулась к спутникам. Девушка до того побледнела, что поменяй ее с покойницей — разницы не заметят.
— Все-таки началась, — пробормотала она таким деревянным голосом, будто вот-вот сомлеет.
— Кто? — удивился Жар.
— Война… с саврянами… уже сюда добрались…
— Дура, — огрызнулся Альк, подходя ближе. — Почему сразу савряне-то?
— А кто?! — Девушка шарахнулась от него, как от чумного, даже своих драгоценных коров бросила. Кто же еще мог сотворить такое с беззащитной женщиной?! Только теперь Рыска в полной мере осознала, что довелось испытать ее матери — а потом еще жить с этим.
— Да любые подонки без чести и совести.
— Я же говорю — савряне!
— Ну знаешь ли… — Альк сделал еще шаг, и девушка, не выдержав, с писком развернулась и бросилась в чащу. — Стой, идиотка!
Ветки затрещали еще громче, чаще.
— Рыска, вернись! Ры-ы-ысь! — присоединился к нему Жар. Оклики бесплодно растворились в лесу, шагов тоже больше не было слышно. — Ну что, доволен?! Довел-таки девчонку?
— Что? — возмутился Альк. — Да она с рождениях на голову доведенная!
— Так не надо было трогать, я б сам с ней поговорил, успокоил! Мало ли у кого на чем сдвиг, на себя вон погляди!
— Я свой сдвиг контролирую. — Саврянин упер косу концом в землю. Длинный узкий нож качнулся как флюгер, блеснув под луной.
— Что-то незаметно! И вообще, она девушка, с ней мягче надо. Ры-ы-ысь!
Рыска отбежала недалеко, присела за деревом — толстым, кряжистым, вроде бы дубом. В лесу было все-таки страшнее, чем рядом с Альком. Разговор парней она прекрасно слышала и теперь не выходила уже от обиды: друг называется! Соглашается с этим гадом, что она, Рыска, какая-то ущербная! А сам, между прочим, в детстве саврян тоже костерил только так.
Вот пусть теперь волнуются, ищут!
— Плюнь, никуда она не денется, — с путничьей уверенностью заявил Альк. — Посидит-посидит и выйдет. Эй, девка! Мы уходим. Пусть тебя там волки сожрут, честные и справедливые.
Рыска подалась вперед, со стыдом понимая, что, видимо, придется все-таки выйти. От саврянина сочувствия точно не дождешься, уйдет и не оглянется.
Сук сломался с оглушительным треском — не припишешь ни зверю, ни порыву ветра. Альк и Жар мигом оглянулись — напрасно. Их успели окружить, просто подкрадывающийся сзади человек выдал себя первым. Теперь таиться было незачем, и кольцо быстро сжалось до двадцати шагов. Семеро «волков» на этом остановились, а один начал неспешно, по кругу приближаться к замершим парням, зловеще ухмыляясь и помахивая мечом. Мужик был широкоплеч, бородат и совсем неплохо, для лесного-то разбойника, одет. Даже в сапогах. Поднаторевший в воровских разборках Жар мигом понял, что это не главарь, а его подбрех — тупая, но злобная шавка, которая всегда лает и бросается первой. За вожака же, скорей всего, вон тот, невысокий и толстый. Альк его тоже разглядел и тут же пометил как самого опасного противника. Рост и вес не главное, а вот взгляд, выправка, движения…
Саврянин качнул косовищем, перехватив его обеими руками.
— Ты гля-а-ань, ка-а-акая девчо-о-онка с коси-и-ичками, — завел подбрех, противно растягивая слова.
— В войну за пару таких по сребру давали, — поддакнул густой бас сбоку. — Я вола с телегой потом купил.
Со всех сторон разноголосо захихикали, заулюлюкали.
— Врешь! Небось одних баб стриг! — Разбойники без смущения подначивали друг друга при чужаках. Все равно они уже никому ничего не расскажут.
— А их, уродов, хрен различишь, — лениво отозвался бас-Хорошо бы и это девкой оказалось, а то одной как-то маловато было.
Разбойничья стая снова одобрительно взвыла.
— Ложись, — холодно велел саврянин, глядя на приближающегося разбойника, но обращаясь явно к Жару.
— Зачем? — К счастью, вор вначале послушался, а потом уж задал вопрос.
Альк даже не стал дожидаться, когда спутник растянется на траве. Чуть его макушка ушла вниз, как над ней свистнуло лезвие, а мигом позже раздался дикий крик, почти сразу сменившийся бульканьем.
Рыска судорожно вцепилась руками в шершавый, пахнущий мхом ствол. Альк выдернул косу, и подбрех, не успевший даже толком замахнуться мечом, упал на колени, а там и на бок. Из самой раны в подмышке кровь почти не текла — все пошло вверх, пенным потоком забив глотку.
Нападение произошло так быстро и внезапно, что разбойники еще щепку таращились на дрыгающееся тело — пока оно наконец не затихло.
— Ах ты кр-р-рыса! Кончай его!!!
Разъяренная шестерка (главарь, напротив, отступил) разом бросилась на саврянина. Коса очертила круг, отгоняя и разделяя врагов, Альк хорьком скользнул между ними, широким взмахом шуганул левого и схватился с правым. Разбойник с ревом замахнулся мечом, Альк принял его на косовище, отбросил назад и в свою очередь треснул врага промеж ног концом палки. Ослепленный болью разбойник даже скрючиться не успел, как саврянин крутанул косу и до середины всадил ему лезвие меж ключиц, вдоль горла.
Человек всхлипнул, нелепо заломил голову к правому плечу и начал оседать, плеща изо рта кровью. А Альк уже выдернул косу и разворачивался к следующему противнику. Не успел, но для тычка в живот хватило короткого взгляда через плечо, и, когда саврянин закончил разворот, перед ним оказалась спина согнувшегося пополам врага. Альк не задумываясь вогнал нож ему в бок и дернул на себя, вспарывая живот и вываливая потроха. Донесшийся до Рыски запах ничем не отличался от обычной убоины, когда по первому морозцу во дворе разделывают свинью, еще тепленькую, с курящимся над кишками парком. Учуять его здесь было так дико, что даже пустой желудок не выдержал.
Пока девушка прокашливалась от горькой, жгучей желчи, Альк сцепился сразу с четырьмя разбойниками. Сабля ударила по подставленному косовищу с одной стороны, меч с другой, саврянин крутанулся, как ветряк, быстро работая обоими концами палки — одному в пах, другому в лоб, третьему по запястью, заставив выронить меч. Вырвался из окружения и тут же напал сам. Играючи отбил встречный удар, молниеносно нанес еще два, пока что палкой, а когда разбойник отшатнулся, запрокинув голову, — чиркнул его ножом по горлу. Нежно-нежно, самым кончиком, как будто едва коснувшись кожи, но в следующий миг рана раскрылась чудовищной улыбкой и из нее потоком хлынула кровь. Пинок в живот — и разбойник отлетел в темноту, доходить в корчах на земле.
— А-а-а, гнида саврянская!!!
Альк пригнулся, пропуская меч над спиной, ушел в сторону и с оттяжкой полоснул врага под коленями, перерубив сухожилия. Ноги сразу подломились, разбойник отчаянно взмахнул руками и рухнул вниз лицом. Меч отлетел далеко в сторону, раненый попытался отползти, вопя от боли и ужаса, но саврянин качнулся вперед и безжалостно, как таракана, ударил его пяткой в шею. Хруст вышел не слишком громким, но крик сразу оборвался, и шевелиться разбойник перестал. Жар, лежащий всего в паре шагов от него, зажмурился и закрыл шею руками, хотя это вряд ли сильно бы помогло.
Рыска тоже давно уже не следила за ходом боя, и хвала Хольте. Альк по-крысиному зашипел на подбегающего сбоку врага, нож описал огромную сверкающую дугу и с чавканьем вошел в промежность, достав аж до глотки. Разбойник завыл дико, как посаженный на кол, — и еще страшнее, когда белокосый, качнув косовищем — будто в горшке помешал, — выдернул обляпанное сверху донизу лезвие.
Последний противник отчего-то решил, что саврянина удастся взять его же оружием, и, сбегав к возу, вернулся с такой же косой.
Если бы темнота не помешала разбойнику разобрать жуткую улыбку, вконец изуродовавшую лицо Алька, то он предпочел бы послать все к Сашию и броситься наутек.
Косы скрестились, сцепились в пятках. Саврянин крутанул косовищем туда-сюда, словно пытаясь освободить оружие, а потом резко ткнул им вперед и тут же — назад.
Лезвия щелкнули, как огромные ножницы. Обезглавленное тело попятилось, рассыпая горячие брызги на три шага вокруг, запнулось о Жара и наконец рухнуло.
Вору показалось, что он тоже вот-вот отдаст концы. Вотсарившаяся могильная тишина только утвердила Жара в этом мнении.
Если бы на небесных дорогах существовало время, то прошло не меньше пяти щепок, прежде чем рядом что-то шевельнулось и Жар ощутил на себе босую ногу. На спине, не на шее.
Вор рискнул приоткрыть один глаз.
— Ну? — хмуро поинтересовался саврянин, дополнительно пихнув его в бок.
— Т-ты… — Жар с трудом поднялся на четвереньки, чувствуя себя вылезающим из могилы беспокойником. Ухватился за что-то в поисках опоры, потом осознал, что это упертое в землю косовище, влажное на ощупь, и отдернул руку, словно ожегшись. — К-к-косарь, м-м-мать твою…
Альк не ответил. Взгляд у него по-прежнему был дурной, звериный, лицо закаменевшее; впрочем, от ругани Жара в нем что-то дрогнуло, начало оттаивать — но тут из чащи донесся истошный женский визг.

* * *

Главарь разбойников дураком не был. Вначале он собирался подождать, пока подручные не измотают саврянина, и спокойно его прирезать. Но «ножнички» его переубедили. Чтобы до того владеть телом и любым попавшим в руки предметом, нужно начать тренироваться раньше, чем ходить. Саврянин сражался так естественно, как дышал, замечая и мигом используя малейший промах противника. Главарь же насчет себя не обольщался: пять лет в тсецах, семь в наемниках — достаточно для мастера, но не виртуоза. А может, этот тип еще и путник?!
Разбойник тихонько отступил обратно в тень и пятился, пока поляна не скрылась из виду. Ничего, новых олухов набрать несложно, сегодняшняя добыча надежно припрятана, сейчас главное — убраться отсюда подальше. И дернул же их Саший вернуться! Уже обмывали добычу в кормильне, когда подслушали от какого-то побирушки, что обоз, дескать, редкостные ценности вез, раз сам Матюха ему навстречу выехал. Убийцы же ничего такого не нашли, только всякие железяки да клетку с зайцами. Хотели зажарить их на обед, открыли дверцу, а они как кинутся — чуть без руки не оставили! Так по лесу и разбежались, паскуды вислоухие.
Главарь понемногу ускорял шаг, не опасаясь быть услышанным с поляны. Темень, правда, — глаз выколи, и чем дальше, тем гуще. Тени переплетались с корнями, мороча взгляд.
— Ах ты! — Споткнувшийся разбойник вскрикнул негромко, хотя боль в щиколотке была острой и подлой. Да и упал он на мягкое, почти беззвучно.
Вот только это мягкое неожиданно брыкнулось и заверещало.

* * *

Когда Альк и Жар добежали до дуба, разбойник уже стоял во всеоружии, прислонясь спиной к стволу и прикрываясь Рыской, как щитом. Девушка поджала было ноги, но главарь пнул ее коленом под зад, заставив выпрямиться. Приткнутый к горлу нож совсем отбил охоту вырываться.
— А ну бросай косу! Не то прирежу твою пискуху!
Альк лишь крепче стиснул пальцы на косовище, прищурился. Жара прошиб холодный пот: он вспомнил, что саврянин неважно видит в темноте. Если даже вор с трудом различал, где кончается разбойник и начинается Рыска, то перед Альком, наверное, маячил только черный сдвоенный силуэт.
— Эй, не надо! — отчаянно зашептал Жар. — Не он, так ты ее убьешь!
Саврянин продолжал молчать. Девушка не видела выражения его лица — только бледное пятно с двумя потеками-косами, да и то внезапно начало мутнеть, расплываться.
«Не слушай его! — безмолвно взмолилась Рыска. — Он все равно меня не отпустит, лучше уж так, чем как та девочка. А еще лучше — прирежь этого выродка. Ты ведь можешь, я это точно знаю, я даже могу тебе помочь…»
Разбойник нервно шевельнул ножом, вынуждая девушку еще сильнее задрать голову, и один лунный лучик все-таки пробился сквозь листву, на миг позолотив Рыскины глаза.
Альк медленно наклонился, положил косу на землю, ножом вверх и вперед, и легонько подпихнул. Коса скользнула по траве, точнехонько вписавшись между ногами заложницы и разбойника, ткнулась в ствол и там уже завалилась набок.
— И меч тоже брось!
Саврянин недоуменно сдвинул брови — похоже, он напрочь забыл о клинке, успевшем уехать под поясом за спину.
— Давай-давай, не притворяйся! Нашел дурачка!
Альк пожал плечами, вытащил меч и отбросил его в далеко в сторону. Даже слишком далеко, теперь лучину будешь по кустам искать — не найдешь. Разбойник проводил клинок взглядом, расплываясь в торжествующей ухмылке, — и тут Альк резко топнул по концу косовища.
Коса развернулась острием вверх, подскочила и ужалила разбойника в зад. Неглубоко и несерьезно, но руки главаря непроизвольно дернулись к оскорбленному месту. Выпущенная Рыска качнулась вперед, Жар — навстречу к ней, а Альк наклонился, ухватился за косовище, приподнял и дернул.
От раздавшегося за спиной вопля девушка чуть не оглохла. Коса снова была у саврянина в руках, на Рыскиных штанах только мазок от лезвия остался.
Дочка возницы могла покоиться с миром — между ногами у главаря больше ничего не болталось, и кровь оттуда била ключом, как ни зажимай.
Вор добрался наконец до девушки и сдернул ее в сторону, а коса сделала еще один оборот и со смачным хрустом вонзилась упавшему разбойнику в ухо. Кончик ножа высунулся изо рта, как острый дразнящийся язык, крики сменились затихающими хрипами.
— Все, все уже… — глупо бормотал Жар, поглаживая по спине вжавшуюся в его грудь, судорожно вздрагивающую подругу.
Альк выдернул косу. Машинально наклонился, сорвал пучок травы и протер лезвие, как после обычной косьбы.
— Все, — бесцветным голосом повторил он. — Пошли домой… Или хоть куда-нибудь.

* * *

Коров на прежнем месте давно уже не было — сбежали, перепуганные воплями и запахами. Даже топота копыт не слышно.
Куда идти, никто из троицы не задумывался. По дороге. Просто потому что ровная и куда-то ведет.
Альк шел впереди. Коса в опущенной руке слабо покачивалась, поклевывала кончиком песок, как длинная тощая птица.
— Чего вы там плететесь? — не оглядываясь, поторопил он.
— У меня ноги подкашиваются, — всхлипнув, пожаловалась Рыска. Прежде она видела покойников только в гробах (тот, в макопольском проулке, не в счет — далеко было, темно, может, просто пьянчуга дрых), ухоженных и как будто смирившихся со своей участью. А таких — выпотрошенных, как куры, с перекошенными лицами, оскаленными от боли и ужаса зубами…
Девушка споткнулась, не упав только благодаря Жару.
— Ну попроси дружка, пусть поднесет, — так же равнодушно посоветовал белокосый.
Вор и так почти волок Рыску под локоть, сам борясь с дурнотой.
— Взял бы да помог, — огрызнулся он. — Можно подумать, мне легко… Да я отродясь людей не убивал!
Альк ссутулился еще больше.
— Я тоже, — глухо сказал он и, помедлив, выронил косу.
За их спинами неспешно, как хлопья пепла, осаживались на трупы мотыльки.

ГЛАВА 5

Крысы питают слабость к хмельным напиткам, с удовольствием лакомясь оными, отчего дуреют, буянят и теряют всякую осторожность.
Там же

Коровы нашлись на лугу возле городских ворот. Они уже успели успокоиться, отдохнуть и теперь спокойно щипали травку. Рядом крутилась, присматриваясь и примериваясь, какая-то подозрительная фигура, но при появлении законных хозяев бесследно канула во тьму.
Цыганский табор стоял на прежнем месте, но сейчас Рыске было не до него, а Жару тем более. Без труда поймав сонных коров, спутники, не заходя в город, двинулись вдоль стены к зазывно светившему окнами заведению.
Кормильня называлась «Очаг*-. На искусно вырезанной из дерева вывеске два зайца с радостными мордами поддерживали блюдо, на котором лежала запеченная тушка третьего. Видно, это был их кровный враг. У ворот стояли две заячьи же статуи в человеческий рост, с факелами в лапах, да и вообще заведение было устроено со вкусом, занятно: дом из необструганных бревен как будто разрубили пополам и раздвинули по разным концам двора, огородив второй этаж перильцами, чтоб подвыпившие гости не попадали. Посреди двора тоже стояли столы под навесами из пучков ивовых веток и росло несколько высоких елей, дополнительно защищая от дождя.
Бои, наверное, уже закончились, потому что народу внутри было полно. Рыске даже показалось, что придется развернуться и уйти, однако расторопная служаночка встретила гостей с радостью и провела к единственному свободному столу. Правда, в середине зала (Жар предпочел бы в углу или хотя бы у стеночки), но выбирать не приходилось.
— Что заказывать будете? — лукаво подмигнула девчонка, словно не замечая грязи-крови на лицах и одежде посетителей. Сегодня, видать, многие в таком виде заявились.
Рыска сглотнула и потупилась. Похожа на ту, под елкой…
— Пива, — буркнул Альк. — И ледяного вина. По кувшину.
— А закусочки? Свининка, телятинка, баранинка, птичка разная, печеный сырок, требушочки, все горяченькое, прямо с угольков! — с заговорщической улыбкой принялась потчевать служанка.
— Потом, — передернуло от «требушочков» саврянина.
Девчонка скорчила сочувственную рожицу — проигрались, с кем не бывает! — и упорхнула.
— Надо было хоть сыру взять, — запоздало упрекнул Жар. — А то с утра ж толком не ели.
Альк хмуро на него покосился:
— Я на себя заказывал. Тебе-то кто не давал?
— Что, ты один два кувшина выпьешь?!
— А мы куда-то торопимся?
Вор замолчал. Торопиться действительно было уже некуда.
Хмельное подали не в кувшинах, а в здоровенных глиняных бутылях с ручками и рисунком вывески «Очага». Жар придержал служанку и попросил еще одно пиво, квас для подруги, сыр, зелень и хлеб.
Альк привстал, схватился за бутыли и, под изумленным взглядом Рыски, начал наполнять кружку одновременно из обеих. Левая булькала звонче, правая чаще.
— Ты что делаешь?
— «Дохлого ежика». — Рыжее и розовое, смешавшись, породили обильную пену мерзкого гнилостного оттенка. — У вас такого не пьют?
— Пьют, только называется оно «канавовка». — Жар предпочел чистое пиво. — Гляди, эта штука почище кистеня с ног сшибает.
— Ну и хорошо. — Альк выхлебнул то, что вздыбилось над краем, откинулся на спинку стула и огляделся. — Как раз то, что мне нужно.
— А мне потом тебя к выходу на своем горбу тащить?
— Я быстро трезвею.
Вор скептически скривился, однако продолжать спор не стал. Сказать честно, он бы на месте саврянина тоже поспешил напиться и забыться.
А вот Рыска не понимала мужского обычая молча топить беды в кружке. Женщины, напротив, предпочитают о них говорить, и чем больше, тем лучше. Есть, конечно, опасность еще сильнее растравить душу, но иногда и просвет появляется.
— Может, лучше в молельню сходим, коптилочку за усопших поставим? — предложила она.
— Заткнись, дура, — вяло огрызнулся Альк, делая долгий глоток.
— Деньги, между прочим, у меня! — возмутилась девушка. — Вот сейчас обижусь, встану и уйду, а вы с кормильцем штанами рассчитывайтесь.
— Я тогда его просто прирежу. — Глаза у саврянина были такими пустыми, а голос — равнодушным, что Рыска сразу ему поверила и не на шутку перепугалась.
— Слушай, Альк…
— Заткнись, кому сказал! — Белокосый так саданул по столу кулаком, что на дребезг посуды оглянулись все посетители. В голосе прорвались истерические нотки, и Рыска с облегчением поняла, что кормилец, пожалуй, пойдет по земной дороге дальше, но с синяком под глазом. — Закрой рот, — уже тише повторил Альк. — И дай мне спокойно напиться.
— Правда, Рысь, помолчи, — поддержал его Жар. — Видишь, человеку плохо? Завтра поговорим.
На соседний стол поставили здоровенный поднос с тремя жареными курами, насаженными на один вертел. Заказавшая их компания разразилась восторженными криками и тут же принялась раздирать птиц на части, кто ножом, кто просто руками. Горячий жир обильно капал на поднос и брызгал во все стороны.
От запаха жареного мяса Рыску снова замутило.
— Я выйду на щепочку, — пробормотала она и, глядя в пол, поспешила к выходу.
Вышибала подозрительно покосился на оставленный девицей стол, но, видя, что там еще сидят люди, пропустил и даже услужливо распахнул дверь. А то знаем мы этих гостей: выскользнут поодиночке, якобы в сортир, и будто в нем потопнут!
Луна потускнела — или просто Рыска привыкла к факелам и свечам в кормильне. Горизонта больше не было видно, тьма и тьма, а костры на лугу — как звезды. Девушка постояла за порогом, жадно глотая прохладный воздух. Чувствовала она себя странно, будто заболела — голова тяжелая, щеки горят, но хочется не прилечь от слабости, а, напротив, куда-то бежать, что-то делать, чем угодно себя занять, лишь бы не думать.
Там, в лесу, лежало одиннадцать покойников, а миру до них не было никакого дела. Ну найдут их завтра или позже, оплачут и похоронят, но это не то… Утром все так же встанет солнце, потянутся по дороге обозы, и какая-нибудь тетка в веске за двадцать вешек отсюда будет полоть огород, даже не подозревая, что на земле стало на одиннадцать человек меньше.
И только для Рыски что-то непоправимо изменилось.
Убить, оказывается, так просто. Так быстро. Один взмах косы, один удар ноги. Когда весь твой выбор — ты или тебя. Когда нет времени задуматься, кто больше достоин жить.
«А ведь я хотела, чтобы Альк убил того разбойника, который схватил меня за шею». Рыска вспомнила накатившее на нее ликование, когда саврянину это удалось. И леденящий ужас, когда девушка поняла, что разбросанные по поляне тела уже никогда не поднимутся…
Рыска сама не заметила, как дошла до коровязи. Опомнилась, только когда Милка ткнулась ей мордой в руку, думая, что хозяйка принесла лакомый кусочек. Девушка виновато погладила корову по широкому лбу.
— Что, тяжелый денек выдался?
Рыска так и подскочила, оглянулась. В десятке шагов от нее, возле телеги, стоял человек. Луна светила ему в спину, превратив лицо в черное пятно, но девушке хватило и голоса.
— Вам Алька позвать? — глупо промямлила она
Но путник безнадежно покачал головой, махнул рукой:
— Он опять не захочет со мной разговаривать.
— Я тоже не хочу, — пробормотала девушка, прикидывая, не дать ли деру.
Однако вид у ссутулившегося, привалившегося к обрешетке мужчины был такой жалкий, а голос — печальный, что Рыска решила чуток погодить с паникой. Только обошла вокруг коровы, отгораживаясь ею от путника. Тот повернул голову, и лицо стало видно чуть лучше.
— Но я же пытаюсь ему помочь!
— Спасибо, вы ему уже очень помогли, — в сердцах ляпнула и тут же устыдилась девушка. Все-таки старшему хамить некрасиво, даже если он — твой враг.
Путник помолчал, поворошил траву носком башмака, словно разыскивая оброненную монетку, а потом неожиданно спросил:
— Что ты о нем думаешь?
— Он… — Рыска запнулась. Думала-то она об Альке много чего, хватило б на четверых, причем совершенно разных людей. Именно сейчас ей хотелось его придушить, но признаваться в этом конечно же не следовало. — Он отличный боец. И видун тоже.
— Верно. Он действительно был моим лучшим учеником. Умным, старательным, талантливым. В чем-то даже гениальным. Идеальным для преемника… Даже, пожалуй, для главы общины. — Путник поднял голову и посмотрел Рыске прямо в глаза. — А теперь скажи честно: ты бы хотела видеть его на этом месте?
Девушка снова покосилась на кормильню, но уже с иными мыслями. Альк. Дерзкий, вспыльчивый, надменный, безжалостный. Уверенный, что мир вращается вокруг и ради него. Готовый убить любого, кто встанет на его пути.
— Нет, — через силу, чувствуя себя предательницей, выдавила она.
Путник кивнул:
— Вот и мы не захотели. Побоялись, что сила и власть окончательно его испортят. Но я все равно голосовал против. Потому что этот клинок еще можно было довести до ума, потратив лишних два-три года… но мне их не дали. Община посчитала что проще и надежнее воспитать другого путника.
— Альк тоже сравнивал себя с вашим мечом, — снова не удержалась девушка. — Только в другом смысле.
— Понимаю, — вздохнул путник. — Сейчас он озлоблен и растерян, и его худшие черты проявляются с утроенной силой. Но, поверь, у него есть и достоинства…
— Я не верю, — перебила Рыска, — Я знаю. А вы его обманули и теперь оправдываетесь.
— Ничего подобного, — возмутился наставник, — просто объясняю тебе ситуацию.
— Лучше объясните, что вам на самом деле от него нужно?
Путник нахмурился, потом внезапно рассмеялся:
— Какая проницательная девочка! Хочешь, возьму тебя в ученицы?
— Нет, не хочу. Мне и так хорошо, человеком.
— Не веришь в свои силы?
— Просто не хочу. Ни становиться крысой, ни превращать в них своих друзей.
— Почему друзей-то? — удивился собеседник.
— А как иначе? Если долго учиться с человеком бок о бок, кем-то он для тебя да станет. — Рыска с содроганием представила в роли крысы Жара, раздираемого болью и медленно сходящего с ума на ее глазах. Потом на ум пришел Илай, но короткая вспышка злорадства сменилась жгучим стыдом. — Ну необязательно другом. Приятелем. Да хоть и врагом, даже ему я такой участи не желаю! Это неправильно, нечестно! Каждый имеет право на жизнь!
— И на выбор, дитя. Мы с первого дня готовим учеников к мысли, что взять «свечу» и стать ею — равная честь. Это как на войне: слабые погибнут, сильные пройдут по их трупам и победят. Мы скорбим о потерях, но они неизбежны.
— Можно вообще не воевать.
Путник испытующе поглядел на Рыску и снова огорошил ее простеньким, казалось бы, вопросом:
— Ты часто используешь свой дар?
— Ну… приходится, — настороженно призналась девушка.
— И хорошо получается?
— Как когда. — «Зачем ему это? Прикидывает, какая из меня противница?»
— И сколько жизней ты им спасла?
— Э-э-э… две.
— Без своей, — уточнил путник.
— Одну, — еще больше смутилась Рыска.
— А могла бы сто. Тысячу. Ценой всего десяти — пятнадцати крыс.
— Людей!
— Добровольных жертв.
К изумлению путника, девушка зажмурилась и резко провела ребром ладони сверху вниз.
— Я рублю этот узел.
— Что?!
— Я уверена, что вы неправы, но не могу понять, в чем именно. Просто знаю. Так что извините, но я пойду. Замерзла уже, да и друг будет волноваться. — Рыска подумала, не добавить ли вежливое «до свидания», но снова видеться с наставником Алька ей вовсе не хотелось, а «прощайте» вышло бы еще наглее молчания. Поэтому девушка просто развернулась и пошла к кормильне, гордо расправив плечи. «Дойду, в спину не ударит», — уверенно подсказывал дар видуньи.
Ударил, только не клинком, а ответом на вопрос, о котором девушка уже позабыла.
— Я не теряю надежды, что из Алька выйдет замечательный путник. Или яркая «свеча». И я готов подождать — любого исхода.
Рыска только сейчас сообразила, что крысы у него при поясе не было.

* * *

В бутылях сильно убыло, прибыв в основном в Альке. Взгляд у саврянина стал совсем стеклянный, но из него хотя бы исчезла боль. Жар тренькал на гитаре, простенький приятный мотивчик вплетался в шум кормильни, не привлекая особого внимания. А жаль: вору его очень не хватало. Неделя, конечно, не полгода, но Жар не привык обходиться без подружки дольше пары ночей. Увы, все девицы, которым он выразительно подмигивал, кривили подкрашенные губки и отворачивались. Бродяги с недельной щетиной, которым не хватило даже на приличное вино, их не интересовали.
— Тебе какие больше нравятся — черненькие или беленькие? — Язык у Алька уже заметно заплетался.
— Я их не по волосам оцениваю, — многоопытно возразил Жар. — Вон у той… ничего.
— А зад как доска, — безжалостно заметил саврянин.
— Ну это кто с какой стороны любит. — Вор с опаской оглянулся на дверь, но Рыска еще не вернулась. Живот ей, что ли, прихватило?
— Д-дай сюда, — Альк внезапно перегнулся через стол и выдернул у Жара гитару, — щас мы их… подманим. Всяких.
— Отдай, — возмутился вор, — ты же пьяный, струны порвешь!
— Я — пьяный?! — Саврянин с нажимом мазнул рукой по гитаре, заставив ее возопить на все семь голосов. — Ха! Да я еще даже не начал пить.
— Вот и петь тоже не начинай!
Альк, не обращая на него внимания, принялся подкручивать колки.
— Что ты делаешь? У меня запасных нету!
— Ничего, сопрешь где-нибудь. — Саврянин прокашлялся и громко, хоть и не шибко уверенно взял аккорд.
Разговоры поутихли, люди стали оборачиваться — кто с любопытством, кто раздраженно, и при виде белокосого пьянчуги их настроение отнюдь не улучшилось. Жар приготовился затыкать уши, но последующий проигрыш, длинный и сложный, Альк исполнил на удивление хорошо. Напряженная тишина сменилась тишиной выжидательной.

Завтра наше время закончится,
Разлетится драными клочьями,
Утром, криком вороньим порченным,
Заплету в клинок одиночество.

В дверях появилась Рыска, какая-то взъерошенная и растерянная, непрерывно оправляющая одежду, хотя с ней все было в порядке. Увидела певца — и застыла с раскрытым ртом.
Пальцы перескочили по грифу, сломали ритм — для припева.

И сказал бы, что все наладится, —
Только лгать тебе не умею.
Чуть шагнуть за порог успею,
Как следы мои ветром сгладятся.

Не сказать чтобы Альк был таким уж великим менестрелем, да и песню он пел не свою, по крайней мере Рыска где-то ее слышала. Но манера исполнения завораживала, пробирала до косточек. Голос то набирал силу, то понижался до полушепота, и казалось, это к тебе, к тебе одной обращены страстные слова, от которых сладко щемит в груди.

Драгоценная, верная, чуткая,
Все отдал бы за счастье наше я —
Да никто в небесах не спрашивал,
Торговаться с богами хочу ли я.

Плакать некогда, не в чем каяться:
Что получено, то оплачено,
Не сыграть эту жизнь иначе нам —
Ведь иначе не жить, а маяться…

На дорогах судьбы распутица,
Грязь да холод — куда направиться?
Вправо, влево, вперед — что нравится,
Лишь назад, увы, не получится…

Завтра утром… Спи, моя милая,
На плече моем до рассвета.
Пусть впитается в память это,
Пусть нас это сделает сильными…

Музыка стихла, но никто из слушателей не шелохнулся. Альк довольно ухмыльнулся, не поднимая головы, и стал наигрывать другую мелодию. Опять — долгое виртуозное вступление, игра на публику: мол, брякать в лад все умеют, а поди на одной музыке выедь! Хрипловатый голос влился в нее так неожиданно, что слушатели невольно вздрогнули. Жар побледнел и попытался пнуть Алька под столом, но тот непринужденно развернулся, убрав оттуда ноги, и продолжил петь.
На саврянском.
У Рыски екнуло сердце, но, к ее изумлению, толпа как будто ничего не заметила. Девицы продолжали влюбленно пожирать Алька глазами, а мужчины, недавно готовые поднять белокосого на вилы, сосредоточенно вслушивались — вражда враждой, но сотню-другую саврянских слов большинство ринтарцев знали. «Хорошо хоть любовную балладу выбрал, а не похабные частушки о нашем тсаре, — тревожно подумал Жар, вытирая выступивший на лбу пот. — С этого придурка станется!»
Когда Альк отложил гитару и демонстративно размял затекшие плечи, слева на его стул опиралась рыжекосая служанка, справа — чернявая с короткой стрижкой, а на полу у ног пристроилась темно-русая девица распутного, но весьма приятного вида.
— Вот, — торжествующе объявил Альк, рукой обводя это богатство, — выбирай!
Красотки захихикали, служанки пересели к саврянину на колени. Он, не чинясь, обнял обеих. Жар еле успел подхватить гитару, иначе она попросту упала бы на пол.
— Ты что, рехнулся?! — прошипел вор сквозь зубы.
Альк переложил правую руку повыше:
— Ты прав — у этой ничего. То есть очень даже чего.
— Ну не здесь же! И не так!
— Почему?
«Потому что такое внимание нам без надобности, идиот!» — чуть не завопил Жар.
— Попроси своего дружка, пусть еще споет! — капризно потребовала русая, дернув его за штанину.
— Сама проси, — огрызнулся вор, крепче прижимая к себе гитару и беспокойно осматривая кормильню. Хуже не бывает! Все на них пялятся, кроме разве что компании плотовщиков возле очага: у них своя музыка — из-под стола доносился зычный храп.
— Фу, нахал! — Девица игриво ущипнула Жара за ляжку.
Парень еле удержался, чтобы не пнуть ее в ответ.
«Надо отсюда сваливать», — пальцами показал он Рыске, едва протолкавшейся к столу. Служанки ревниво на нее косились и еще теснее липли к Альку.
«Как?!» — отчаянно развела руками девушка. Жар сунул ей гитару и указал на лестницу, а сам встал и громко заговорил:
— Простите, уважаемые, но мы с другом очень устали и собираемся пойти спать. Не огорчайтесь, завтра утром он с удовольствием снова вам спо…
Толпа притихла и раздалась, но не выпуская, а впуская. Жар мысленно застонал: угораздило же их выбрать кормильню, на верхней веранде которой пируют стражники! Пока, впрочем, они были настроены благодушно: мундиры расстегнуты, щеки красны, один на ходу обгрызает гусиную ногу. Впереди важно выступал щеголевато одетый мужчина лет тридцати, с темными волосами до плеч, тщательно расчесанными и уложенными. Симпатичное, тонких черт лицо портили сильно косящие глаза да тоненькие, в ниточку, брови. Было в этом господине что-то неправильное, но что — Рыска по наивности не поняла. Зато Альк с Жаром одинаково брезгливо поморщились, вор даже отступил на шаг. Девушка тоже потянула носом воздух, но запах был приятный, сладкий, хоть и излишне сильный. Дорогие, наверное, духи.
— Хорошо поешь, саврянин.
Альк неопределенно мыкнул, не то соглашаясь, не то сдерживая «дохлого ежика», рвущегося на свободу. Незнакомец на всякий случай отодвинулся, стража полукругом выстроилась за его спиной.
— Я желаю послушать тебя в своей гостиной, — объявил косой, словно не допуская мысли, что у певца могут быть другие планы. — Идем, я хорошо заплачу.
— Не-а. — Саврянин спихнул чернулю, освобождая правую руку, дотянулся до кружки и выцедил из нее последние капли. Ленивым взмахом велел девице намешать еще.
— Что значит — «не-а»? — опешил косой.
Альк любезно уточнил. Толпа охнула и стала быстро редеть. Стражники одновременно пытались подавить смех и скорчить свирепые рожи, дабы не отставать от начальника.
— Да ты знаешь, хамье, с кем разговариваешь?!
— Знаю, — нахально подтвердил белокосый. — С недоноском, который в детстве подглядывал не в женскую баню, а в мужскую. Оттого, видать, и окривел.
— Ах ты саврянское хамло! — вскипел косой, выхватывая клинок, но благоразумно не замахиваясь им, а просто наставляя на Алька. — Встань, быдло, когда с тобой говорит городской наместник!
— А тебя посылает властелин дорог, так что пшли вон отсюда! По любой, пока я добрый.
Испуганные девки медленно расползлись в стороны. «Цыпочка» даже на ноги подниматься не стала, так под столами, под лавками до двери добралась и смылась, первой смекнув, к чему идет дело. Служанкам деваться из заведения было некуда, и они просто попрятались в кухне, молясь, чтобы драка не закончилась поджогом.
Пьяный Альк этого, кажется, даже не заметил. Он пил, и кружка рывками, в такт дергающемуся кадыку, запрокидывалась.
На лице наместника мелькнули замешательство и досада. Связываться с видуном ему очень не хотелось, знал бы раньше — остался на веранде. Но формально путники подчинялись городской власти, даже пошлину платили, и уйти из кормильни с поджатым хвостом (о чем завтра растреплют на всех углах!) было обидно и поздно.
Когда саврянин со стуком поставил кружку на стол и душевно рыгнул, за спиной косого стояла вся его пятерка, а от клинков рябило в глазах. Альк пьяно попытался их сосчитать, тыча пальцем, но сбился на трижды посчитанном четвертом.
— Да какая, к Сашию, разница, — пробормотал он, после чего резко метнул пустую кружку наместнику в лоб — тот в кои-то веки свел глаза в одну точку, выронил меч и отпрянул назад. Альк оттолкнулся пятками от пола и кувыркнулся назад вместе со стулом, уходя от тсецких клинков. Прокатился до самой стойки, вскочил, взмахнул попутно выхваченными у вышибалы саблями, как распахнутыми крыльями, и… мешком повалился на пол…
Кормилец очень любил свое заведение, и разбитая о голову бутылка показалась ему меньшим злом.

ГЛАВА 6

Хотя в общем крысиная стая процветает, жизнь отдельной крысы коротка и почти всегда обрывается до срока.
Там же

Пол был каменный, бугристый и обжигающе холодный. А под животом еще и мокрый. Когда Альк понял почему, то застонал от унижения и попытался подняться хотя бы на четвереньки, но спина отозвалась такой дикой болью, что саврянину стало все равно, в чем он валяется, лишь бы не шевелиться. «Хребет не перебили, — отрешенно подумал он. — Иначе я бы вообще ничего ниже пояса не чувствовал».
С пол-лучины он лежал тряпкой, неровно дыша и пытаясь собраться с силами, но вместо этого ощутил, что начинает куда-то проваливаться. Перед глазами плыло, безумно хотелось пить, но при взгляде на стоящий в углу кувшин накатила тошнота. «Внутреннее кровотечение, — безжалостно отметил словно кто-то другой, глядящий на Алька со стороны. — Отбили печень либо селезенку». А вероятнее всего, обе — жгло, давило и там и там.
Следующая мысль была еще более четкой и уверенной: «Я умираю».
Настоящий мужчина не боится смерти. Потому что считает ее далеким, непременно героическим и к тому же проходным событием. Мол, бессмертный дух сбросит оковы тела, облегченно встряхнется и зашагает по Дороге, вспоминая жизнь как курьез.
Но вот так, в луже собственной мочи, на полу тюремного подземелья, под пересуды запертого в соседних клетях отребья, в одну яму с которым тебя и свалят… Не в благородном бою ради славы, чести или чьей-то защиты, а по пьяни ввязавшись в кормильную драку… И что-то не видать открывающегося, затопленного солнцем проема, не слыхать ласково зовущих голосов предков, и пахнет тут вовсе не степными маками, любимыми цветами Богини, которыми она — либо воображение мольцов — сплошь усадила бездорожье… Вот сейчас темнота сомкнётся окончательно — и все.
Альк, не плакавший с семи лет, всхлипнул от злости и обиды. Когда его предали наставники, а потом и дед, это было еще полбеды. Есть кого винить, кому мстить, с кем сражаться. Но получить такую подлянку от самой Хольги!
Или — заслужить ее?
Альк стиснул зубы, рванулся в еще одной отчаянной попытке встать — и бок пронзила такая острая боль, словно все сухожилия разом подрезала. Узник рухнул обратно на камни, гулко приложившись к ним виском — но этого уже не почувствовал.
Земная дорога оборвалась раньше.

* * *

Судья задумчиво потеребил кончик пера. Дело было мутным и щекотливым. С одной стороны — затеявший драку саврянин, по его утверждению, путник, но почему-то без «свечи».
— Что, из-за крысы напился?
Стоявшие напротив стола парень и девушка (кажись, саврянская полукровка) переглянулись и не очень уверенно, словно судья угадал по сути правильно, но не точно, кивнули.
Судья, довольный своей проницательностью, прищелкнул языком. Ясно. Крысу уморил, перебрал с горя, а тут еще Румз Косой, то есть господин наместник со своими потными ладошками. Тут бы любой нормальный мужик взвился. Будь его обидчиком простой горожанин или даже купец, саврянин отделался бы вирой за развязывание драки, а то и простым изгнанием за городские ворота — вместе с компанией, которая явилась за него просить.
Но с другой стороны — Румз. Причем господин наместник лично попросил судью присмотреть, чтобы правосудие свершилось в его пользу.
— Не знаю я, что с вами делать, — честно сказал судья, отбрасывая перо и сцепляя пальцы в замок под подбородком. — За нападение на наместника по нашим законам полагается повешение или тридцать плетей, но лично я выбрал бы первое. Опытный палач может в дюжину ударов спустить с приговоренного всю шкуру, и смерть выйдет куда страшнее.
— И что, совсем никак? — Девушка всхлипнула и прижала к губам кулачок. Молоденькая такая, свеженькая, явно не горожанка. Зачем она, интересно, с белокосым тягается? Сестра ему, что ль? Для дочки старовата, на жену-подружку не похожа, при ней бы он потаскух в кормильне лапать не стал, у саврян с этим строго. И второй ее приятель доверия не вызывает, так и шарит глазами, будто оценивает, почем вон тот светильник или картину можно в тайную скупку сдать.
Судья снова принялся выстукивать стол, как голодный дятел. Здоровенный круглый синяк на лбу господина наместника втайне порадовал не один десяток знакомых. Хотя вслух, разумеется, были высказаны самые почтительные соболезнования и советы приложить капустный лист либо печеную луковицу.
И с общиной тоже ссориться не хочется… Пусть парень нынче и не путник, а простой видун — но вдруг у него есть могущественный покровитель, который самого наместника раком поставит?
Идея стравить двух хищников судье понравилась.
— Вот что, — решительно сказал он. — Я отложу казнь на сутки, для разбирательства, а вам выпишу бумажицу, пойдете в тюрьму и поговорите с этим пьянчугой. Пусть поищет себе дорогу без помоста… если сумеет.

* * *

— Я этой крысе хвост оторву! — кипятилась Рыска, пока они с Жаром пересекали двор: суд и тюрьма находились на противоположных сторонах одной площади. Посредине — чтобы не тянуть с правосудием — стоял помост с виселицей. Там и сейчас кто-то болтался, но прохожие едва удостаивали его взглядом. Похоже, их скорее бы изумила пустая веревка. — Нет, буду по кусочкам отщипывать!
Жар, напротив, отнесся к последней выходке саврянина на удивление снисходительно, даже сам, без Рыскиных просьб, нашел подход к судье, потолковав с парой-тройкой сомнительных типов. Когда рассвело, друзья первыми стояли у его двери.
— Да ладно, с кем не бывает — ну выпил мужик чуток, разухарился…
— Ты ж не ухарил!
— Так ко мне ж го… господин наместник не цеплялся.
— Ты ж девок соблазнять не пытался?
Жар смущенно кашлянул. «Не пытался» и «не получилось» — вещи разные.
— Как ты думаешь, он сумеет выкрутиться? — резко сменила тему сама Рыска.
— Не знаю, — соврал вор, не желая огорчать подружку раньше времени. — Зря Альк путником назвался. Пусть бы лучше судья думал, что он простой наемник.
— Тогда б его уже повесили!
— А теперь вообще неизвестно, что сделают. Как пирожок спереть в общину сообщат.
— Как… что?
Жар прикусил язык. Не украсть пирожок у растяпы-лотошника на углу Крученой и Семи собак было позором даже для ребенка, на нем обучали всех начинающих воришек. Следующей ступенью было незаметно подбросить лотошнику в карман монетку, дабы такой полезный человек не разорился.
До объяснений, к счастью, дело не дошло: друзья уже остановились перед тюремными воротами. Выданная судьей «бумажица» оказалась простым обрывком, на котором судья поставил размашистую подпись и приложил печать. Стражники не глашатаи, чтобы грамотой владеть, но печати всех знатных горожан знают назубок. Казалось бы, неужто сложнее каких-то сорок шесть букв заучить…
— С виду вроде правильная. Только что-то не звенит. — Старший из охранников сосредоточенно помахал бумажкой над ухом и передал второму.
— Угу. — Тот надкусил краешек и скривился: — И мягкая какая-то. Уж не фальшивая ли?
Жар, поняв намек, положил на бумажку две монеты.
— А так?
— Тонковата что-то… — продолжал кочевряжиться старший.
Вор добавил еще одну, и их наконец впустили, пренебрежительно указав копьем на лестницу в подвал: на первом этаже, вполне себе приличном, жили тюремщики и палачи, на втором хранились бумаги. Заключенные же небось и под землей не заплесневеют.
Внизу гостей встретил еще один, куда более унылый пожилой стражник, мающийся в тесном сыром закутке с коптящим факелом. Тюрьму недавно почистили, скопом отправив на каторгу мелкое жулье и бродяг, и в камерах сидели только «порядочные» — те, за кого обещали собрать выкуп или похлопотать перед наместником. Эти считали ниже своего достоинства общаться с простым охранником, да тот и сам остерегался с ними связываться, отчаянно скучая по старой доброй швали, с которой можно было пошутить, побраниться, а то и безнаказанно дать в рыло.
— Вон там ваш дружок, в самом конце слева, — сообщил стражник, принимая от Жара монету. Посторонился, пропуская гостей в длинный тюремный коридор, и лениво заметил им в спины: — Только он, кажись, окочурился ночью.
— Что?! — Рыска в ужасе обернулась.
— Ага. — Тюремщик вытащил изо рта зубочистку, осмотрел и вставил другим концом. — Ну его когда притащили, он совсем плох был, даже на лежак влезть не смог. Стонал-стонал, потом обделался и затих. Так там на полу и валяется.
— Альк!!! — Рыска бросилась вперед.
Жар, печально покачав головой, пошел за ней. Этого он, честно признаться, и ожидал. Бить можно по-разному. И просто разукрасить синяками на память — и почти бесследно, чтобы дознаватель не придрался к трупу и чересчур ретивым стражникам. Вор на такие штучки уже насмотрелся. Потому-то и остерегался до поры хаять саврянина — но втайне надеялся, что убить путника не так легко.
Девушка схватилась за прутья решетки, прижалась к ним лицом. Камера была узкая и длинная, с забранным прутьями окошечком на противоположной стороне, под самым потолком. Проникавшего в него света едва хватало, чтобы разглядеть узкую лавку-лежанку у стены, накрытую серым драным покрывалом.
— Альк?
Темное пятно на полу не шелохнулось.
— Откройте! — Рыска с лязганьем потрясла дверь.
— Но-но, не балуй! — ворчливо одернул ее тюремщик. — Ему уже без разницы, а замок старый и так вечно клинит. Помнится, в соседней камере как сломался, так приговоренного оттуда неделю для плахи добыть не могли. Пришлось жаждой уморить. — Стражник хихикнул и зазвенел ключами, неспешно подбирая нужный.
Жар прислонился к стене, заставляя себя дышать глубоко и ровно. Тюремное подземелье с его особым запахом сырости, немытых тел, крыс, тухлятины и нечистот и без того выбивало вора из колеи, навевая не слишком приятные воспоминания, а тут еще «веселенькие» баечки.
Дверь наконец открылась, и Рыска ворвалась внутрь, чуть не сбив стражника с ног.
— Тьфу, бешеная девка! — Тюремщик, впрочем, был не чужд человеческому горю, тем более исходящему от такой хорошенькой девицы. Он даже посторонился, пропуская в камеру Жара, прикрыл за ним дверь и подпер ее спиной. Пусть полюбуются напоследок, а то мстительный наместник может и трупу наказание назначить: голышом на кол насадить или за ноги подвесить, покуда не сгниет. А хорошо он все-таки Румза приложил, хе-хе! Весь город уже знает. Кабы не саврянином был, даже пожалели бы его.
Рыска упала на колени возле тела (как померещилось в полумраке, уже обезглавленного), схватила его за плечи… и ощутила под пальцами только мокрую ткань рубашки. Девушка взвизгнула от неожиданности, отпрянула. Жар, не веря глазам, подскочил к лавке и рывком сдернул тряпье, словно надеясь обнаружить узника под ним.
— Ах ты…
Рыска истерически рассмеялась.
Под лавкой чернел крысиный лаз.
Звякнуло, щелкнуло. Когда Жар обернулся к двери, на ней уже висел замок, а тюремщик спешил к выходу, тряся связкой ключей, как колокольчиком.
— Эй, ты чего, котяра?! — возмутился вор, подбегая к решетке. — Выпусти нас!
— Посидите тута до разбирательства, а то ищи вас потом, подозрительных! — не оглядываясь отозвался стражник и уже с середины коридора завопил: — Побе-е-ег!

* * *

Фесся молча глядела, как муж наматывает портянки и обувается в лапти. Тишина была тяжелой, напряженной. Лучше бы ругань, упреки, слезы, чем такое вот грозовое ожидание.
— Ну пошел я, — неловко сказал Цыка, выпрямляясь. — Давай поцелуемся на дорожку, что ли…
Жена покорно позволила ему привлечь себя к груди, коснуться неподвижных губ.
— Бессовестная ты баба, — не выдержал батрак. — Муж на полгода уходит, а она его даже проводить по-доброму не желает!
— Что?! — прорвало Фессю. — Это я-то бессовестная?! Сам нас бросил, еще и упрекает!
Муж страдальчески поморщился: ну вот, опять все сначала! И как ей объяснить?!
— Не бросил, а наоборот — забочусь, деньги для семьи зарабатываю, горба не щадя!
— Как будто нам и так чего-то не хватало! Дом почти достроен, две коровы есть, приданого и дареного полный сундук. Иные на меньшее от хозяев уходят, в землянке по три года живут, но как-то же поднимаются! Сурок и тот с плешивого теленка начинал, за полсребра на скотобойне купленного.
— А я не хочу «как-то»! — Цыка в сердцах ударил кулаком по ладони. — На кой три года терять, если можно сразу на ноги встать?
— Вот! Это ты не хочешь! Тогда и не ври, что для семьи!
— Для сына моего! Мне лучше знать, что ему нужно!
— А может, это девочка? — ядовито предположила Фесся, опуская руку на зашевелившийся живот — ребенок как будто понял, что речь идет о нем.
— Мальчик, — уверенно возразил муж, — я у Рыски спрашивал. И не хочу, чтобы он, как я, в нужде рос!
— Так ведь нет никакой нужды. — По щекам жены снова покатились слезы. — Потерпеть только чуток, главное — вместе… Как же я одна рожать-то буду?!
— Что, и рожать вместе с тобой?!
— Постоял бы рядом, за руку подержал! — Фесся порывисто вцепилась в его локоть, как будто время уже подошло.
— Да ты чего, — растерялся батрак, выдергивая руку, — меня мужики засмеют, а тебя бабы!
— Пускай, зато мне спокойнее будет!
— Вот еще, придумала глупость! — Цыка распахнул дверь. Телега с тсарскими работниками выезжала из Приболотья сразу после завтрака, и сопровождавший их голова пригрозил, что если батраки опоздают, то пойдут в город пешком. — Вы, бабы, как кошки, — вспомнив, повторил он за Сурком. — Родишь, никуда не денешься.
Но Фесся на такое утешение взвилась пуще прежнего:
— Вот и женился бы на кошке! Месяц помяукал, а потом можно до следующей весны не показываться — пусть сама как хочет крутится, котят растит!
— Тьфу, дура! — Батрак вскинул на плечо суму. Самому собирать пришлось, вредная жена даже пальцем в помощь шевельнуть отказалась. — Ладно, бывай. Поедет кто-нибудь из наших в Макополь — обменяемся весточками.
Цыка вышел, по поверью не закрыв за собой дверь. Пересек двор, на ходу попрощался с дедком и вдовой, потрепал по макушке одну из ее девчушек. Прощальный взгляд Фесси жег спину, и батрак чуть ли не бегом пустился по ведущей с холма дороге.
Через полвешки Цыка остановился перевести дух, оглянулся. Жена, простоволосая, в свободном белом платье, стояла за хуторскими воротами, одной рукой придерживая живот, а другой то и дело утирая глаза.
«Вот глупая баба, накрутила и себя, и меня, — со смесью злости и жалости подумал батрак. — Я же для нее стараюсь! Это сейчас ей ничего не надо, а через месяц начнется: «Ой, Цыка, а давай еще одну коровку заведем? А почему сосед своим плугом пашет, а мы до сих пор одалживаемся?» Надо зарабатывать, покуда молодой и силы есть!»
Махнул ей: мол, иди назад, не стой пугалом, Фесся стояла. Ветер трепал подол, бросал волосы то назад, то на лицо. Женщина их не поправляла.
Цыка сплюнул, развернулся и быстро пошел к веске. На душе было гадко, будто подлость какую-то сделал.

* * *

Спустя четверть лучины в подземелье торопливо спустился начальник тюрьмы, спотыкаясь на щербатых ступеньках и нещадно бранясь. Жара и Рыску выпустили — но не восвояси, а в коридор, под надзор стражников. Начальник лично осмотрел камеру, брезгливо поворошил ногой Алькову одежду, как сброшенную змеей шкуру, понял, что дело темное, и, не мешкая, послал к господину наместнику гонца с запиской.
Румз появился через считанные щепки — оказывается, он как раз шел по тюремному двору, желая полюбоваться на унижение своего обидчика и вконец отравить ему последние часы. Синяк на лбу наместника, охлажденный и припудренный, вполовину потерял в цвете и размере, но все равно приковывал взгляды, особенно знающие. Румз их заметил и рассвирепел еще пуще.
— Что значит — исчез? — визгливо напустился он на вытянувшихся в струнку стражников. — В муху, что ли, превратился и в окошко выпорхнул?
Господин наместник даже не догадывался, насколько он был близок к истине.
— Лентяи, идиоты! Проспали побег! Будете вместо него висеть!
Жар попытался воспользоваться случаем и выскользнуть во двор за спинами оцепеневшей от страха охраны, но Рыска не поняла его знаков, а когда вор по-простому потянул девушку за руку, уперлась и покачнулась, привлекая внимание наместника.
— А это кто такие?!
— Сообщники, господин Румз, — хрипло вякнул начальник стражи. — Пришли заключенного проведать, ну мы их и задержали на всякий случай.
Наместник пригляделся внимательнее:
— Помню-помню. — Голос у него снова стал вкрадчив и тих. Ага, дружок белокосого и его девка. Женщин Румз вообще терпеть не мог, а Жар был не в его вкусе, так что друзьям предстояло огрести по полной. — Что ж… Проводите этих голубчиков в дознавательную, я сам ими займусь.
Стражники выдохнули (хвала Хольге, господин наместник нашел других коров отпущения!) и с удвоенным рвением заломили пленникам руки.

* * *

«Дознавательная» оказалась самой обычной пыточной дальше по коридору. Она вообще-то была занята, но гнев наместника вымел оттуда и одноглазого палача, и его тощего прыщавого помощника, и чье-то жуткое окровавленное тело, которое выволокли за ноги да так и зашвырнули в одну из камер. На полу осталась извилистая полоса — быстро высохшая, но не исчезнувшая.
Одна половина пыточной выглядела как обычная комната — стол, несколько стульев, полки с бумагами. В другой стояла иная «мебель»: дыба, «качель» из широкой доски с кандалами для рук-ног и что-то вроде сундука, изнутри утыканного гвоздями — то ли ржавыми, то ли в засохшей крови. С потолка свисали веревки и цепи, над дырой в полу поднимался желтоватый пар. Перед разожженным камином в рядок лежали острые железяки, напоминавшие лекарские, но любой больной при их виде предпочел бы помереть. В зарешеченном ящике скреблись, попискивали крысы, меж прутьев иногда высовывались кончики хвостов.
Пока, впрочем, «гостям» показали на стулья. Наместник сел за стол напротив.
— Что ж, милые мои, говорите, — велел он, придирчиво поправляя кружевные манжеты.
— О чем? — не поняла Рыска.
— А обо всем. Кто вы такие, кто этот саврянин, что в моем городе делаете…
По дороге друзей обыскали, торжествующе выудив из Жарового кармана связку отмычек, которая теперь лежала перед Румзом. Рыскины деньги тоже подверглись тщательному осмотру, во время чего бесследно сгинули.
Друзья переглянулись — и тут же получили по затрещине от стражников, предупредительно стоящих за стульями.
— Я сказал — говорить, а не сговариваться, — лениво пояснил наместник, перебирая тонкие гнутые железки. — Многих уже тут обчистить успели?
— Да я их просто так, на всякий случай ношу! — искренне возмутился Жар: в Зайцеграде ему еще ни разу не пришлось пустить связку в дело, а к ее весу и побрякиванию при ходьбе он привык, как к той же шапке. Скорее заметил бы, если б обронил.
— Это на какой же, например? Дружку побег устроить?
— Так ведь он еще до нас удрал!
— А как ему это удалось, не догадываешься?
Жар промолчал, понимая, что за правду ему точно влепят горячих — решат, что издевается.
— Выведите его, — неожиданно велел наместник стражникам. — Я с девчонкой один на один поговорю. Чтоб меньше стеснялась.
У Рыски, напротив, аж зубы от страха застучали — чего поднаторевший в допросах Румз и добивался. Девушка проводила Жара отчаянным взглядом, как привязанная к дереву собачонка, от которой уходит хозяин.
Дверь захлопнулась. Господин наместник неспешно встал со стула, обошел вокруг Рыски. Сегодня от него пахло другими духами, более легкими, но почему-то навевающими мысли о жальнике. «Белая лилия», последний шедевр известного столичного парфюмера, обошелся Румзу в месячный доход с целого «курятника». Рыска этого, конечно, не знала, но мутить ее стало еще больше.
— Рассказывай, — повторил наместник. — Да не вздумай лгать, я сразу пойму.
Девушка и не собиралась — точнее, не смогла бы. В пыточной воображение и не у таких храбрецов отказывало. Все, на что Рыски хватило, — утаить крысиную сущность Алька и связанные с этим безобразия.
Господин Румз слушал рассеянно. При всех его недостатках наместник был человеком умным и проницательным и быстро понял, с кем имеет дело. Девчонка-простушка и молодой воришка. Второй еще мог заершиться или наврать с три короба, вынудив отделять правду от лжи раскаленными клещами, но глупенькая весчанка, оставшись в одиночестве, перепугалась до смерти и запела зябликом. Осталось только выяснить, за что саврянин задолжал ей такую кучу денег и кто он вообще такой. Хаскиль, хм… Известное имя. Старинный род, вроде бы кто-то из них даже правил в прошлом веке, и сейчас при дворе хоть один на высокой должности да ошивается. Чтобы назваться его отпрыском, нужна недюжинная наглость.
Или веские основания.
Наместник помрачнел, представив, какая буря поднимется, если откроется, что сынок саврянского посла подох в зайцеградской тюрьме. А кому, кстати, об этом известно? Ну как и из-за чего Румз с саврянином сцепились, многие видели. Весь город над наместником смеется. Да только они, белокосые, все на одно лицо, а имя…
— Он здесь еще кому-нибудь представлялся? Друзья у него в Зайцеграде есть, встречались с ними по приезде, говорили?
Рыска огорченно помотала головой, думая, что наместник интересуется, кто бы мог поручиться за саврянина. Наставник разве что, но он Альку не друг и не горожанин, да и где его теперь искать?
Наместник удовлетворенно хмыкнул. Нет, до суда это дело доводить нельзя. Поскорей выгнать этих засранцев из города? Все равно что чумных крыс на волю отпустить. В тюрьму засадить? Стражники болтливы, рано или поздно история оттуда выползет.
Что вообще делают с опасной заразой? Вот именно. Но под каким бы предлогом?
Румз уже собирался кликнуть палача, чтобы девчонке окончательно расхотелось что-либо скрывать, но тут дверь приоткрылась и в нее робко заглянул начальник стражи:
— Господин Румз! Тут парнишка пришел, родственник купца Матюхи…
— Ну?!
Стражник съежился от наместничьего рыка, но героически продолжал:
— Плачет, жалобу подать желает. Купца-то с возницами, оказывается, прирезали и обоз разграбили, утром птицеловы в леске наткнулись. А вчера вечером Матюху какие-то бродяги искали, говорили — должен он им. Два мужика, саврянин и ринтарец, и девка-полукровка. Вот я и подумал, что вам интересно будет…
— Зови, — помягчел наместник. Стражник радостно кивнул и исчез, чтобы щепку спустя втолкнуть в пыточную зареванного купчишку.
— Эта девка? — без обиняков спросил Румз, кивнув на Рыску.
Парнишка всмотрелся и истово закивал:
— Да-да, господин наместник, точно она! А другой разбойник со стражей в коридоре стоит, я его сразу узнал! Еще с ними саврянин был, с мечом длиннющим, так им и тыкал! Я еле отбрехался, чтобы живым отпустили!
— Неправда! — возмутилась Рыска. — Он сам с нами хотел ехать купца искать, да мы не взяли!
— И как, нашли? — Наместник махнул купчишке на дверь. Тот отвесил несколько лихорадочных поклонов и выскочил.
— Ну… нашли, — не смогла солгать девушка.
— И убили?
— Нет! Он уже мертвый был!
— И опять вы ни при чем, да? — с издевкой уточнил наместник. — Саврянин уже сбежал, купец уже помер… Прямо стервятники какие-то! Только откуда ж тогда, девка, у тебя кровь по всей рубашке, да еще каплями? Из трупа набрызгало? Отвечай! — Румз сгреб Рыску за волосы, рывком задрал ей голову, как овце на бойне, и склонился нос к носу. С такого расстояния косящий глаз выглядел особенно жутко. — Чья кровь?!
— Разбойника, — пролепетала девушка. — Который купца убил и меня хотел. А Альк его…
— Ой ли? — Румз разжал пальцы, выпрямился и одобрительно погладил Рыску по голове, но от такой «ласки» стало еще страшнее. — А может, вы всем скопом на купца напали, а потом добычу не поделили и передрались?
— Нет! Мы только на поляну вышли, а они из кустов как выскочат! Они сами нас убить хотели, мы только защищались!
— А откуда вы узнали, что это разбойники? — огорошил ее наместник. — Может, они просто мимо шли и как раз вас за злодеев приняли?
Рыску словно обухом по затылку огрели. Неужели они с Альком, не разобравшись, совершили ужасную ошибку и убили невинных?! Да нет, эти люди такое говорили, что со случайными прохожими нипочем не спутаешь! Или все-таки…
Тем временем в пыточную впустили молоденького, скромно одетого, но высоко задирающего нос паренька, который сообщил, что община путников знать не знает никакого Алька-саврянина. Если он там и учился, то ушел до испытания, путничьей грамоты не имеет и общинной защиты — тоже.
— Соврал, ублюдок белокосый, — довольно заключил Румз. Что ж, тем проще. Община уже не раз выцарапывала своих людей чуть ли не с помоста, потому-то наместник и велел страже бить саврянина «наверняка». Но как же он все-таки умудрился исчезнуть из запертой камеры, да еще голышом?!
Когда паренек повернулся уходить, наместник легонько шлепнул его по ягодице, зубасто ухмыльнувшись в ответ на недоуменный взгляд. С паренька разом согнало спесь, по лестнице он взлетел белкой, из пыточной слышно было, как подошвы по ступенькам шлепают. Ты еще не путник, пацан, и отравить тебе жизнь в этом городе — раз плюнуть!
Затем наместник кликнул помощника палача, записать результат дознания. Он вышел корявым, но худо-бедно все объясняющим: стражу опоили каким-то снадобьем, временно отшибающим сознание и память, тело узника завернули в тюк и вынесли, а одежду оставили, чтобы очнувшийся тюремщик как можно дольше ничего не заметил. И хотя девчонка-полукровка и ее жуликоватый дружок в этом, похоже, не замешаны, грехов на них все равно предостаточно.
— Судье можете даже не докладывать. — Румз пробежался взглядом по сыроватой бумаге, исписанной крупным полудетским почерком, кивнул и вручил ее начальнику стражи. Все равно, конечно, доложат, но это уже не имеет значения: если убийца признал свою вину, то распоряжение о казни может издать и наместник.

* * *

Пока шли приготовления к повешению, Жара с Рыской снова заперли в камере. Правда, уже в другой — предыдущая неважно себя зарекомендовала.
Девушка молча, покорно подошла к лавке и медленно на нее опустилась, сложила руки на коленях. Друг, успевший схлопотать под дых и по уху (уж больно приговор не понравился), так просто смиряться не желал.
— Мы ни в чем не виноваты! — возмущенно орал он, тряся решетку (в меру, памятуя о хлипкости замков). В самом деле, какое унижение для матерого вора — быть повешенным за то, чего он не совершал! — Я требую пересмотра дела! Дайте хоть с судьей поговорить!
— Щас, будет он ко всякой швали спускаться. — Тюремщик треснул узника по костяшкам связкой ключей, отпугнув от решетки. — Расшумелся тут… Скоро вам последний обед принесут, не порть аппетит.
— Можно подумать, нам что-то в горло полезет!
— Мне зато полезет, — успокоил стражник. — А вам никто и не предлагает, перебьетесь уже пару лучин.
— И не стыдно?!
— Не-а, — беспечно отозвался тот. Вверху как раз открылась дверь, потянуло запахом жареного мяса, и тюремщик поспешил навстречу посыльному из кормильни.
— Все правильно, — неожиданно сказала Рыска, тихо и обреченно. — Это расплата. Мы ее заслужили.
— Чем?! — изумился Жар.
Девушка уставилась на него с таким же искренним удивлением:
— Мы же убили семь человек!
— Чего это мы? — не понял вор. — Саврянин твой бешеный! А сам удрал, крыса сволочная, чтоб его телегой переехало…
— Мы, — настаивала Рыска. — Я ему помогла с последним разбойником. Я выбрала дорогу, на которой он не промахнулся.
— Он бы и так не промахнулся, — уверенно возразил вор. — Или промахнулся бы и снес головы вам обоим. Или убил его следующим ударом.
— Прекрати! — не выдержала Рыска. — Тебе что, совсем все равно?! Люди же умерли!
— Людей убили, — огрызнулся Жар. Кабы не казнь, эта поляна, пожалуй, еще долго стояла бы у него перед глазами и снилась в кошмарах, но пока что угроза собственной жизни все затмевала. Видал он и трупы, и как дружков его вешали. Второе куда больше впечатлило. — А разбойники сдохли, как бешеные собаки, туда им и дорога.
— Кто мы такие, чтобы их судить?!
— А кто, по-твоему, этого достоин? — Вор кружил по камере, как пойманный волк, отвечая раздраженно и отрывисто.
— Ну… есть же стража, судьи… — Рыска не отрывала от него взгляда, будто боялась, что стоит на щепочку отвлечься — и друг исчезнет и она останется совсем одна.
— Думаешь, они чем-то лучше и безгрешнее?
— Ну… раз их выбрали…
— Ха! — Жар ухватился за решетку и подпрыгнул. Уперся ногами в стенку, подергал за прутья. Сидели мертво. — Кто больше наместнику заплатил или пообещал, того в кресло и посадили! А разбойники заплатят — и будут стражниками называться!
— А как же справедливость?
— Кому она, к Сашию, нужна, твоя справедливость?! — Жар спрыгнул на пол, развернулся к подруге. Лицо у него было красное и злое. — Городу нужен по-ря-док! Чтобы грабили за месяц столько-то, убивали столько-то, а в тюрьме за это сидело и головы лишалось столько-то! И если что-то перевешивать начинает, задача власти — уравнять! А не справедливостью маяться!
— Зато мне она нужна, — упрямо сказала Рыска. — Я без нее жить не могу.
— Вот и будешь через лучину висеть, правдолюбка, — в сердцах брякнул вор. — Только на ведро перед выходом сходить не забудь. А то справедливость — штука неприглядная.
Девушка уставилась на него — безумные желто-зеленые глазищи на бледном, заострившемся лице, — а потом уткнулась лицом в ладони и зарыдала. Впервые с ночи.
Жар выругался, сделал еще кружок, потом плюхнулся на лавку рядом с подругой, грубо обхватил ее за плечи и прижал к себе.

ГЛАВА 7

Крысы с равной легкостью бегают по полу, стенам и потолку.
 Там же

Колая провожали жена и сын, похожий на него как две капли воды — такой же круглолицый, крепенький, с густыми бровями и безвольным подбородком. Жена плакала, мальчишка, глядя на нее, тоже хлюпал носом. Колай смущенно покряхтывал, обнимая то одну, то другого, то обоих разом.
— Ну-ну, чего вы, не на войну ж еду… Может, заработаю чего, гостинцев привезу…
— Сам-то поскорей возвращайся!
Цыка угрюмо отвернулся. Развели тут телячьи нежности. Уж он-то своему сыну с малолетства втолкует: мальчики не плачут. Настоящего мужика воспитает, помощника. И драться его научит, и про девок все объяснит. Ну и баловать будет, не без того… Но в меру!
…Как-то там Фесся? Долго еще стояла? Хоть бы дедок догадался выглянуть и окликнуть…
Мих уже сидел в телеге, смолил цигарку. Глянул на приятеля и молча протянул ему окурок. Цыка жадно затянулся:
— Чего ждем-то?
— Голову. Он нас до города проводит, чтоб по дороге через борт не махнули, — иронично хмыкнул Мих. — Заодно по ярмарке погуляет, и назад.
— Пешком?
Из-за угла дома как раз вывернул голова, ведя в поводу спокойную рыжую корову. В седле вместо всадника покачивался куль муки, крепко примотанный веревкой.
— Все собрались? — для порядка спросил голова, привязывая корову позади телеги.
Мих кивнул, в одну затяжку прикончил возвращенную цигарку и кинул в колею:
— Кто править будет?
— А хотя бы и ты, — весело отозвался голова. Конечно, ему-то что — еще до заката дома будет, с барышом и покупками…
Батрак кивнул еще раз, перелез вперед. Шлепнутая вожжами корова удивленно мотнула головой — успела придремать стоя — и пошла тяжелой трусцой. Подгонять ее Мих не стал (телегу веска выделила паршивую, чтоб только до места доехать и пометку приемщика получить, а там пусть разваливается), устроился поудобнее.
Немногочисленные провожающие начали расходиться, жена Колая опустила руку с белым платочком и горестно в него высморкалась. Мальчишка по-простому утерся рукавом и уже косился на играющих возле молельни друзей, как вдруг ее дверь распахнулась и во двор выскочил молец. В одной руке он сжимал посох-рогатину, с которым уже тридцать лет справлял обряды, другой придерживал заброшенный на спину узел — объемный и увесистый, как будто овцу туда увязал.
— Постойте! Погодите!
Голова недовольно поморщился, но все-таки велел Миху придержать корову. Молец, и смолоду не водивший особой дружбы со здравым смыслом, к старости стал совсем несносным. Раньше от него с Хольгой хоть откупиться можно было, а теперь, смех сказать, даже пить бросил. Совсем сбрендил на своей вере — ему, мол, Богиня чуть ли не каждый день является, стыдно на нее перегаром дышать.
Узел, а за ним и молец плюхнулись на телегу. Дно крякнуло, корова повернула голову и укоризненно посмотрела на добавившийся груз.
— Видение мне было, — отдыхиваясь, пояснил молец. — Надвигается на нас год Крысы, какового ни мы, ни предки наши еще не видывали, а потомкам дай Божиня вообще появиться.
— Ну и чего? — не понял голова.
— Богиня ткет дороги, а куда мы по ним придем, зависит от нашего выбора, — напыщенно заявил молец. — Я свой сделал.
Мужики со значением переглянулись. Голова украдкой покрутил пальцем у виска, но решил не спорить с полоумным. Пусть прокатится туда-обратно, лишь бы телега не треснула.

* * *

За приговоренными пришли только после полудня. Обычно казни устраивались по утрам, но сегодня виселицу уже успели занять, а на завтра был записан другой «счастливчик». Одноглазый палач, которому из-за неурочной работенки пришлось пожертвовать семейным ужином, ворчал так, что Жар язвительно предложил ему поменяться местами.
— Щас, размечтался, — буркнул палач, нахлобучивая алый колпак с прорезью для глаз, но жаловаться перестал. — Вяжите их, парни!
Наревевшаяся и обессилевшая девушка покорно позволила стянуть себе руки за спиной и поплелась к выходу между двумя стражниками. Следующей паре пришлось повозиться: Жар, решив, что терять уже нечего, отбивался, как схваченный за уши заяц. Заключенные в других камерах радостно орали и свистели в два пальца, радуясь нечастому развлечению.
Но наконец скрутили и вора.
После полумрака подземелья солнце слепило до слез, а воздух казался теплым, словно парное молоко, и таким же душистым. Как, оказывается, прекрасен мир, когда ты его покидаешь! Сразу и воркующих голубей начинаешь замечать, и собачья колбаска на мостовой становится такой трогательной…
Процессия поднялась на помост. Глашатай громко, со вкусом и выражением, зачитал приговор.
Жар жадно высматривал Алька. Если у этого гада есть хоть капля совести, он обязан прийти им на помощь! Всего-то четыре стражника охраны, глашатай и палач, толпу же можно в расчет не брать, в ней от силы пара храбрецов найдется, остальные с визгом и улюлюканьем раздадутся, давая дорогу.
Рыска молчала. Ей страшно было так, что в глазах чернело, самую малость до обморока не хватает. Хоть бы Альк не пришел! Он же сумасшедший, крысиный волк, — чего доброго, ворвется на площадь с каким-нибудь серпом или граблями и устроит резню, как на поляне. А тут женщины, дети… да и стража — она же не виновата, что ей велели охранять приговоренных! Уклониться от боя стражники не имеют права, а значит, полягут все.
Наверное, можно было попробовать использовать дар. Но девушка так устала и отупела от пережитого, что даже не пыталась барахтаться. Будь что будет, значит, такова воля Хольги.
В жиденькой толпе не мелькнуло ни единой белой макушки. Да и вообще народу собралось мало — подумаешь, каких-то бродяг вешают. Вот если бы хотя бы колесовали или за ребро… а тут пять щепок всего удовольствия.
Зато в первом ряду стоял племянник Матюхи, глядя на приговоренных злыми опухшими глазами.
Это было так обидно и нечестно, что вырвало Рыску из оцепенения.
— Неправда, мы твоего дядю не убивали! — крикнула она, шагнув к краю помоста. Стражник поймал ее за связанные руки, оттащил назад. Девушка споткнулась, упала на колени.
Парнишка потупился и попятился. Толпа заворчала. Начались перешептывания: «А с виду такая молоденькая, может, и не врет…»
— Ага-ага. — Палач почесал под мышкой. — Мы тут только невинных каждый день и вздергиваем.
Послышались смешки — большинство зрителей тоже были настроены скептически. Чего только перед казнью от страху не наговоришь, самой пресвятой Хольгой прикинешься.
— Конечно, невинных, — нахально подтвердил Жар. — У виновных-то есть чем от наместника и судей откупиться.
Симпатии толпы снова переметнулись на сторону осужденных. Косого наместника, несмотря на все его усилия по возвеличению Зайцеграда (а может, как раз благодаря им), в городе терпеть не могли, а продажность судей ни у кого не вызывала сомнений.
— Ну так молитесь Богине, — ехидно посоветовал палач. — Она небось гибели праведников не допустит. — И кивнул стражникам: мол, давайте поскорее избавимся от этой обузы, пока лишние слухи не поползли.
Страсть Румза к чистоте и порядку проявилась даже здесь: палачу не приходилось возиться с вышибанием пеньков из-под ног осужденных — достаточно было дернуть за выкрашенный красным рычаг, как кусок помоста эффектно проваливался. На виду оставалась только верхняя половина повешенного. Когда она переставала дрыгаться, тело подтягивали вверх и оставляли на всеобщее обозрение и глумление до завтрашнего утра. Дольше редко: господин наместник ненавидел трупный запах и требовал убирать место казни ежедневно.
Обычно преступников казнили по одному, но дело было скучным, и палач торопился домой. Жара с Рыской поставили рядом, накинули им на шеи петли из толстой гладкой веревки, чтобы именно удавила, а не сразу сломала позвоночник. Девушке из милосердия надели на голову мешок. Рыска честно пыталась молиться, но ничего не получалось. Мысли путались, слова забывались, будто Хольга, оскорбленная ночным злодейством, отвернулась от заблудшего чада — а для Сашия, видать, девушка была слишком мелкой добычей.
Палач дернул за рычаг.
Пол провалился, и осужденные вместе с ним. У Рыски в животе екнуло, потом веревка впилась в горло, беспощадно его стиснув — но совсем ненадолго.
Падение продолжилось. На ногах девушка не устояла и упала на бок, больно им ударившись. Петля на шее расслабилась — все еще давила, но уже не душила вчистую. Больше плотный мешок мешал. Рыска затрясла головой, сбрасывая его, и обнаружила, что лежит на толстом слое песка под помостом. Рядом судорожно откашливался Жар. Сбоку, в щели под досками, виднелось множество всевозможных ног: и тощие, и толстые, и босые, и в башмаках, и даже рыжие собачьи лапы, две штуки — видно, передними псина оперлась о стенку.
Следом за повешенными в провал спрыгнул обескураженный палач, ухватил конец свисающей с Рыскиной шеи веревки. Причина ее возмутительного поведения обнаружилась сразу.
— Вот твари!
Веревка оборвалась у самой балки — в месте, где никто бы не подумал проверять (обычно у самой шеи на прочность дергают), зато незаметно подгрызть удобнее всего.
— Я же ее лучину назад завязывал! — не укладывалось в голове у палача. — И не отходил никуда!
Отходить-то не отходил, но и неотвязно не пялился. А вытянувшейся в струнку крысе ничего не стоит взбежать по потемневшему, цвета ее шерсти столбу.
В дырку спрыгнул глашатай. Вид у него был испуганный, шапка куда-то исчезла.
— Ты чего, ополоумел?! — напустился он на палача. — Гнилье подвязал, а казенные деньги пропил?
— Глянь! — Тот ткнул глашатаю в нос размахренным концом. — Новенькая, салом смазанная! Тьфу, видать, крыса на него и польстилась…
— Я тебя самого сейчас крысам скормлю! Слышишь, чего люди орут?!
Жар с Рыской наконец отдышались и тоже прислушались.
— Свободу невинным! Свободу! — ревела толпа. — Хольга-заступница свою волю сообщила! Чудо великое явила!
— Наместник — душегубец! — тонко взвизгнул кто-то, но его не поддержали. Хольга Хольгой, а наместник наместником.
— Чудо, мать его… — прохрипел вор, пытаясь поддеть подбородком петлю. — К Сашию такие чудеса, я уже одной ногой на небесную Дорогу ступил, а сейчас по новой…
Но палач не спешил заново подвязывать веревку. И даже назад лезть не торопился.
— Свободу-у-у! — продолжали неистовствовать люди, так напирая на помост со всех сторон, что аж доски похрустывали. Потом раздался гулкий удар, за ним еще парочка. К дыре подкатился и упал булыжник из мостовой, глашатай еле отпрыгнуть успел.
Стражники растерялись. Их было всего четверо, никто ж не ожидал от обычной казни такого безобразия. К тому же Рыска слишком хорошо думала о бесстрашии стражей закона — еще немного, и они посыпались в дыру, как спелые груши.
— А ну живо вылазьте и проваливайте!
Не успела Рыска понять, чего от нее хотят, как ее с двух сторон ухватили за локти и вышвырнули обратно на помост. Жар выскочил сам, едва веревка с рук спала. Поддержал пошатнувшуюся подругу, оглянулся. Из провала на них мрачно глядели пять с половиной пар глаз. «Мы, пожалуй, тут пока посидим», — читалось в них.
Толпа взревела так, что повешенные чуть не оглохли. Людей на площади было намного больше, чем когда на Рыску надели мешок, и они продолжали прибывать — весть о чудесном спасении быстро разносилась по городу.
— Что им надо?! — ошарашено пролепетала девушка, цепляясь за друга. Кто и когда успел ее развязать, она даже не заметила.
— Какая разница?! Валим отсюда, покуда страже подкрепление не подоспело!
— А они нас выпустят?
Толпа действительно так облепила помост, что убегать можно было разве что по головам.
— Предсказание! Предсказание! — теперь уже орали люди, не сводя с друзей горящих глаз. — Хольгина воля! Слушайте, слушайте все!
— Кажется, они хотят, чтобы ты им что-то предсказала, — смекалисто шепнул Жар, наклонившись к Рыскиному уху. Мгновенно подстраиваться к ситуации вору было не впервой — работа такая.
— Я?! — в ужасе оглянулась та на друга.
— Ну ты же у нас видунья.
— Так ведь не вещунья!
— Какая разница?! — проникновенно зашипел вор, борясь с кхеканьем — шея припухла и все еще болела. — Ты баба… тьфу, женщина, тебе больше поверят, что твоими устами Хольга говорит! Сочини по-быстрому сказочку какую-нибудь!
— Я не могу! Мне плохо! Я, кажется, сейчас вообще упаду…
— Держись! — Жар обнял ее еще крепче. — Вспомни, как ты на таком же помосте вчера выступала! Все то же самое! У тебя ж была вещунья в байке про дерево, батраки вечно в лежку лежали, когда ты ее изображала. Вот и давай!
— Ничего не то же… — отчаянно пробормотала Рыска, озираясь. Толпа напоминала огромного пестрого паука с телом-площадью и лапками-улицами, нетерпеливо шевелящегося в предвкушении добычи. Сейчас не дождется представления, бросится и схарчит…
И вдруг — то ли усталость была тому виной, то ли все пережитое — на девушку накатило вчерашнее ощущение власти над толпой. Смотрите на меня? Ждете? Ну так получите, сейчас я заставлю вас то плакать, то смеяться!
— Внемлите мне, люди!
Жар почувствовал, что подруга навалилась на него еще больше, но голос у нее, напротив, окреп, разом заткнув прочие глотки.
— Грядет время великих испытаний! Прилетят к вам четыре могучих ветра — с запада, юга, востока и севера — и принесут с собой тучи белые, черные и пестрые, с дождем, грозой, ураганом и градом…
Жар еле сдерживался, чтобы не захохотать. Любому идиоту понятно, что какой-нибудь ветер да задует и какую-нибудь тучу с чем-нибудь да пригонит. А эти с такими лицами слушают!
Как нарочно, солнце на миг скрылось в облачке, ветерок мимоходом запустил пальцы в Рыскины волосы, расплетенные перед казнью. По толпе прокатился благоговейный вздох, кое-кто рухнул на колени.
Ветер, кстати, был западный.
Жар покосился на дыру. Палач сидел на корточках и мрачно плел из обрывка веревки замысловатые узлы, отчаявшись вернуться домой хотя бы к концу ужина. Стражники с надеждой прислушивались, причем явно не к «вещунье». Глашатая не было видно.
— …И будет на одних полях урожай, а на других бурьян, в одних колодцах вода, в других ил, в одних горшках мясо, а в других кости… — По сказке пророчица несла этот бред, пока не лопнуло терпение даже у стоявшего рядом дуба.
— Рыска, закругляйся, — тревожно шепнул Жар, незаметно ущипнув девушку за руку. Видуний дар, конечно, дело хорошее, но воровская задница к опасности почутче будет. — Как бы к страже подмога не подоспела!
Рыска моргнула, словно очнувшись, и послушно (перескочив через «у кого-то преумножится скот, а у кого-то сдохнет» и «кто-то женится, а кто-то выйдет замуж») закончила:
— И кто не убоится испытаний, того Хольга щедро одарит на земной и небесной дорогах, а кто убоится…
— Того не одарит, — емко закончил Жар. — А теперь простите, добрые люди, но нам пора в путь: пресветлая Богиня, осенив нас своей мудростью, повелела нам отправиться в паломничество, дабы разнести это бесценное знание по всем городам и вескам.
Под ликующие крики: «Воистину!», «Хвала Хольге!», «Да будет так!» — «святые» беспрепятственно спустились с помоста и поспешили к ближайшему переулку. Толпа расступалась перед ними и снова сходилась — так пузырек поднимается со дна к поверхности. Десятки рук одновременно касались друзей со всех сторон — люди торопились приобщиться к благодати Хольговых посланников.
— Госпожа, госпожа, дотронься до моего младенчика! — лихорадочно молила какая-то толстая тетка, суя Рыске закутанного в лохмотья ребенка. Тот отчаянно ревел, надувая красные золотушные щеки. Дотрагиваться до него совершенно не хотелось, но иначе было не отвязаться.
— Благословение Богини вновь снизошло на наш город! — блажил горбатый нищий, сам хватая Рыску за ноги и слюнявя их обметанными коркой губами — счастье, что девушка была в башмаках.
— Вновь?! — изумленно пробормотал Жар, но время для расспросов было исключительно неудачное: к помосту наконец довралась уличная стража. К счастью, проталкиваться за беглецами ей было куда сложнее: очарованные Рыскиной речью люди стояли, как стадо баранов, и стражникам приходилось жестоко их распихивать — простые окрики-угрозы не помогали.
Когда же преследователям удалось вырваться на более-менее свободное место, «святых» и след простыл.

* * *

Крыса притаилась на карнизе невысокой переулочной арки, откуда внезапно спрыгнула Рыске на макушку.
Девушка, еще не оправившаяся от недавнего потрясения, завизжала и закрутилась, мотая головой, словно на нее упал клок горящей пакли.
— Эй, эй, потише! Я уже семь лет коров не объезжал. 
Рыска все-таки стряхнула его на землю:
— Ты!!!
В следующий миг перед ними уже стоял человек, но никто из троицы этого словно не заметил — все одновременно набросились друг на друга с обвинениями.
— Совсем спятил?!
— На себя погляди, висельница! Вы на кой в тюрьму поперлись, идиоты?
— Тебя спасать!
— А я просил?
— А то нет!
— Нет, — и глазом не моргнул Альк.
— А кто бы нам деньги вернул, если б ты сдох? — отомстил Жар за это наглое заявление.
— Ах вот, оказывается, в чем дело, — протянул саврянин, презрительно изломив правую бровь.
— И вовсе не в этом! — перебила Рыска. Худенькая, растрепанная, взволнованная, она напоминала взъерошенного котенка, шипящего на белого долговязого пса. — Мы за тебя перепугались, крыса ты бессовестная! Зачем ты сцепился с наместником? — Девушка угрожающе шагнула вперед, Альк попятился, сохраняя высокомерно-брезгливую гримасу.
— Он первый начал.
— Если б ты не напился, как свинья, ничего бы не было! Мог бы просто отшутиться и отказаться!
— «Уйди, противный, я сегодня занят»? — Саврянин похабно подмигнул Жару, тот скривился и отвернулся.
— Спел бы ему пару песенок, потом улучил бы момент и удрал!
— Чтобы я, Альк Хаскиль, пел для какого-то ринтарского извращенца?! — Саврянин еще выше задрал подбородок.
Жар мрачно подумал, не врезать ли ему — уж больно красиво подставляется, — но стало жалко кулака, и так все тело ноет.
— Ага, а для потаскух, значит, не стыдно?
— Я для себя пел.
— Врешь! Я видела, как ты на них глазел!
— И скрипела зубами от ревности?
— Что-о-о?! — поперхнулась Рыска. Альку пришлось отступить еще на шаг и на всякий случай выставить вперед локоть. — Да нас из-за тебя чуть не повесили!
— А без меня повесили бы точно.
Страсти слегка охладели. Жар выбыл из спора еще на упоминании о наместнике, саврянин тоже не шибко ярился, — видать, все-таки чувствовал за собой вину.
Рыска посопела, пошмыгала носом, но все-таки встала перед Альком и… низко ему поклонилась, коснувшись земли правой рукой.
Опешил не только саврянин, но и Жар, успевший отвыкнуть от Бесковых обычаев.
— Это чего такое? — недоверчиво спросил Альк, подозревая, что его замысловато прокляли. Как говорили на юге Ринтара и севере Саврии, «чтоб ты здоровенький был, сволочь!», рассчитывая, что это услышит Саший и из вредности сделает все наоборот.
Но Рыска была предельно серьезна.
— Спасибо, что спас меня и моего друга от верной смерти, добрый человек, — прочувственно и напевно произнесла она обрядовую фразу. — Наши дети, внуки и правнуки будут помнить и славить твое имя.
Жар впервые увидел саврянина таким огорошенным. И пожалуй, мало кто из Альковых знакомых мог похвастать тем же. У белокосого аж лицо вытянулось, на миг став растерянно-мальчишечьим.
— За ворюгу можешь не благодарить, — фыркнул Альк, быстро взяв себя в руки и снова отгородившись глумливой ухмылкой. — По мне — пусть бы висел.
— Но перегрыз-то ты обе веревки!
— А откуда мне было знать, на какой кого подвесят? — продолжал отпираться саврянин, перебрасываясь с Жаром мрачными взглядами.
— Слушай, почему ты вечно пытаешься казаться хуже, чем… — возмутилась Рыска. Между прочим, Альку полагалось поклониться в ответ и тоже сказать что-нибудь душевное, а не ерничать! Можно подумать, ей легко было признать его заслуги, спрятанные под горой пакостей!
— Это ты идеализируешь людей.
— Чего?
— О людях, говорю, слишком хорошо думаешь, — сварливо перевел на «весчанский» Альк.
— А это разве плохо?
— Это глупо. Если наши поступки кому-то помогают, то это всего лишь означает, что нам они тоже выгодны. И благодарить за это нет смысла.
— Поэтому от тебя никогда доброго слова не дождешься?
— Я тебе за неделю уже три раза «спасибо» сказал и два — «пожалуйста».
— А ты их считаешь?! — Рыска потрясенно приоткрыла рот.
— Нет, — неожиданно рассмеялся Альк, пальцем поддевая ей подбородок. — Я тебя дразню. Придумала… кланяться.
— И вообще, какого Сашия мы тут уже лучину торчим?! — спохватился Жар. — Драпать надо из города, пока норы не заложили!
Саврянин кивнул, радуясь возможности закончить этот дурацкий разговор, и развернулся:
— Нам туда. — Место было безлюдное, дару почти ничего не мешало. Даже наоборот, что озадачивало Алька с самого начала.
В присутствии Рыски его видунские способности не только не ослабевали, а как будто даже усиливались. И ее, похоже, тоже. Ну второе еще можно понять: человеческий облик не избавлял Алька от роли «свечи», и девчонка потихоньку потягивала из него дар. Далеко не всегда болезненно или вообще ощутимо — но оттого не менее оскорбительно. Как будто тебя внаглую обкрадывают, с невинным таким весчанским личиком и честными-пречестными глазами.
Но чтобы «свеча» использовала путника?!
Проходя под натянутой поперек улицы бельевой веревкой, Альк подпрыгнул и сдернул с нее штаны. Короткие и драные, но Жар завистливо присвистнул: обычный прохожий нипочем бы до них не достал.
— А вон то платьишко можешь?
Едва компания завернула за угол, как раздался удивленный и возмущенный вопль обокраденной прачки.
— Поздно, — буркнул Альк.
— И впереди ничего такая рубашечка, на той же высоте…
— Слушай, тебя еще не отвернуло от веревок? — Саврянин приостановился, натягивая добычу.
— Наоборот — я к ним уже как-то попривык, — съязвил Жар.
— Ничего, с таким ремеслом ваша разлука будет недолгой, — зловеще пообещал ему Альк и, помолчав, с мальчишечьим самодовольством добавил: — Ну теперь ты убедился, что я умею лазить по столбам?!

ГЛАВА 8

В ненастную погоду крысы делаются вялыми и сонными, отсиживаясь в глубине нор.
 Там же

По уму, следовало обойти «Очаг» по большой дуге, однако там осталось все имущество друзей. Вещи — Саший бы с ними, но без коров далеко (а главное, быстро!) все равно не уйдешь.
Пришлось рискнуть.
— И где? — мрачно спросил Альк, глядя на значительно оскудевшую коровязь. Теперь там стояли всего две коровы, рыжая и белая, с таким же теленком-сосунком. Заячьи бои закончились, гости разъехались.
— Может, хозяин в коровник перевел, — неуверенно предположил Жар. Сараев при «Очаге» не было.
— Нет, — отрезал видун. — Ждите здесь.
— А ты куда?
Саврянин, как всегда не отвечая и не проверяя, послушались ли его, направился к воротам.
Друзья переглянулись и — откуда только силы взялись! — кинулись за ним.
— Альк, погоди!!! Давай лучше…
Хлоп! Дверь, подло захлопнутая проклятущим саврянином, больно саданула Рыску по колену, а Жара по носу. Внутри кто-то возмущенно воскликнул — похоже, вышибала; грохнул об пол стул.
Вор, гнусаво матерясь в зажатый ладонью нос, подергал за ручку двери, но та не шелохнулась. По-видимому, от толчка упал на крюки запор — нарочно замыкаться, отрезая путь к отступлению, Альку не было резона.
— Если там опять сидит наместник… — в ужасе прошептала Рыска, закусывая ноготь.
Жар ударил дверь плечом, но только посадил на него еще один синяк. Бревенчатый забор в полтора человеческих роста пинать тем паче не имело смысла. При желании в «Очаге» можно было держать вражескую осаду, используя росшую во дворе ель как вышку.
Вор подпрыгнул, пытаясь достать до верха забора и подтянуться, но подточенная тяжелым днем ловкость ему изменила. Только в смоле испачкался — бревна оказались сосновые, свежие. Оставалось лишь прильнуть ухом к щели и молиться.
Вышибалу Альк просто отпихнул в сторону, рукой в лоб. С другим таким наглецом немедля завязалась бы драка, но страж разглядел гостя и изумленно отвесил челюсть: все были уверены, что на земных дорогах они этого саврянина уже не увидят.
— Ну? — поинтересовался белокосый беспокойник, обводя комнату тяжелым взглядом волка в овчарне.
В кормильне, где и без того было тихо и грустно (сегодня здесь не праздновали, а опохмелялись), стало очень тихо и грустно.
— Д-да, господин? — проблеял кормилец, машинально поднимая с ближайшего стола тарелку с недоеденной кашей и начиная с нажимом протирать ее полотенцем. Хозяин каши этого даже не заметил, тоже таращась на саврянина. — Ч-ч-чего изволите?
— Коровы наши — где?
— Ну, похоже… это… Боюсь, украли их, — с содроганием признался мужик.
Альк чуть сдвинул брови, и кормилец понял, что боится не напрасно. — Кто?
— Да откуда ж мне знать, добрый человек? — залебезил мужик. — Вот только что глядел в окно — стоят, отвернулся — уже нету. Мы ж по закону за скотину отвечаем, только покуда хозяева в кормильне сидят, а чуть расплатились и вышли… Уж не обессудь, но тут вам не бесплатная коровязь на целый день…
— Кто? — холодно повторил Альк, удивительным образом вкладывая в это короткое слово все свое отношение к подобным законам и людям, за них прячущимся.
Кормилец с надеждой уставился на вышибалу. Тот отвел глаза: саврянин ему здорово не нравился и сам по себе (было в нем что-то звериное, хищное), и из-за бродящих по городу слухов. Может, сам уйдет, по-хорошему?
— Слушай, парень, не кипятись, — миролюбиво сказал вышибала, протянув руку к Альковому плечу, но белокосый так на нее поглядел, что она сама отдернулась. — Мы правда не знаем, кто твоих коров свел. Видели только, что по дороге на Рогатку, там завтра ярмарка будет. Если поспешишь и к утренним торгам успеешь, может, и отобьешь.
Альк сузил глаза, отчего тарелка как живая выскочила у кормильца из рук и ускакала под стол, чудом не разбившись. Вышибала обреченно потянулся к мечу.
— Козлы, — презрительно проронил саврянин, развернулся, откинул запор и вышел, оставив дверь нараспашку.
— Верно, совсем эти воры распоясались, — неискренне посетовал вышибала, не слишком стараясь, чтобы быстро удаляющийся Альк его услышал.
— Ужас, — поддакнул кормилец, тоже крепко сомневаясь, что белокосый имел в виду скотокрадов. Но ронять лицо не хотелось никому.
Комната наполнилась шумом, неестественно громким и жизнерадостным: все усиленно убеждали себя и соседей, что ничего особенного не произошло — ну зашел мужик, что-то спросил и вышел.
— Дверь-то прикрой, а то вечереет уже, холодом тянет. Вышибала, поежившись, подчинился. Хотя ветерок был вполне себе теплым, приятным. Только грозой пах.

* * *

Капли падали на дорогу, как в тарелку с мукой, глубоко проваливаясь в пыль. Это вначале. Потом дождевой узор стал плотнее, пыль прибилась, а намокшая одежда стала липнуть к телу. Закатное солнце медной монеткой лежало на краю окоема, натянув тучи до самого носа, как пуховое одеяло.
— Вот сволочи! — заплетающимся языком ругался Жар. — Чтоб у них руки поотсыхали!
— А сам-то? — напомнил Альк, тяжело, неестественно ровно дыша — если позволить измотанному телу вести себя так, как ему хочется, оно сдастся вдвое быстрее.
— Я ж говорю — сволочи! У своих гребут!
— Надо было записку на седле оставить.
Жар сдавленно выматерился, на Алька в том числе.
— Хоть бы сумки оставили!
— На кой они тебе? Бриллиантами, что ль, набиты?
— Там вещи! — Вор заметно беспокоился: видать, действительно лишился чего-то ценного, а не просто изливал злость на последнюю Сашиеву каверзу.
— Какие?
— Нужные!
— Твоя девка сейчас рухнет.
— Не рухну! — обиженно возразила Рыска и тут же споткнулась. Жар сделал вялое бесполезное движение в ее сторону, Альк, напротив, брезгливо отстранился, чтобы падающая девушка не увлекла его за собой.
Рыска выровнялась сама, даже не заметив благородных и не очень порывов спутников. Те тоже мигом выкинули из головы этот эпизод: цела, и ладно. Все устали как собаки, долгая ровная ходьба помогла беглецам успокоиться, но в то же время вконец истощила силы.
— Все равно не догоним, — наконец здраво оценил ситуацию Альк. — Надо на ночлег становиться.
— Здесь?! — Жар так трагично обвел рукой завешенные моросью поля и перелески, что Рыска, несмотря на все невзгоды, не удержалась от слабого смешка. — Нам даже костер развести нечем! Сейчас солнце сядет, совсем околеем!
— Где-то поблизости жилье должно быть. — Саврянин вообще напоминал вчерашнего утопленника: распущенные волосы, мокрые и оттого кажущиеся серыми, белая, даже с легкой синевой кожа, бесцветные губы. Еще бы, босиком и без рубашки!
— У меня все деньги отобрали, — жалобно призналась девушка. — Без денег не пустят…
Жар, напротив, оживился:
— Что, правда близко? 
Саврянин поежился:
— Может, уже вон за тем леском. Три к одному. Пять к одному — за следующим.
Ободренный вор ускорил шаг. Дождь тоже усилился, поняв, что жертвы, которых он собирался медленно, со вкусом пытать до утра, могут улизнуть.
Поселок оказался и не за первым леском, и не за вторым, а между ними, в стороне. Пока дошли по мокрой траве, в башмаках у Рыски и Жара захлюпало по самый верх.
Вор, не в силах больше терпеть измывательства природы, направился к первой же избе.
Альк приостановился, осмотрелся:
— Лучше б нам подальше пройти.
— Какая разница-то? Лишь бы крыша была. — Вор уверенно постучался.
Дверь распахнула дородная, встрепанная и раскрасневшаяся баба с ухватом наперевес. Изнутри так пахнуло теплом и свежими щами, что Рыска чуть не заскулила от голода, как бездомная собачонка.
— Кому там Саший спать не дает? — громко и зло поинтересовалась баба.
— Не дает, мерзавец! — с готовностью поддержал Жар. — Только на Хольгину да вашу милость и уповаем! Пустите переночевать, а? Мы люди мирные, не буяним, не храпим…
Баба заколебалась, опустила было ухват, но тут разглядела Алька.
— С белокосым не пущу, — отрезала она и решительно дернула на себя дверь. Закрыть не удалось — Жар подставил ногу.
— Да где ж у него косы-то? — попытался пошутить вор. — Патлы одни.
— Пшли, пшли вон, бродяги! — Баба неумолимо тыкнула в Жара ухватом, сгоняя с крыльца. — Идите к свиньям на постой проситесь, там вам самое место!
— Так мы туда и пришли, — огрызнулся вор, поняв, что дело глухо.
Дверь звучно захлопнулась. Рыска беспомощно обернулась к Альку, снова чувствуя острую вину за поведение соотечественницы, но тот лишь пожал плечами:
— Я же говорил, что в эту избу идти не стоит.
— А куда стоит? — Жар с досадой подумал, что без Алька найти ночлег было бы куда проще. Пусть бы саврянин, не дразня добрых людей, в стогу в поле переночевал — но Рыска, конечно, не согласится.
— Вон ту можно попробовать, — показал Альк.
— А мне вон та нравится, — робко заметила Рыска. — Где желтые цветы у ворот.
— Или эту, — согласился саврянин.
— Пошли! — Второй вариант приглянулся Жару больше, ибо был ближе.
На сей раз стучать пришлось дольше, настойчивее, но дверь все-таки открыли — невысокий щуплый мужичок, у ног которого увивалась такая же мелкая криволапая дворняжка черного Цвета.
— Ы-ы-ы? — испуганно поинтересовался хозяин. Собачонка тявкнула куда членораздельней.
— Хозяин, пусти переночевать! — тоном «кошелек или жизнь!» гаркнул Жар.
Немой отчаянно замахал руками и замычал, пытаясь объяснить, что места нет и саврян он тоже не любит.
— А за денежку? — Жар потряс у него под носом тощим, но отчетливо позвякивающим кошелем.
Мужичок на миг замолк, что было единодушно принято за согласие, и озябшая троица ввалилась в избу, попросту сметя хозяина с дороги. Рыска вежливо закрыла за собой дверь.
В этом доме едой не пахло, но по крайней мере было тепло и сухо. Судя по грубо сколоченной мебели, немногочисленной утвари и полному отсутствию безделушек, немой жил один. Смирившись с незваными гостями, он жестами объяснил им, что лечь они могут на полу в кухне, а из еды в доме только вареная картошка, вон горшок дерюжкой укутан.
— А печку растопить можно? — Жар потрогал ее бок — едва теплый, вещи на такой до утра не высохнут.
Хозяин начал было объяснять, что дров мало, в доме и так душно, но глянул на Алька, осекся и уныло махнул рукой. Не то сжалился, не то подумал, что пусть лучше дрова горят, чем изба.
— И молока бы горячего, — неожиданно сказал саврянин, изрядно озадачив спутников — Альк и молоко сочетались примерно как волк и кочан капусты. — С медом и маслом.
Мужичок обреченно кивнул, взял с полки кувшин и полез в подпол.
— Просил бы уж варенухи, — чихнул Жар, возившийся в устье печи. Оттуда шел едкий вонючий дым, но потрескивания пламени пока не слышалось.
— Чудо, если у него хотя бы мед найдется… — Саврянин тяжело опустился на лавку, сложил руки на столе и уткнулся в них лбом.
Но нашелся и мед, и ярко-желтый кусок масла в плошке, и даже несколько луковиц от хозяйских щедрот. Сгрузив все на стол, мужичок вопросительно поглядел на Жара, и тот высыпал рядом содержимое кошеля — один мелкий сребр и куча медек.
— Хватит?
Повеселевший хозяин кивнул, сгреб монеты и ушел в комнату, задернув отгораживающую ее занавеску. Собачонка осталась, с надеждой принюхиваясь из-под лавки.
— Ты в порядке? — Жар ткнул Алька пальцем в выпирающий позвонок.
— Спать хочу, — проворчал саврянин, не поднимая головы. — Ты с печью разобрался?
— Да, горит.
— Запихни туда кувшин.
— Рыска уже ставит. — Вор сел рядом, ковырнул масло пальцем и сунул его в рот. — Ум-м-м, сладенькое!
Повторно снять пробу Жар не успел — Альк выбросил руку вперед и пришлепнул его ладонь на полпути к плошке.
— Ты тут не один.
— И что? Я за него заплатил, могу хоть все съесть! — запротестовал вор, пытаясь добраться до масла второй рукой, но та тоже угодила в плен.
— А откуда у тебя деньги? — спохватилась Рыска. Она прекрасно помнила, что стража не только прощупала каждую складку на одежде, но и башмаки перетряхнула.
— Да так, — рассеянно отозвался Жар. — Завалялись. Слушай, может, и картошку в печь поставить? Пусть погреется.
— Где завалялись?!
Альк снова подобрал руки под голову, повернул лицо к спутникам и злорадно сообщил:
— В чьем-то кармане по пути из города.
— Жар!!! Ты что, успел кого-то обокрасть?!
— Тихо ты! — цыкнул на нее вор, боязливо оглядываясь на занавеску. — Ну взял немножко… — (Грех было не взять, эти простофили на площади совсем за кошелями не следили!) — Потом верну, честное слово!
— Ты уже гитару вернул!
— Гитару я просто не успел. А теперь ее снова сперли, так что извините.
— Может, на ней лежит проклятие? — вкрадчиво предположил Альк, чей сарказм отогревался вместе с телом. — И коров сперли как раз из-за того, что на седле висела гитара?
Рыска с отчаянием подумала, что проклятие лежит на ней самой. Угораздило же связаться с этой парочкой!
— Я на ворованные деньги есть не буду! — Девушка решительно отодвинула плошку. Сильного впечатления это не произвело, потому что в масле уже зияла проколупанная Жаром дыра.
— Спать тоже? — уточнил Альк.
Рыска замялась. Дождик еще не закончился и, похоже, до Утра не собирался. Мелкий-мелкий, а земля успела промокнуть Даже под деревьями.
— И не стыдно тебе ему потакать?!
— Нет, — равнодушно ответил саврянин. — Я устал, замерз и проголодался. Пусть ворюга сам с Хольгой за грехи рассчитывается.
— Но если мы закроем на это глаза сейчас, то он и дальше будет воровать!
— Ну и что?
— Это плохо!
— От того, что ты из принципа околеешь в луже под забором, лучше не станет.
Рыска все-таки рискнула бы — но ноги не пожелали поддержать ее благое намерение по перевоспитанию друга. Желудок тоже протестующее ворчал, не понимая, почему его обделяют, если еда и ночлег оплачены из одного кошелька.
Альк снял крышку с горшка и вытащил большую, желтую, облепленную укропом картошину. Собачонка заскулила и положила лапку ему на колено, умильно заглядывая в глаза и виляя хвостиком. Ее вопросы морали тем более не тревожили, а картошечка пахла так вкусно!
Саврянин так поглядел на собачку, словно представлял ее на вертеле, с поджаристой корочкой. Но все-таки отломил и бросил псине кусок картошки, жадно пойманный на лету.
— Ты глянь, ест, — вяло удивился Альк. — Неизбалованная.
— Кому ее тут баловать-то? — Вор шутки ради предложил собачонке четвертушку лука. Та обиженно чихнула и отвернула морду.
«Я — падшая женщина!» — с отчаянием подумала Рыска, глядя, как Жар заискивающе ставит перед ней тарелку, а Альк придвигает масло обратно — разумеется, поближе к себе, а не угождая девушке. Правильно молец говорил: стоит раз оступиться, и покатишься по наклонной. Сначала — кража Милки, потом похищение видуна, потом присвоение коров, потом убийство, потом тюрьма, потом виселица (правда, ее молец упоминал как конечную точку падения, а не промежуточную), а потом Рыска действительно помрет где-нибудь под забором, в лохмотьях и язвах, отвергнутая и забытая всем белым светом… Нет, надо срочно собраться с духом и прервать этот порочный круг!
Девушка шмыгнула носом и, бесконечно себя презирая, вгрызлась в картофелину.

* * *

Телега скрипела то тише, то громче, и тогда все ездоки напрягались, готовые в любой момент соскочить и начать яростно браниться. Но сломанная ось, подлеченная пучком палок и веревочными опоясками (даже голова штаны рукой поддерживал), пока держалась. По-хорошему сидеть бы на телеге не стоило, но впереди уже виднелся город. Едва-едва виднелся россыпью алых точек в темноте. А в тсарском приказе говорилось: приехать. Увидят стражники, что работники рядом с телегой идут — мигом неладное почуют. Вот доберутся до места, отметятся у писаря, тихонечко лубки снимут и — «Вот напасть! Сломалась, проклятая! С чего бы это, а?». И пусть тсарь новую выдает.
Покуда переворачивали телегу и чинили ось, покуда чинили ее еще раз через пять вешек, а потом через семь — хотя тогда шли пешим ходом, — минуло и утро, и день, и даже вечер. Мужики устали, проголодались и наговорили о тсаре столько «хорошего», что Сашию полагалось утянуть его на небесные дороги живьем. Особенно зол был голова, безнадежно опоздавший на ярмарку. Придется теперь за ночлег в кормильне платить, иначе мука вконец отсыреет — с севера дул холодный, промозглый ветер, и все, кроме здоровяка Миха, ежились и постукивали зубами.
— Поди, дождь там идет, — уныло сказал Колай. — К завтрему и до нас доберется.
Ему никто не ответил — все и так было ясно.
— Паршивая весна выдалась, — продолжал нудеть весчанин, пытаясь хоть как-то скрасить затянувшуюся дорогу.
— Почему паршивая-то? — не выдержав такого поклепа, откликнулся голова. — Хорошая. Теплая.
— То-то и оно! — оживился при собеседнике Колай. — Даже яблоневый цвет заморозками не побило. Значит, жди их позже, когда пшеница выколосится, и тогда вообще без хлеба останемся. Ох, чует моя печенка, ждет нас новый год Крысы…
Голова суеверно отмахнулся:
— Да ну, в наших краях отродясь такого не бывало! В Саврии еще куда ни шло… да и то, это ж какие холода должны ударить, чтоб пшеница померзла?!
— Можно и не холода, — упрямо продолжал кликать воронов Колай. — Градом разок сыпануть, и готово. Дед рассказывал…
— Нам-то уже без разницы, — хмуро осадил его Цыка. — Какой бы ни был год, а для нас все равно Крыса.
Под днищем хрустнуло. Разговор оборвался. До городских ворот осталось всего шагов триста, ездоки уже видели подсвеченных факелами стражников. Те тоже глядели в сторону телеги — пока вряд ли разбирая в темноте, кто едет, но скрип далеко разносился по дороге.
— А все оттого, — злорадно ввернул молец, — что слишком много грехов на нее нагружено!
— Или слишком много святости, — огрызнулся Мих. — Чего ты вообще за нами увязался, Хольгин служка?
Молец подбоченился, выпятил бороденку.
— Видение мне было, — важно ответил он.
— Так они ж у тебя по три раза на неделю, — с досадой сказал голова. Похоже, к старости у мольца посыпалась черепица не только с молельни. Пора нового у наместника просить.
— Это особое, — возмутился молец, сверкая выкаченными глазами. — Не знамение, а повеление! Богиня Хольга избрала меня своим светочем, указующим путь во тьме людских прегрешений!
«Как путничьей крысой, что ли?» — завертелось на языке у головы, но так с него и не сошло. Ну его — полоумного злить!
— Отправила Она меня в мир, — продолжал молец, упиваясь собственной значимостью, — дабы нес я людям Ее слова, как пастырь в ночи бубенец перед овечьим стадом, отводя его от пропасти и волчьего леса!
Цыка с Михом переглянулись и сдавленно заперхали. В хуторском стаде бубенец вешали на столь же бородатого поводыря, который хоть и поумней овец будет, но, как ни крути, козел.
«Ну и слава Хольге, — с облегчением подумал голова. — Сама нас от этого помешанного избавила. Завтра же письмо наместнику настрочу…»
— Стой, кто идет? — лениво окрикнул стражник.
Мих рывком натянул поводья, и корова так же резко встала. Раздался оглушительный треск (стражники аж подскочили, выхватывая мечи из ножен), и телега просела на задок, раскорячив колеса. Батраки судорожно уцепились за борта, молец, не успев, повалился на спину, задрав тощие ноги.
— Вот напасть, — растерянно пробормотал голова, — сломалась! И с чего бы это?!

* * *

Альк был непривычно тих и задумчив. Сидел, сгорбившись над столом, и покручивал между ладонями дымящуюся кружку. Ладони грелись, молоко стыло.
— О чем вы говорили? — неожиданно спросил он, покосившись на Рыску.
— С кем? — растерялась девушка.
— С моим наставником. Прошлым вечером, возле «Очага».
— Ты видел? — Рыска съежилась, как щенок, застуканный с изжеванным хозяйским лаптем.
Саврянин презрительно искривил губы:
— Я знаю, что он за нами идет. И заметил, какая ты вернулась с улицы. Щеки красные, взгляд виноватый, постоянно оглядываешься, будто боишься, что за тобой кто-то увязался.
— Но ведь ты…
— Я же говорил: я быстро трезвею. И плохо пьянею. Так чего он тебе наговорил?
Рыска сбивчиво, постоянно опасаясь вспышки гнева, пересказала разговор с путником. Жар тоже с интересом прислушивался.
— Ага. — Альк отхлебнул молока, поморщился. Он с детства его терпеть не мог, но от простуды первейшее средство.
— И все? — не поверила девушка.
— Рыска, вот скажи, я дурак?
— Вообще — или в каком-то случае? — осторожно уточнила девушка.
— Давай я скажу! — с готовностью предложил Жар.
— Вообще, — проигнорировал его Альк.
— Если бы ты не признался, что он твой наставник, я бы сама догадалась, — проворчала Рыска себе под нос. У обоих вопросы, как ловушки посреди звериной тропы: и свернуть некуда, и подвоха вроде не видать, а со шкурой уже можно прощаться.
— Чего? — не расслышал саврянин, делая длинный — чтобы разом разделаться с этой пакостью — глоток.
— Нет, ты не дурак, — устало повысила голос девушка. — Ну и?
— Только дурак может убить кулаком корову, на которой ему еще ехать не меньше недели.
— Это ты к чему? — совсем запуталась Рыска.
— К тому, что моя злость ничего не изменит. А значит, нечего тратить на нее силы и коров.
Девушка чуть не выронила кружку от такого заявленьица.
— Совсем недавно тебя это не смущало!
— А я с тех пор еще больше поумнел, — криво ухмыльнулся Альк.
— Да, тебя по голове вчера хорошо-о-о приложили, — снова влез Жар. — Чудо, что не помер.
Саврянин поежился, потрогал ладонью — только почему-то не голову, а живот.
— Помер.
— Какой-то ты слишком прожорливый для беспокойника, — ехидно заметил вор, подчищая последним кусочком картошки плошку из-под масла.
— Ну умер бы, если б не превратился, — поправился Альк.
— И как?
— Страшно, — честно сказал саврянин.
— Грозная Хольга, злорадствующий Саший и все такое?
— Если бы. Там вообще ничего нет. Темнота — и все. — Альк мрачно уставился в опустевшую кружку.
— Откуда ты знаешь? — беспечно возразил Жар. — Ты ж все-таки не умер.
— Может, надо было еще немножко подождать? — поддержала его Рыска. — Зачем Богине открывать тебе Дверь, если ты не собирался в нее входить?
— Проверять мне что-то не захотелось, — огрызнулся Альк и встал, демонстративно обрывая разговор.
Пол в избе был дощатый, чисто выметенный, но его полезной для спины твердости Жар не оценил и, заглянув на печь, сволок с нее тулуп и шапку из неопределенно-бурого меха.
— Надо разрешения спросить… — заикнулась было Рыска, но тут из шапки выпорхнуло такое облако моли, что вор, не ожидавший нападения, с возгласом ужаса ее отбросил.
— Ты еще тулуп встряхни — может, мыши побегут, — посоветовал Альк.
Мыши не мыши, а пара тараканов по полу шмыгнула.
Разобравшись с постелью, Жар дунул на лучину, и в избе стало темно, как в захлопнутом сундуке. Вор на ощупь (ощупь слева с готовностью подвинулась, ощупь справа пнула его в ответ не то локтем, не то коленом) нашел свое место на полу и, как всегда, мгновенно уснул. Рыска ему жутко завидовала. У нее так легко провалиться в сон не получалось, хотя голова уже гудела как колокол, а в глаза словно песку насыпали.
Альк тоже не мог заснуть, но по другой, более обыденной причине.
— Кончай рыдать над своей загубленной судьбой! — не выдержал он.
— Я не рыдаю, — виновато прошептала Рыска, в очередной раз шмыгнув носом. — Я, кажется, простыла… и горло что-то саднит… хоть бы не разболеться к утру.
Альк рычаще выдохнул, и наступила тишина. Но девушку не покидало ощущение, что саврянин, приподнявшись на локте, продолжает на нее глядеть и о чем-то размышлять.
— Хочешь, подправлю дорожку? — Голос у видуна был странный, слегка напряженный, словно он сам не слишком верил в то, что предлагал.
— Какую? — Рыска тоже привстала, пытаясь разглядеть Алька, но к такой тьме и кошка не сумела бы приспособиться. Единственное окошко было наглухо закрыто ставнями.
— Твою. Чтоб не разболелась.
— А ты это можешь? Без крысы?
— Ты ж с лисой как-то справилась.
— Ну… 
— «Именно что как-то!»
— Ты молодая здоровая девка, твои шансы заболеть пятьдесят на пятьдесят…
— Целых пятьдесят?! — испуганно перебила Рыска.
— Половина на половину, дур… очка! — в последний момент смягчил приговор Альк, что говорило о крайней заинтересованности в Рыскином согласии.
— А-а-а, — немного успокоилась девушка. Она-то уже успела вообразить, что утром проснется с воспалением легких и Хольга знает еще чего!
— Видун тоже может менять дороги, если вероятность достаточно высока: один к трем, один к пяти… Или хотя бы повысить шансы на нужный ему исход. Мой наставник как-то один к двенадцати повернул, — завистливо сообщил Альк.
— А ты?
— На тебя хватит, — отрезал саврянин, и так злясь, что наговорил лишнего.
— Ну давай, — неуверенно согласилась Рыска. — Надо на улицу выйти, да?
— Зачем?
— Чтоб никто не мешал. Тот путник, что к нам в веску приезжал, всегда в сторонку отходил.
— Погода влияет на судьбы людей куда больше, чем твои сопли. Немому мужику до них вообще дела нет, а это бревно мне не мешает.
Вор осуждающе всхрапнул. Заговорщики притихли.
— И… что я должна делать? — спросила Рыска щепку спустя.
— Молчать!!!
Девушка послушно сжала зубы. Стало слышно, как шелестит дождь и какая-то мелкая живность (но между печкой и Жаром Рыска чувствовала себя в безопасности), лает вдалеке собака да поскрипывает дерево за избой.
Потом шмыгнул носом уже Альк.
— Получилось, — прошептал он со смесью недоверия и восхищения. — Ну надо же.
— А что, могло не получиться? — встревожилась девушка.
— Обычно путникам не удается менять дороги друг друга, — нехотя признался саврянин.
— А раньше ты говорил, что крысы вообще не могут этого делать, только видят!
— И это тоже. — Памятливость весчанки Алька не шибко обрадовала. — Но сейчас-то я человек. Вот и решил попробовать, проверить.
— А что было бы, если бы не получилось? — настаивала Рыска, чуя какой-то подвох.
— Какая теперь разница-то? Лежи и радуйся. Девушка прислушалась к себе.
— А ничего не поменялось, — разочарованно протянула она. — И нос у меня по-прежнему течет…
— Конечно. Где ты видела, чтоб простуда так сразу прошла? Спи давай. — Голос у саврянина снова стал уверенно-командным. — И постарайся не хлюпать хоть четверть лучины, пока я не засну.
— Хорошо, — пообещала Рыска, поверив Альку и тоже повеселев. Даже горло как будто меньше болеть стало.
Но теперь уже саврянину что-то не спалось. Он перевернулся на спину, заложил руки за голову и с досадой сказал:
— А тот косой так за мое убийство и не поплатился. Сидит небось опять в кормильне, пьет, веселится, хозяину глазки строит. И не достать его уже, далеко отъехали.
— Ничего, его Богиня накажет, — попыталась утешить видуна Рыска.
— Как? — скептически буркнул саврянин.
— Да уж придумает что-нибудь. Пожар нашлет, болезнь или невезение.
— Пфе! Я видал кучу подлецов и ублюдков, которые прожили долгую счастливую жизнь и померли в роскоши, ничуть не раскаявшись.
— Значит, Богиня давала им шанс исправиться! — с пылом подхватила Рыска. — И если они им не воспользовались, то в посмертье не найдут пути к Вечному Дому и будут вечно плутать по бездорожью!
— Тоже мне кара, — еще презрительнее фыркнул Альк. — Да кому он нужен, этот Дом?
— Как это — кому?! — священно возмутилась девушка. — Мне, например! Это место, где всегда тепло, цветут вишни и горит очаг, где тебя всегда ждут…
— Кто?
— Родители, дети, друзья…
— Нет, я имею в виду — кто ждет именно тебя?
Девушка растерянно почесала обстреканную крапивой щиколотку. С отцом она вообще-то не желала встречаться ни там, ни тут, мать сама ее избегала, детьми Рыска еще не обзавелась, а единственный друг, хвала Богине, пока пребывал на этом свете.
— Ну… дедушка, например, — осторожно предположила она.
— И что, он согласится провести с тобой вечность в этой идиллической избушке? Или все-таки предпочтет запереться в ней с омоложенной бабушкой, дабы наверстать последние двадцать лет вынужденно духовного общения?
— Почему у тебя каждый разговор на похабень какую-то сворачивает?!
— Это не похабень, а правда жизни. У большинства людей столько друзей и родичей, что они, видать, после смерти лопаются, по сотне домов разрываясь. А если каким-то чудом и соберутся под одной крышей, то через неделю перессорятся, через месяц передерутся, через год разобьются на вражеские лагеря и начнут воевать стенка на стенку, и ты сама плюнешь, соберешь вещи и уйдешь куда глаза глядят!
— Так ведь там будут не все, а только те, кто по-настоящему меня любил!
— О, у меня тоже один такой был! — обрадовался Альк. — Пес Бухлач. До того меня любил, что издох через неделю после того, как я в Пристань уехал. Вот и будем мы с ним сидеть на крыльце посмертной избушки, как два идиота, и выть на луну от тоски.
— Не будете, — с досадой возразила Рыска, — ты своей дороги тоже пока не выслужил!
— И не собираюсь. Лучше уж по бездорожью: новые места, новые знакомства, бабы, выпивка…
— Где? — спросонья встрепенулся Жар.
— На том свете, — любезно сообщил Альк. — Проводить? Вор проворчал что-то невнятно-ругательное и перевернулся на другой бок.
— Да кто тебе наливать-то там будет?!
— Хорошо хоть насчет баб возражений нет.
— Есть! Это небесное тсарство, а не «курятник»!
— Ну куда-то же они из «курятника» попадают, — зевнув, справедливо заметил саврянин.
— Ты недавно ныл, что Богиня тебя вообще на порог не пустила, а теперь о загробных потаскухах мечтаешь!
— М-гы…
— Чего?
Но Альк уже спал.

* * *

Когда Румз Косой проснулся, за окном уже смеркалось. Званый ужин у судьи давно должен был начаться, но господин наместник запретил прерывать свой дневной сон. До чего же приятно неспешно ехать по улице, зная, что в этот момент судья и его гости сидят за накрытыми столами, вымученно улыбаясь и поддерживая светскую беседу, а про себя проклиная опоздавшего — слишком знатного, чтобы начинать без него. Румз и судья терпеть друг друга не могли, однако не пригласить наместника на прием было неприлично, а отказаться тем паче. Дипломатия, чтоб ее!
Румз откинул одеяло, на ощупь сунул ноги в мягкие кожаные тапочки и, позевывая и почесывая грудь, подошел к шкафу. Удачный денек выдался: и за разбойников награду назначать не нужно, разве что на могильщика потратиться, и от свидетелей избавился. Причем все по закону: покуда власти злодеев злодеями не объявили, нечего добрым людям на них с косами выходить. А то эдак все начнут самосуды устраивать вместо порядочного четвертования!
Тревожил только пропавший труп (а тюремщик клялся, что при нем саврянин доживал последнюю лучину), и стража проверяла выезжающие из города телеги особенно тщательно.
О сорвавшемся (в прямом смысле слова) повешении Румз еще не знал — присутствовать на казни он не пожелал, утомленный бессонной ночью, и, разобрав еще несколько дел, сразу после обеда отправился спать. Будить наместника никто не осмелился, и дурные вести остались ждать, когда он переступит порог комнаты.
А все-таки как-то странно себя путничья община повела. За полночи все разузнала и посыльного прислала. Обычно они запросы чуть ли не по месяцу рассматривают, покуда со всеми не спишутся, а тут такое демонстративное отречение. Видать, что-то с этим непутником нечисто…
Мысль мелькнула и пропала. Замок потряс такой вопль, что глуховатая посудомойка двумя этажами ниже вздрогнула и выронила тарелку.
Ворвавшийся в комнату слуга застал Румза стоящим на коленях возле шкафа. Господин наместник уже не вопил, а с глухим воем пропускал через пальцы ворох пестрых лохмотьев, в которых с огромным трудом угадывались парадные одеяния. Особенно досталось новому камзолу, пошитому специально ради сегодняшнего приема и так богато изукрашенному драгоценными каменьями, что вешалка гнулась под его весом. Несколько мелких сапфиров и изумрудов высыпались из открытого шкафа вместе с тряпьем, но даже навскидку было видно, что большая и лучшая часть камней бесследно исчезла.
Впрочем, не совсем бесследно.
Слуга поднес свечу ближе к столу, к опрокинутой на какой-то документ чернильнице, и увидел несколько переплетающихся цепочек следов, пересекающих столешницу и спускающихся по одной из ножек.

ГЛАВА 9

Крысы пробираются в повозки, корабельные трюмы и даже котомки, путешествуя вместе с людьми и расселяясь по всему свету.
 Там же

— Ы-ы-ы!
— М-м-м…
— Ы-ы-ы, ы!
— М-м… у-у-у…
Несколько щепок Рыска пыталась постичь смысл этих звуков, потом наконец догадалась открыть глаза и поняла, что хозяин избы безуспешно пытается растолкать лежащего с краю Жара.
С краю?! Рыска приподнялась на локте, заполошно шаря взглядом по полу.
— А где Альк?
Вор тоже сел, как от щелчка кнутом. Проклятый саврянин, до чего довел — от одного его имени сон прочь улетает, будто колодезной водой окатили!
Мужик, порядком разозленный «беседой» с нахальным гостем, изумленно глядел, как парень с девушкой лихорадочно перетряхивают тулуп, шапку и башмаки. Жар даже на четвереньках к печи подполз, заглянул под нее.
— Эй, тварь, ты там?!
Немой боязливо попятился. В подпечье и ребенок бы не поместился, к тому же половина ниши была заложена поленьями.
Рыска уже не на шутку перепугалась — а вдруг крыса собака придушила или хозяин походя пришиб и выкинул, не посчитав нужным сообщить об этом гостям?! — но тут дверь распахнулась и вошел Альк. Косы заплетены, подвернутые штаны в брызгах — видать, мыться ходил, а то и купаться. За ним вбежала собачонка, преданно виляя хвостиком.
— Как ты себя чувствуешь? — косо глянул на девушку саврянин.
Рыска, опешив от такой заботы, шмыгнула носом и с радостным изумлением обнаружила, что он вовсе не забит.
— А… да ничего вроде. — Девушка сглотнула. Горло тоже не болело, пересохло только.
— Может, и моим здоровьем поинтересуешься? — Жар плечом стер с носа пыльную паутину, чувствуя себя круглым дураком.
— Зачем? И так вижу, что не сдох. — Альк равнодушно переступил через его согнутую спину, без спросу снял с гвоздя хозяйское полотенце и вытер мокрое лицо, потом скомкал и бросил на лавку. Рыска поспешила подхватить его и повесить на место, заискивающе улыбнувшись хозяину. Тот не разделял ее дружелюбия и, видя, что гости более-менее пришли в себя, снова начал их выпроваживать, мыча и попеременно показывая на дверь, потом на свой висок и ладонью поперек шеи.
— Это у него голова болит, что ли? — Жар выпрямился, сердито показал саврянину кулак.
Альк ответил презрительным оскалом:
— Так, что хоть вешайся?
— Это он сейчас весчанского голову позовет, и тот нам по шее надает, — перевела более догадливая Рыска.
Немой радостно закивал и вдохновенно повторил пантомиму.
— А запасной голова у них есть? — поинтересовался саврянин.
Хозяин поумерил пыл, тем не менее продолжая неумолимо теснить гостей к выходу.
— Ладно-ладно, уже уходим! — поднял руки Жар. — А до Рогатки далеко?
Мужик на пальцах показал — десять лучин и еще пять.
— Эх, пролетели мы с торжищем, — тоскливо сказал вор. — Если б всю ночь шли…
— Что ж не шел? — Альк заглянул в горшок на столе, но новой картошки там, увы, не появилось.
— А ты?
— Это не мои коровы. И не мои торбы. Я вас просто сопровождаю.
— Ой, — спохватилась Рыска, — расписку-то у меня тоже отобрали! Она в кошеле вместе с деньгами лежала!
— Ха. — Саврянин, к огромному облегчению хозяина, наконец переступил порог. За ним вымелись и остальные неприятные гости. Собачонка, спохватившись, взъерошилась и сурово затявкала им вслед (правда, когда Альк оглянулся и пристально посмотрел ей в глаза, смутилась и спряталась за хозяином).
На улице оказалось не утро, а ближе к полудню. Облака так и не разошлись, но дождем больше не прыскали, и земля успела высохнуть. Северный ветер унес уже ставшую привычной жару, Рыске было зябковато даже в рубашке и штанах — особенно при виде бледного полуголого Алька с недовытертыми каплями воды на груди и плечах.
— Что — «ха»? — настороженно потребовал уточнений Жар.
— Это значит, что ваших проблем на одну больше, а моих — на одну меньше. — Саврянин вышел за калитку и уверенно повернул налево.
Бабки, судачившие на лавочке у общинного колодца, примолкли, как вспугнутые лягушки, но стоило компании чуть отойти, как за спиной снова раздалось оживленное «бур-бур-бур».
— Ничего себе грибочки! — Жар от возмущения перешел на подзабытый при Рыске жаргон. — Втюхал нам гнилое мочало, а сам шайкой прикрылся и в кусты?!
— А если бы вас уже после обналичивания ограбили, тоже я был бы виноват? — отбрехивался Альк вяло, не пытаясь оторваться от спутников.
— А кто нас с мышеловкой подставил?!
— А я вас просил туда соваться?
Разговор свернул в прежнюю колею, как Рыска уже знала — закольцованную.
— И что нам теперь делать? — жалобно спросила она, даже не пытаясь переспорить Алька.
Саврянин пару щепок шел молча, делая вид, что не замечает ее умоляющих глазищ и вообще их дороги совпадают совершенно случайно, потом смягчился:
— Идти в Рогатку. По-моему, это все-таки не лишено смысла. Вдруг воры не успеют продать коров за сегодня.
— А может, их вообще не туда погнали, — мрачно возразил Жар. — Мало ли кругом весок-торжищ…
— Туда, — уверенно сказал Альк. — И думаю, это вовсе не воры. Просто кормилец ткнул пальцем знакомому жулику — мол, хозяева этих уже не вернутся, продай да поделимся. А Рогатку я знаю, там за скот хорошую цену дают, потому что рядом лесопилки и песчаные карьеры. Надо ж на чем-то это добро вывозить.
Рыске стало чуть полегче. Цель была, надежда — тоже, а значит, все не так беспросветно. Еще бы солнышко выглянуло…
— Тебе не холодно? — осторожно спросила девушка у Алька. Тот пожал плечами:
— Лето как лето. В Саврии и похолоднее бывает.
— Но это же не значит, что можно ходить в одних штанах!
— Предлагаешь их снять?
Рыска, не успокоившись, обратилась к другу:
— Жар, может, отдашь ему рубашку или кафтан?
— Вот еще! — взъерошился вор. — Ему ж тепло, сам сказал.
— Ничего ему не тепло, вон вся спина в гусиной коже!
— Пусть сам попросит. — Жар демонстративно застегнулся под самое горло.
— Успокойся, я твою вонючую рубашку и так не надену. — Альк шевельнул лопатками, пытаясь согнать предательские мурашки.
— Давай я тебе свою отдам, а сама Жарову возьму, — настаивала девушка. Не то чтобы она так радела о здоровье белокосого, но подозревала, что простуженный Альк будет еще гадостнее Алька здорового. Впрочем, главное, что бросать Рыску с Жаром он вроде не собирался. Девушка сама не понимала, на кой ей сдалась компания саврянина, но при всей Альковой непредсказуемости с ним было спокойнее. Пусть белокосый постоянно втравливал их в неприятности, но вытаскивал из них тоже он. Главное — подловить момент, когда первое и второе уравновесятся, и тогда уж расстаться навек!
Жару Рыскино предложение совсем не понравилось. Ясно, что оставить подружку нагишом он не сможет и придется раздеваться. Насмешливый взгляд саврянина поверх Рыскиной головы заставил вора стиснуть кулаки — похоже, Альк готов был согласиться, даже если и вправду не мерз. Но ответить не успел. Позади раздался приближающийся скрип, громкие веселые голоса, щелканье кнута и низкое, гортанное мыканье волов. Рыска и Жар машинально сдвинулись к обочине, Альк остался стоять, развернувшись лицом к двум приближающимся возам.
— Ну чего дорогу загородил, белокосый? — остановив волов, спокойно, но без особой приязни осведомился вожак, крупный мужчина в соломенной шляпе и ярко-зеленой рубахе, правивший первой упряжкой. На каждой телеге лежало несколько мешков и сидело по пять человек, все как на подбор: рослые, широкоплечие, бородатые, с толстопалыми мозолистыми руками.
— Подвези до Рогатки, добрый человек, — ровно сказал Альк, глядя вожаку в глаза. Тот так же уверенно и неспешно оценил саврянина, потом его компанию и лениво поинтересовался:
— А что нам с того будет?
— Охрана, — коротко ответил саврянин. — Путь долгий, лес глухой. Мало ли.
Мужики переглянулись — и обидно захохотали.
— Поди лучше к разбойникам наймись, от нас защищать, — посоветовал вожак, наклоняясь вбок и поднимая здоровенный топор на длинной изогнутой рукоятке.
Прочие мужики не остались в долгу, и обе телеги ощетинились лезвиями, как огромные стальные ежи. «Можно таких в сказку запустить, — машинально подумала Рыска. — А герою тогда копье надо, длинное и тонкое».
— Мы — потомственные лесорубы, — пояснил вожак. — К Хольгиному Пупу лес валить едем, тсарский подряд. Пшел с дороги, белокосый!
Рыска, не дожидаясь Алькова ответа, вцепилась ему в руку с одной стороны, Жар — с другой. Тело саврянина напряглось как струна, но вырываться он не стал. Лишь презрительно бросил:
— На кой вам топоры-то? Боднули разок, дерево и упало. Мужики заворчали, как стадо разбуженных медведей. Один, самый обидчивый, даже привстал, собираясь перекинуть ногу через борт:
— Щас я эту крысу двухвостую…
— Сиди, — одернул его вожак, снова берясь за вожжи. — Нашел с кем связываться. Х-хо, пошли!
Волы послушно налегли на ярмо. Троице пришло посторониться: заступать им путь было все равно что катящемуся с горы валуну. Только и осталось сердито и обиженно провожать лесорубов взглядом.
— Эй, девчонка! — неожиданно окликнул Рыску возница со второй телеги. — А это не ты, случаем, третьего дня сказку с помоста травила? Про сиротку?
— Я, — зарделась девушка и, повинуясь наитию, выпустила Алька и поспешила за лесорубами.
— Молодец, — одобрил возница. — Я чуть живот не надорвал слушаючи. Хотел даже монетку кинуть, да, пока стоял, какая-то сволочь кошель срезать успела!
Теперь «польщено» потупился Жар.
— Что, правда та самая? — заинтересовался еще один мужик. — То-то гляжу — мордашка знакомая… Только тогда ты побойчее была, воробьем по помосту скакала!
Вожак тоже придержал волов и обернулся:
— Сказочница? — Взгляд лесоруба потеплел. — Хм… А вот сказочницу мы, может, и взяли бы. Дорога длинная, скучная…
— Так возьмите, дяденьки! — взмолилась обнадеженная девушка. — Я много еще всяких баек знаю! А вот он, — Рыска кивнула на Алька, — на гитаре играть умеет!
— Не умею, — огрызнулся саврянин, подходя, впрочем, поближе.
— Я же слышала!
— Ну тренькал в кормильне по пьяни… — нехотя, словно бы даже смущенно сознался Альк.
— Так умеет или нет? — подозрительно уточнил вожак.
— Умеет-умеет, просто стесняется!
— Не стесняюсь. — Саврянин набычился еще сильнее.
Жар его понимал: как же, отпрыск благородных кровей, мастер клинка и косы, без пяти щепок путник, а его соглашаются взять только потешником-струнощипом, в довесок к девчонке, и еще клянчить приходится!
— А этот, поди, песни поет? — ухмыльнулся лесоруб, переведя взгляд на вора.
— Добрые люди, — проникновенно сказал тот, прижимая руки к груди, — вы нас только подвезите, я вам еще и станцую! Позарез в Рогатку надо!
— Ладно, уговорили, — рассмеялся вожак. — Садитесь. Только если дорога в гору пойдет и волы встанут, слезете и толкать будете! И еды у нас в обрез. Девку еще покормим, а вы сами себе харч ищите.
Рыска, просияв, ухватилась за борт, и ее с хохотом подсадили в четыре руки. Жар вскочил сам, в ту же телегу, Альк в следующую. Уселся сзади, с самого краешку, но лесорубы все равно сдвинулись вперед, стремясь оставить между собой и саврянином как можно больше места. Впрочем, Альку это было только на руку.
* * *
На ярмарку голова не попал и следующим утром. Стражники, отсмеявшись над подвязанной поясами осью, проводили недотеп до места сбора — большого пустого амбара, обнесенного высоким забором. В обычное время там хранили строевой лес, пол был густо усыпан сухой корой и щепками. Встретивший весчан молодец в тсецкой шапке веселиться не стал, а страшно наорал на голову: мол, издеваться над батюшкой-тсарем удумали, да за такое вас всех в кандалы и на рудник! Пришлось отдать ему муку, чтоб смилостивился, а дождавшись рассвета, побегать по Макополю в поисках умельца, который быстренько заменил бы ось.
В обед, когда телега стала как новенькая, а кошель головы печально съежился, выяснилось, что молодец никакого отношения к приемке работников не имеет и был оставлен просто за сторожа. Поглумившись над доверчивыми весчанами, он вскинул на плечи дареную муку и до возвращения головы был таков.
Настоящий хозяин шапки, толстый добродушный тсец с седыми висками, об этой истории так и не узнал, а мрачность головы его не удивила — тут все такие были.
— Что, не хочется на родное тсарство батрачить? — весело упрекнул толстяк, роясь в бумагах. — Ага-ага… вижу. Мих, Викий и Колай. Кто тут есть кто?
Весчане нестройно назвались. Цыка замешкался, чуть не проговорившись.
— А этот, бородатый?
— Наш молец, господин. Увязался вот, отговорить не смогли… — залебезил голова, опасаясь, что ему всыплют еще и за этого, Хольгой стукнутого.
— Молец? — благосклонно глянул тсец. — Да еще доброволец? Ишь ты! Что ж, пускай едет, ремесло нужное — благословить там кого или отпеть.
— Отпеть?! — побледнел Колай. — Чего это вдруг — отпеть?
— Я — Хольгин посланник, — приосанился молец. — И пойду указанной Ею тропой, даже если она раскалена добела и усыпана терниями!
— А какие он проповеди читает — вообще заслушаетесь! — льстиво заверил голова чуток опешившего тсеца.
По счастью, молец посчитал ниже своего посланничьего достоинства тратить на них свое красноречие и умолк.
— Ишь ты, «отпеть», — продолжал бормотать Колай, — типун ему на язык! Надо ж было такое сказануть!
Цыку больше встревожило другое слово.
— А куда ехать-то? Нам говорили, в Макополе работать будем.
— Скоро узнаете, — уклончиво ответил тсец, выписывая голове бумагу, что люди, коровы и телега приняты в полном порядке. — Страна большая, крепкие руки везде нужны. Все, человече, иди, дальше не твоя забота!
Голова поклонился, сунул свернутую трубочкой расписку в рукав и коротко, неловко распрощался с весчанами — будто с уже чужими.
— Фессю мою проведай! — не сдержавшись, в последний миг окликнул его Цыка. — Скажи, что у меня все хорошо, пусть не тревожится!
— Проведаю, передам!
За воротами амбара голова стащил шапку и утер ею потный лоб.
— Что ж, хлев сгорел, зато и крыса с ним, — вслух подумал он. — Эй, пацан! Медьку хочешь? Покажи, где тут поблизости кормильня почище да подешевле!

* * *

Отрабатывать проезд языком оказалось очень весело, хоть и тяжело. К вечеру Рыска так устала, словно в огороде горбатилась. По счастью, Жар помогал, тоже байки травил, давая подружке передохнуть. Лесорубы при близком знакомстве оказались мужиками хорошими, простыми и добродушными. Они сами с удовольствием трепали языками, рассказывая о своих семьях и жизни, и, несмотря на первоначальные угрозы, в обед поделились со «сказочниками» немудреной снедью. Толкать увязшую в грязи телегу пришлось только один раз, и то лесорубы сами справились, со снисходительными усмешками оттеснив Рыску с Жаром в сторону.
Беспокоил девушку только Алые. Нет, с лесорубами он больше не заедался. И вообще никак себя не выказывал, что насторожило не только Рыску.
— Он у вас больной, что ли? — подозрительно спросил ее вожак на вечернем привале.
До темноты добраться до Рогатки не удалось, но друзей это не огорчило — рыночные ворота все равно откроются только утром. Если встать с последней звездой и резво прошагать оставшиеся пять-шесть вешек, то как раз к началу торгов успеют — выспавшимися, бодрыми хорошо из воров пыль выколачивать.
— А? — Рыска оглянулась. Альк сидел на отшибе, нахохлившись и как будто не замечая ходящих по поляне людей, хотя глаза у него были открыты. — Нет… Ну разве что на голову, — осторожно добавила девушка.
— Он и на возу так всю дорогу просидел, — присоединился к разговору возница со второй телеги. — Будто чучело, только губы иногда шевелятся и пальцы стискиваются.
— У него… неприятности, — уклончиво ответила девушка.
— Ладно, лишь бы не заразно было, — сплюнул вожак, отходя.
— Эй, сказочница, — окликнул девушку один из лесорубов, сваливая возле костра такую охапку хвороста, что хватило бы быка зажарить, — ты птицу щипать-потрошить умеешь? У нас тут пара курей припасена.
— Умею… — рассеянно отозвалась Рыска, не сводя глаз с бледной фигуры под деревом. — Сейчас, погодите щепочку!
Пока мужик вытряхивал из мешка возмущенно кудахчущих птиц и одним движением обрывал их протесты, девушка окунулась в сумрак на краю поляны. После жаркого, жгучего дыхания костра он показался особенно промозглым. И роса на траву уже выпала — или так с утра и не просохла.
— Альк!
Саврянин повернул голову, только когда Рыска дотронулась до его плеча. Оскалился:
— Чего тебе?
— Ты в порядке?
— Нет.
— А что случилось?
— Все. — Альк снова уставился в пустоту.
Девушка, неловко потоптавшись рядом, присела на корточки. От саврянина веяло холодом и отчуждением, как от гранитной глыбы. Зато и бояться-стесняться камня было как-то глупо.
— Пойдем к костру, а? — заискивающе предложила Рыска. — Лесорубы кулеш варят.
— Меня все равно не угостят.
— Я с вами поделюсь, — щедро пообещала девушка.
Альк покосился на костер. Жар вовсю балагурил с лесорубами, успев выклянчить у них краюху хлеба и кость от копченой свиной голяшки, покрошенной в варево. Мяса на ней почти не осталось, но погрызть вприкуску с хлебом тоже немалое удовольствие.
— С тобой поделюсь, — поправилась Рыска.
— Не надо. — Саврянин непроизвольно сглотнул и отвернулся.
— Ну хоть погреешься! — Ответа девушка не дождалась и, слегка раздосадованная, собралась уходить, но вместо этого неожиданно для самой себя спросила: — Слушай, а ты правда раньше… не убивал?
Альк едва заметно вздрогнул, словно Рыске удалось прочесть его мысли, но вместо прямого ответа сварливо сказал:
— А кого я, по-твоему, должен был убивать? И когда, где? В родительском замке? Или в Пристани? Может, по городским переулкам с дубиной промышлять?
— Ну для первого раза у тебя совсем неплохо вышло, — осторожно заметила девушка.
— Не у меня. — Саврянин резко встал и, не дожидаясь Рыски, пошел к костру.

* * *

Первое, что сделали новые хозяева, — наклепали каждому работнику по железному браслету на левую руку. Кольцо было топорное и увесистое, из плохого пористого металла, зато с оттиском ринтарского герба.
— Это вам вместо знака отличия, — пояснил тсецкий кузнец. — Гордитесь!
Цыка со смешанными чувствами покрутил на руке теплое еще кольцо. Хорошо хоть не ошейник надели. Тоже, если подумать, знак отличия — вопрос только, медаль на нем висит или цепь.
— Что ж, драться сподручней будет, — утешил себя Мих, сжимая и разжимая огромный кулачище. Вокруг засмеялись: такими без браслета приложить — перед глазами гербы закружатся.
Переметив работников (кольца избежал только молец, хотя он как раз набивался в «отличники», требуя «очистительных мук для грешной плоти»), начальство подобрело и отпустило их до утра погулять по городу. Не по доброте душевной, а, как понял Цыка из случайно подслушанного обрывка ругани, из-за чьего-то головотяпства, не обеспечившего новичков ни едой, ни ночлегом.
— А кто к рассвету не вернется — кольцо снимем, — пообещал пожилой тсец, грозно выкатив глаза, но все равно никого не напугав. Молодежь так и вовсе расхихикалась.
— Не расклепывая, — пояснил поигрывающий молотом кузнец, разом придав угрозе вес.
Присмиревшие мужики разошлись. У Миха с Цыкой было по горсти меди, и они решили отметить последний вольный день пирушкой, предусмотрительно отделив по нескольку монет и запрятав в лапти.
— Куда пойдем? В «Жареную белку»? — Батраки неплохо знали Макополь, часто ездили сюда с Сурком на рынок.
— Давай лучше в «Кота и кринку», там по вечерам девки пляшут. Гля! — Мих вздрогнул и толкнул Цыку в бок.
— И чего? — не понял батрак, подняв глаза на городскую стену, но ничего интересного там не заметив.
— Стены-то залатаны. И башенки новые насажены.
— Э… Ну да, — подтвердил Цыка.
Городские укрепления отстроили на совесть: тут тебе и высокие зубцы, за которыми можно спрятаться от вражеских стрел, и площадки для баллист или котлов со смолой — пока пустые. Кое-где еще стояли леса, но с виду надобности в них не было. Раньше батраки не обращали на это внимания — ну чинят и чинят, только глядеть надо, чтоб камень или шмат замазки на голову не упал, — а стройка, оказывается, шла полным ходом.
— А зачем тогда народ из весок выдернули, раз все уже готово?
— Повезут же куда-то. — Цыка попытался почесать под браслетом, но палец туда едва пролезал, пришлось подвигать самим кольцом. — Может, в столицу. Если Макополь к этому времени обновили, то ее тем более должны были. Ох, не нравится мне это…
— Вы чего там шепчетесь? — вмешался Колай. — Мне тоже интересно!
Цыка с Михом тоскливо покосились на увязавшегося за ними весчанина.
— Да так — городом любуемся.
Говорить с Колаем о чем-то серьезнее погоды батракам не хотелось. Опять начнет ныть, жаловаться на судьбу и предвещать всякие беды, а по делу — никакого толку. Ему бы к мольцу в служки, вот парочка бы вышла! И прогнать неловко, свой все-таки, и любой чужой в компании получше будет.
Одна надежда, что удастся споить и засунуть поглубже под стол.

* * *

Разговоры у костра постепенно умолкли. Рыска под осипла, да и слушать ее звонкий голосок устали, хотелось чего-нибудь поспокойнее. Кое-кто уже вытянулся на лежаке, но пока не спал, задумчиво глядел на ровное, уютное пламя.
Сытый и подобревший вожак благодушно окликнул Алька:
— Эй, саврянин, может, сыграешь? Или тебя вначале напоить надо?
— У меня гитары нет, — проворчал тот, еще глубже пряча руки под мышки.
— У нас есть! — Лесоруб с готовностью задрал мешковину на одном из возов и вытащил старенькую, облезшую и захватанную до мышиного цвета гитару.
Альк брезгливо принял ее за гриф. Положил на колени, тренькнул по струнам. Удивленно хмыкнул: звук оказался негромким, глуховатым, но чистым и приятным. Похожим на его голос, подумала Рыска.
Заинтересованный саврянин взялся за гитару всерьез, испытывая ее сложными аккордами и переборами, настраивая струны и одновременно разминая пальцы. Потом утвердительно кивнул — не слушателям, а гитаре — и запел:

Закатное солнце зовет за край окоема,
Прельщая росписью яркой на облачных грядах:
Послушай, парень, зачем тебе жить по-простому,
Когда в этом мире полно ненайденных кладов?
Когда в этом мире полно нехоженых тропок
И девушек длинноволосых, с лукавым взглядом?
Ты мог бы правителем стать и героем — мог бы,
Чего ж ты цепляешься за этот домик с садом?
Прочь, робость и жалость, взят посох, набита сума —
Всем нам эта жажда дороги хоть раз да знакома.
Но солнце садится быстро; приходят холод и тьма.
И те, кто уйти не успел, остаются дома.

 — А хорошо, — с таким же приятным изумлением, как у Алька при первых звуках гитары, заметил вожак. В голосе отчетливо сквозило: «Жаль, что саврянин, а то бы больше похвалили». — Давай еще че-нить!
Остальные лесорубы одобрительно загомонили. Рыска отвернулась, чтобы саврянин не увидел, как она сдавленно хихикает: лицо у Алька стало как у благородной дамы, которой домогаются десять простолюдинов, — и снизойти до них честь не позволяет, и деваться некуда, и, чего греха таить, лестно.
— Может, ты «Козу и медведя» знаешь? — с надеждой спросил возница.
Саврянин промолчал, но из-под его пальцев потекла бойкая незатейливая мелодия. Пели хором, прихлопывая и притопывая, даже у Рыски заново голос прорезался. Потом кто-то заказал «жалостливую, для души», потом, чтобы развеяться, завели частушки — сначала похабные, потом очень похабные, но все равно жутко смешные. Девушке даже на лучинку показалось, что она снова на хуторе, засиделась допоздна с батраками.
Наконец вожак спохватился, глянул на звезды и велел всем ложиться, напоследок щедро позволив сказочникам:
— Можете запасные покрывала взять, на возу лежат. И это… кулеш доешьте. Мы утром свежего сварим.
— Спасибо, дяденька! — Рыска была сыта, но мучилась угрызениями совести: Альк, как и говорил, есть из ее миски не стал, да и лесорубы тогда смотрели косо. Может, сейчас согласится? Девушка сняла котел с перекладины и поставила у ног Алька. Кулеша осталось немного, больше на стенках, чем на дне, но одному человеку должно хватить.
Саврянин отложил гитару, потянулся и с брезгливой гримасой, будто оказывая одолжение, взял протянутую Рыской ложку. Лесорубы один за другим засыпали, и над поляной зазвучал новый, куда менее мелодичный хор. Жар тоже подремывал сидя, но мужественно дожидался подружку.
Девушка выбрала и подбросила в костер несколько сучьев потолще, чтоб надолго хватило. Присыпала сверху мелкими, сразу занявшимися и ярко осветившими лица веточками. — Альк, а откуда ты так хорошо знаешь наши песни?
— Какие это — ваши? — Саврянин отколупнул кусок уже остывшего и загустевшего варева.
— Ну про козу? И про время, которое заканчивается? — Рыска внезапно вспомнила, где впервые ее услышала. — Которую ты в зайцеградской кормильне пел?
— Про козу любой дурак с трех попыток подберет, а слова вы сами пели, я только первую строку «подал». — Альк придирчиво рассмотрел ложку и начал с показушной неохотой объедать с нее кулеш. — А про время — это как раз наша песня. Саврянская. Я ее только на ринтарский перевел.
— Неправда! — Рыска запнулась, поняв, что слова действительно немного отличались. Но музыка точно была та. — К нам в веску прошлой зимой менестрель приезжал, он ее пел.
— Ну, значит, переводили и до меня. Красивая же, правда?
— Да, но она о минувшей войне! — со священным ужасом воскликнула девушка. — Чудо, что наши мужики тебя еще до наместника не побили! Ты нарочно их разозлить хотел, да?
Альк от души рассмеялся, шкрябая ложкой по стенкам котла.
— Детка, ее сочинили еще в позапрошлом веке — один слегка сдвинутый философ, который писал толстые трактаты о смысле жизни, а на их полях — стихи и ноты. Так, между делом. Философ он, надо сказать, был паршивый, нудный и недалекий, но его сочинения сохранились до сих пор и почитаются великой ценностью. Именно из-за полей. Забавно, правда? Истории чхать на то, что ты полагаешь своим предназначением. Она, как сорока, тащит в гнездо все яркое, блестящее, необычное.
— Но напоминать людям о войне…
— Какой войне, Рысь? Где там о ней хоть одно слово? Эта песня о любви. Мужестве. Долге. Почему, интересно, людям нужна война, чтобы их оценить?
— Но он же уходит на войну! — уперлась девушка. Тот менестрель так и сказал: «А сейчас я исполню балладу в память о тех, кто не вернулся из битвы при Йожыге!» Правда, что песня не его, не сознался… — «Заплету я в клинок…»
— Он просто уходит, — терпеливо разъяснил Альк. — В никуда. Может, им родители жениться запрещают. Или она вообще чужая жена и завтра муж возвращается из похода. Может, он что-то натворил и подвергает близких опасности, оставаясь с ними. Может, она помирает от легочной гнили и он делит с ней последнюю ночь…
— Прекрати, — не выдержала Рыска. — Вечно ты все опаршивишь!
— Потому что воина романтична, а жизнь пошла и несправедлива?
— Нет! Война — это страшное горе, и равнять ее с простым уходом из дому…
— Верно — нельзя. Ведь на войну уходят будущими героями, без разницы, погибнут они или возвратятся с победой. Уверенными, что поступают правильно. Знающими, что их ждут, в них верят. Видящими цель: защитить свою семью, дом, огород и лужу под свинарником. Ты можешь сказать то же самое о себе?
Рыска поджала колени к груди, положила на них подбородок и уставилась в огонь. За эту неделю она вообще напрочь запуталась, что правильно, а что нет. Воровать неправильно? А если умираешь от голода и холода, но без денег всем на тебя, такого правильного и честного, плевать? Убивать неправильно? А если иначе убьют тебя? Ох, как же все-таки хорошо было на хуторе: что хозяин приказал, то и правильно. И цели такие близкие, понятные: пол вымыть, суп сварить…
Девушка тяжко вздохнула. Мучился ли подобным выбором древний саврянский философ? Или просто сидел, скучая, над никому не нужным трактатом, прихлебывал пиво и глядел в окошко?
— А кто про «закатное солнце» сочинил? — спросил Жар, все-таки слушавший вполуха их разговор. — Тоже какой-нибудь «не ушедший вовремя» ученый сморчок?
— Нет. — Альк разом поскучнел, бросил ложку в опустевший котел и пошел к возу за покрывалом.

ГЛАВА 10

Если стая подозревает ловушку, то вперед выталкивают крысу поникчемнее, а остальные наблюдают с безопасного расстояния.
Там же

Дорога началась хорошо — вышли вовремя, за ночь ветер поунялся и потеплело, — но очень скоро у Рыски начал побаливать низ живота — тягуче, по-женски. Ну как же некстати! Длиться это нытье могло и две-три лучины, и весь день; а тут еще дорога — ни присесть, ни тем более прилечь. И даже не пожаловаться — одни мужики рядом. Пришлось, стиснув зубы, идти наравне со всеми, учащенно дыша при приступах. Получалось, видимо, не очень, потому что через лучину Альк раздраженно спросил:
— Чего ковыляешь, будто «праздники» у тебя?
Рыска споткнулась и так покраснела, что саврянин возвел глаза к небу и покачал головой, но больше к девушке не придирался.
Живот же не только не собирался проходить, но и разболелся еще сильнее. Терять было уже нечего, и Рыска, жутко смущаясь, с надеждой спросила у Алька:
— А ты можешь боль снять? Ну как простуду?
— Могу вообще от нее избавить, — предложил тот. — Правда, уже со следующего месяца — зато почти на год.
Одурманенная болью девушка не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом обиженно надулась и спряталась за Жара. Вот так всегда: стоит Альку чуть-чуть размякнуть, очеловечиться, как он спешит потратить скопившуюся желчь! Хорошо хоть вчерашняя хандра прошла: саврянин зорко поглядывал по сторонам, словно бы говоря — уж он-то выбрал свою цель и ничуть в ней не сомневается.
Рынок спутники сначала услышали, потом учуяли, а уж затем увидели. Сама Рогатка находилась по одну сторону тракта, а необъятный загон, в котором мычало, блеяло, кукарекало, гоготало, разило скотом и навозом, — по другую. Ворота у рынка были, но большинство людей просто наклонялись и пролезали между перекладинами ограды. Рыска с Жаром и Альком тоже так поступили, очутившись в ряду торговцев мелкой живностью. У их ног с гневным хрюканьем подскакивали мешки, живыми колышущимися цветами торчали из корзин длинные гусиные шеи, плавали в ушатах жирные лягушки.
— Шипонский заяц! — орала торговка, так размахивая поднятым за уши товаром, что бедная зверюшка мысленно с ними уже распрощалась и висела тряпкой. — Боевой, сторожевой, покупай, не стой!
— Тетенька, а шипонский разве не полосатым должен быть? — наивно спросила Рыска.
Торговка осеклась, спрятала зайца за спину и напустилась на девушку:
— Ишь, соплячка, еще учить меня она будет! Не разбираешься, так не суйся!
— Да я просто… — Опешившая от такого натиска Рыска попятилась в «норку» между Альком и Жаром.
Смутить вора было не так-то просто. Прикинувшись, что незнаком с девушкой, Жар деловито обратился к торговке:
— Покажь товар, тетка! Я как раз в свою зайчатню племенного зверя ищу. У тебя зай или зайчиха?
— Зай, зай! — залебезила тетка. — Знатная зверюга, с ходу на зайчих прыгает!
— Жалко, — «огорчился» вор, — мне-то зайчиха нужна. Тетка цепко ухватила развернувшегося «купца» за рукав:
— Погоди, милок, сейчас проверю! У меня с утра их целое лукошко было, могла и перепутать!
Зайцу безжалостно задрали хвост. Под ним мелькнуло что-то подозрительно мужское, но тетка уверенно объявила:
— Точно, зайчиха! Бери, народит тебе к осени целый воз зайчатков! Смотри, какая пузатая!
Торговка посадила зверька на землю, придерживая за шкирку. Тот безвольно растекся под властной теткиной рукой. Жар скептически оглядел «зайчиху»:
— А чего у нее уши не вислые?
— Так молодая еще, скоро лягут! — Тетка бросилась двумя руками прижимать товару уши. — Вон какая красавица, порода на морде написана…
Заяц, окончательно убежденный в своей шипонистости и свирепости, внезапно брыкнулся, расцарапав торговке руку, вырвался и задал стрекача, победоносно встопорщив мятые уши. Тетка, голося, кинулась за ним.
— Дурью маетесь, — буркнул Альк. — Коров бы лучше искали. У Рыски снова прихватило живот, и короткое веселье угасло.
— А можно, я вас здесь подожду? — жалобно попросила она. — Посижу вон на той перекладине…
— Конечно, отдохни, — сразу согласился Жар, ничего не понимавший в женских недомоганиях и потому относившийся к ним с суеверной боязнью.
— Когда ходишь, терпеть легче, — в противовес ему заметил саврянин.
— А ты откуда знаешь? — удивился вор.
— Сестра вечно плакалась, даже лекаря через раз звали… ладно, сиди, — неожиданно изменил мнение Альк. — Сами справимся.

* * *

Саврянин оказался прав: боль усилилась и терзала Рыску еще с лучину, потом потихоньку стала уходить. Девушка оживилась, закрутила прояснившейся головой. Какой большущий рынок, три макопольских в нем поместятся, и это только для живности! Всякой-разной, от огромных бугаев до сверчков в берестяных коробочках, на счастье в новую избу запустить. И сено тут, и зерно кормовое, и снадобья, и звонкие колокольчики на шею, и даже гребни костяные с перламутром — не у всякой девушки такие есть. А чтоб котят продавали, да еще торговались за них, Рыска вообще впервые видела! Их на хуторе если и разводили, то по три штуки на ведро…
И тут девушка увидела, как из рыночных ворот в полусотне шагов от нее выходят три поразительно знакомые коровы. Рыска радостно ахнула, но ликовать, что поиски увенчались успехом, оказалось рано: на Смерти сидел, гордо поглядывая по сторонам, высокий жилистый мужик в домотканой одежде. Милка и Болезнь шли в поводу, вместо котомок при седлах висели объемистые тюки. Вот наглец!
— А ну стой! — возмущенно крикнула девушка, спрыгивая с перекладины.
Скотокрад — и еще человек пять-шесть — заозирался, пытаясь понять, кто это и кому, но крик не повторился: Рыска заметила при поясе у мужика здоровенный, с две ладони, нож. Даже не в ножнах, просто в ременную петлю вдет, узкий и тусклый. А что там за пятна на тюках проступили, уже не кровь ли?! Один раз в заложниках у разбойника девушка уже побывала, больше не хотелось. Ведь уличенный скотокрад вряд ли согласится добром отдать ей коров, еще и саму перебросит поперек седла. Людей, правда, вокруг много, но Рыскина вера в них здорово пошатнулась: если смельчак-заводила не найдется, будут стоять и глазеть, как стадо овец на пожар.
Скотокрад, успокоившись, продолжил путь. Рыска белкой вскарабкалась на ограду, на верхней перекладине выпрямилась, раскинув руки, еще и на цыпочки встала. Почти сразу же, правда, и свалилась-спрыгнула, но успела разглядеть: дорога, по которой угоняли их коров, без развилок идет до самого горизонта. Конечно, мужик мог и в чистое поле свернуть, но зачем? Там скотину все равно не спрячешь.
Надо за друзьями бежать! Рыска потерла ушибленное колено и, прихрамывая, козлиным скоком помчалась к коровьим рядам.
Долго искать Жара с Альком не пришлось: они успели пересмотреть весь выставленный на продажу скот и теперь, разочарованные, выспрашивали у торговцев, не стоял ли рядом с ними вчера или сегодня человек с такими-то коровами? Увы, черная и черно-белая масть были самыми распространенными, семь из десяти такие.
— Если б ты, придурок, трехцветку не перекрасил… — не удержался Альк после пятого бесплодного разговора.
— Так я ж ее для нас красил, а не для воров! — обиделся Жар, в душе тоже жутко досадовавший на такую незадачу.
— А нам-то это зачем было?
— Ну… Чтоб «коты» глазом не зацепились, вдруг Рыску по Сурковому навету в розыск объявили! — с запинкой выкрутился вор.
— По всей стране? Не смеши. Таким вниманием только врагов короны удостаивают.
Тут на них как раз налетела запыхавшаяся подруга:
— Там… наших… коров… уводят!!!
— Уверена?!
— А то!
— Где?!
— Там!
Мужчины, больше не задавая вопросов, бросились за Рыской.
— А еще у него во-о-от такенный нож! — на ходу ябедничала девушка.
— Что, он тебе им угрожал?!
— Нет, я сама у грозилась, издалека! И вьюки все в кровище!
Когда спутники выскочили из загона, коровы были еще видны — три мухи на белой тесемке дороги, криво пришитой к зеленому платью поля.
Жар приставил ладонь ко лбу:
— Точно, они! Ишь, моя Болезнь задом вихляет!
— Догоним? — с надеждой спросила Рыска.
— Попробуем. — Альк, не рассусоливая, перешел к делу. Скотокрад не торопился, ехал шагом. Коровий шаг, конечно, пошустрей человечьего будет, но, попеременно идя и подбегая, за две лучины спутники сумели сократить расстояние до четверти вешки. Впереди показался высокий острый холм, у подножия которого ютилась небольшая веска. Возле нее дорога разветвлялась, огибая гору с двух сторон.
— Надо до холма перехватить. — Жар с трудом сглотнул пересохшим горлом. — За ним лес начинается, юркнут в него — и ищи-свищи.
— Без тебя вижу, — огрызнулся саврянин. — Если б не девка, сделали б рывок и догнали.
— Так давай, а Рыска потом подтянется!
Альк сообразил, что в драке от девушки все равно проку не будет, и, кивнув, прибавил ходу. Жар тоже устал как собака, но отставать от саврянина не хотелось, а близость добычи придала сил.
Еще шагов двадцать — тридцать — и вырвавшийся вперед Альк ухватил бы Болезнь за стремя, но тут скотокрад некстати оглянулся, увидел два злобных раскрасневшихся лица и, не удосужившись выяснить, за что ему такая честь, подхлестнул корову.
— Стой, гад! — заорал Жар, видя, что добыча ускользает. — Стой, стрелять буду!
Мужик оглянулся еще раз, понял, что парень «шутит», и, согнув руку в оскорбительном жесте, ударил Смерть пятками в бока. Коровы перешли на галоп, преследователи — на шаг.
— Вот крысий сын! — выругался вор, потирая ноющий бок. — Ушел, чтоб его Саший так по небесным дорогам гонял…
Спутники совсем остановились, переводя дух и с ненавистью глядя, как их добро исчезает в полевой дали. Рыска поравнялась с мужчинами, хотела присесть на корточки, но Альк поймал ее за шиворот:
— Стой, пока не отдышишься.
Девушка привалилась к Жару, тот придержал ее — по большей части, чтобы самому не упасть.
Сам саврянин хоть и взмок, но дышал ровно и загнанным не казался.
— Ты гля-а-ань, — удивленно и заинтересованно протянул он. — Наш скотокрад, оказывается, вовсе не к лесу рвался.
— Чего? — встрепенулся Жар. — Точно, в веску въезжает! Что за дурь?! Оттуда ж другой дороги нет!
— Давай проверим.
Когда спутники — уже не торопясь, собираясь с силами, — добрели до ворот, те были крепко заперты, а через верх выглядывали, встав на пеньки, несколько мужиков, скотокрад в том числе. Судя по торчащим из-за частокола кончикам вил, защитников у вески хватало.
В гостей полетело несколько камней, в основном — в Алька, вынудив остановиться.
— Ты глянь, какой нынче нахальный разбойник пошел! — восхитился-возмутился один из мужиков. — Средь бела дня, пехом, с голыми руками на веску прет!
— От самой Рогатки за мной тащились, сволочи! — гордо пожаловался скотокрад.
— Ничего, мы им тащилово-то пообломаем! — За частоколом захохотали, заулюлюкали, затрясли вилами, чувствуя свою силу и безнаказанность.
— От разбойников слышим! — возмущенно заорал Жар в ответ. — Свели наших коров, гады, еще и каменьями швыряются! Хольги на вас нет!
Глумеж за забором оборвался: обвинение было серьезное. Сами весчане за кражу коровки-кормилицы без колебаний забили бы вора дубьем.
— Неправда! — изменившимся, тонким и испуганным голосом возразил скотокрад, обернувшись к своим. — За них честные деньги плачены!
— А нас не волнует, сам крал или ключ кинул… заказал! — продолжал давить Жар. — Отдавай наш скот, подлюга!
— Ничего я не заказывал, пришел на рынок и купил!
— У кого?
Мужик растерянно умолк: по закону ворованный товар полагалось вернуть, а с продавцом самому разбираться. Но уж больно соблазнительной цена оказалась, решил рискнуть. Где теперь тот чернявый-сладкоголосый, только Хольга с Сашием знают!
— А я тебе говорила — давай у Паная из Зеленого Луга сторгуем! — тихо, но отчетливо прошипел за воротами злющий-презлющий женский голос — С твоим счастьем… Поехал к свату свинью колоть, а вернулся с крадеными коровами! Лучше б сам на тот нож напоролся!
Ворота наконец распахнулись.
— Заходите, — угрюмо предложил мужик — тот, что первым начал разговор. — Потолкуем.
— А кто тут у вас главный? — Жар заглянул за околицу, и заходить в веску ему сразу расхотелось: народу у ворот собралось человек сорок, в основном крепких парней, соскучившихся по кулачным боям.
— Я. — Мужик поправил кожаный тисненый пояс головы, надетый поверх простой, запорошенной сеном одежды. — А вы кто такие будете?
Жар покосился на Рыску и почти честно ответил:
— Бывшие батраки, отработали положенное и новый дом себе ищем. Зашли в кормильню перекусить, а коровки-то, потом и кровью заслуженные, тю-тю! Хорошо, добрые люди подсказали, в какую сторону их угнали, второй день догоняем!
— Этот тоже — батрак? — подозрительно покосился на Алька голова.
— Нет, хозяин наш, — опять-таки не солгал вор, но произнес это так ехидно, что мужик только хмыкнул, разглядывая небритого полуголого саврянина в мятых, грязных и обмахрившихся штанах.
Одна из коров замычала, привлекая к себе общее внимание. Поводья держала низенькая и пухлая, как булочка, женщина, злобно и настороженно глядевшая на чужаков. Видать, жена «скотокрада».
— Что, точно ваши? — уточнил голова.
— Точно! — просияла Рыска.
— А чем докажете?
— Вон та черная — крашеная! — ткнула пальцем девушка. — Милка, Милочка!
Корова повернула к ней морду, приветственно махнула ушами.
— Милкой каждую пятую корову зовут, — ревниво буркнул «скотокрад».
— А еще у нее скол сбоку на левом роге, с медьку!
— Это ты сейчас только углядела! — «Скотокрад» с женой поспешили загородить Милку спинами, но Рыска вдохновенно продолжала:
— И на левом ухе изнутри серое пятно, как боб, а на вымени под самым пузом бородавка!
— Цыц! — Голова осторожно поскреб коровий бок ногтем. Милка вздрогнула и махнула хвостом, пришлепнув «муху». Мужик с шипением потряс кистью. — Шкура как шкура…
— Послюните, — посоветовал Жар.
Голова с еще большей опаской плюнул на корову, совсем обидевшуюся и попятившуюся, сколько узда позволяла. Снова потер. Палец чуток потемнел, но это и от дорожной пыли могло случиться.
— Хорошо взялась, — со смесью гордости и досады пробормотал Жар.
— Вы с другой стороны попробуйте, — умоляюще попросила Рыска, чувствуя себя исключительно глупо. — Там цыган красил.
Глаза у головы совсем ошалели. Красить собственную корову, да еще с помощью цыган?!
— Зачем?
— Ну… так, — смутилась Рыска. — На спор. И чтоб красивее было.
— А какая она раньше была?
— Трехцветная!
Если б не уверенный вид чужаков, голова давно выставил бы их вон. Трехцветная, ишь! В округе это самая желанная масть была, считалось — удачу приносит. А они ее — красить!
Скол и пятно, впрочем, были на месте.
— Надо ее в речку на полчасика загнать, — предложил вор. — Чтоб отмокла.
— Или подождать, покуда линять начнет, — ехидно предложил голова, заглядывая корове под брюхо. Точно — бородавка. Да, такие мелочи только хозяйка знать может. — А до этого кормить-поить вас от пуза, да?
— Нет! Отдайте наших коров, а то к судье жаловаться пойдем! — запальчиво припугнула Рыска. Жар с Альком переглянулись: ничего подобного у них в планах не было.
Но на голову это произвело впечатление. Он в отличие от Рыски знал, чем грозит подобная тяжба: неделя разбирательства, в течение которой судью надобно всячески улещивать, носить «напоминаньица» о деле, а если в твою пользу решит, то еще и «благодарствование». Совершенно добровольное, разумеется, но не забывая, что когда-нибудь ты можешь снова перед этим судьей предстать.
— А божий суд вас устроит? — осторожно спросил голова.
— Конечно! — запальчиво согласилась девушка. Уж боги-то точно знают, кто прав, а кто виноват!
Жар трагично хлопнул ладонью по лбу. Местных обычаев он не знал, но жизненный опыт подсказывал ему, что если с судьей еще как-то можно договориться, то богов куском сала и десятком яиц не задобришь — у них свои прихоти.
Вид у головы стал подозрительно довольный. Он обернулся к скалящимся весчанам и скомандовал:
— Выводи телегу!
Приободрившийся «скотокрад» первым кинулся исполнять приказ. Из общинного амбара торопко выкатили старую, рассохшуюся и жалобно скрипящую телегу — хуже Рыска только в Приболотье видела. Запрягли в нее (без тщания, только хомут накинули) Милку и погнали в гору, прямо по цветущему разнотравью. Голова поманил озадаченных гостей следом, да еще половина весчан за ними увязалась. Остальные толпой повалили вправо, вдоль подножия холма.
— А куда это мы?
— Щас увидите…
С другой стороны гора оказалась еще круче, почти обрыв. Далеко внизу, почти у самого подножия, выступали из реденького утреннего тумана две каменные глыбы — левая пониже и покруглее, правая острая и высокая. На ней сидела сорока, любовно перебирая по перышку развернутое крыло.
— Вот, — гордо показал на каменюки голова. — Слева Хольга, справа — Саший.
— И как же они нас судить будут? — не понял Жар.
— А очень просто! — Мужик махнул рукой, и весчане принялись выпрягать из телеги корову. — Сейчас оглобли снимем, посадим в телегу кого-нибудь из вас и с горки пустим. Если меж камней впишетесь — невинны.
— А почему нас, а не его?! — возмущенно перебил Жар.
— Вы истцы, а он ответчик, — пояснил голова. — Это ж вам божий суд нужен. Так что выбирайте промеж собой, кто в телегу ляжет. Если Хольга его приголубит, значит, не совсем уж конченый был человек, ответчик его простить и за свой счет похоронить должен. Ну а если Саший — прям как есть ракам бросим.
Альк задумчиво прикинул ширину прохода.
— А если вообще мимо проскочит?
— Не проскочит, — уверенно возразил голова. — Дорога накатанная.
— Многих спустили?
— Случалось, — неопределенно ответил мужик.
— И что, все злодеи так с одного удара об камень и помирали? — дрогнувшим голосом уточнил Жар.
— Не все, — зловеще возразил голова. — Не все с одного то есть.
Вор только сейчас заметил, что большинство весчан прихватили вилы с собой.
— А может, ну его, этот божий суд? — шепнул он, наклоняясь к Рыске. — Коровы — дело наживное…
Девушка, тоже не ожидавшая такого поворота событий, готова была с ним согласиться, но тут вмешался Альк, уверенно заявивший:
— Не трусьте, с телегой я как-нибудь разберусь.
Рыска восхищенно уставилась на саврянина. Даже Жар скрепя сердце вынужден был признать, что мужества Альку не занимать.
Корову с волочащимися за хомутом оглоблями отвели в сторону. Милка безмятежно принялась щипать душистую траву, не обращая внимания ни на новых, ни на старых хозяев.
— Ну кто из вас себя на божий суд отдает? — торжественно спросил голова, обрывая совещание истцов.
Альк горделиво вскинул голову. Два мужика покрепче уже протянули к нему руки с веревками, но тут саврянин обернулся и уверенно ткнул пальцем в Жара:
— Он.
— Хороший выбор, — одобрил голова. — Кто громче всех кричал, тот пусть и ответ держит!
Против белокосого, впрочем, он бы тоже не возражал, а вот девчонку жалко — ишь побледнела, рванулась к дружку, да саврянин ловко перехватил ее за локти, стянул их за спиной.
Вор так растерялся, что безропотно позволил усадить себя в телегу, затрепыхавшись, только когда его запястья стали обкручивать веревками и привязывать к обрешетке по разным сторонам телеги.
— Эй, так нечестно! — возопил он, но мужики были сильны и суровы.
— Божий суд нечестным быть не может, — нравоучительно заметил Альк, поудобнее, одной рукой перехватывая отбивающуюся Рыску вокруг груди, а свободной ладонью зажимая девушке рот. Весчане неприязненно косились на саврянина: ну погоди, голубчик, если с твоим дружком неладно выйдет, мы с тобой тоже разберемся, еще похлеще. Но вступаться за девушку никто не собирался — мало ли какие у белокосого на нее права, может, это его жена или сестра.
Разобравшись с веревками, мужики обошли телегу, подперли ее плечами и вопросительно покосились на голову.
— Пускай! — разрешил тот.
Мужики налегли, закряхтели. Телега с трагическим скрипом сдвинулась с места, нехотя перевалила через горбину холма, наклонилась — и покатилась сама, все набирая скорость.
Рыска почувствовала, что держащие ее руки внезапно ослабели, дернулась, вырвалась и с отчаянным: «Жа-а-ар!!!» — помчалась вдогонку.
Некоторые из баб закрыли глаза руками, шепча: «Ой, страсть-то какая, нет моченьки смотреть, помилуй нас Хольга!» У мужиков, напротив, моченька была, а к ней жадное любопытство. Телега грохотала, истец вопил, Рыска пищала, размахивая руками, как домашний гусь крыльями, пытаясь подняться в небо вслед за вольной стаей. Со стороны казалось, что это ей вот-вот удастся.
И лишь саврянин почему-то ухмылялся, двумя пальцами массируя переносицу.
Телега мчалась, казалось, прямо на Сашия, но в последний миг правое переднее колесо подскочило на кочке, повозка повернулась и, как нитка в иголочное ушко, вошла между камнями. Только боком по Хольге провела, оставив на ней полосу из содранного лишайника.
Весчане дружно охнули — кто разочарованно, кто восхищенно. Телега еще немного проехала и остановилась: низина после вчерашнего дождя была сырой и топкой, колеса на четверть увязали в земле. Люди начали потихоньку, боком, спускаться со склона, опираясь на вилы, как на посохи. А к телеге уже подбежали те, кто стоял и глазел внизу. Жара развязали, поставили на ноги и дружески хлопали по плечам и спине, поздравляя с победой. Вор шатался, ошалело моргал вытаращенными глазами. Рыска с разбегу врезалась в него, как телега в камень, обняла, уткнулась в грудь.
Последним с холма неспешно, как племенной бык, спустился саврянин.
— Ну что? — лениво поинтересовался он. — Теперь можно наших коров забрать?
— Ты!!! — взвыл Жар, отталкивая Рыску и кидаясь на Алька. — Подлюга!
— Но-но! — От первого удара саврянин легко уклонился, а на втором Жар оступился и плашмя рухнул в грязь. — Откуда столько ярости? Тебя чего, в телеге растрясло?
— Это ты должен был в ней сидеть!
— С какой стати?
— Ты же сам вызвался!
— Ничего подобного. Я сказал, что разберусь с телегой, а не заберусь в нее, — пояснил Альк, многозначительно понизив голос.
Вор заткнулся. Если селяне догадаются, что среди их гостей есть путники, то, чего доброго, заставят перекатывать! Надо действительно поскорей хватать отсуженное и прясть отсюда нитку, а саврянскую морду набить и потом можно.
— Кости целы? Так вставай. — Альк протянул вору руку, но тот остался лежать, глухо постанывая и наслаждаясь тсарящим вокруг него переполохом. Правда, только Рыскиным, зато весьма обильным.
— Какое «вставай»?! — напустилась зареванная девушка на саврянина. — Вдруг он, пока телега по кочкам скакала, отбил себе что-нибудь и теперь помирает?
— Помрешь? — деловито осведомился Альк у Жара.
— Хрен тебе, — злобно пропыхтел тот.
— Это завещание? — уточнил саврянин.
— Да — я же заметил, как ты мне завидуешь! — не остался в долгу вор.
— Помрет, — с сожалением заключил Альк, повернувшись к Рыске. — Уже предсмертный бред начался.
Жар все-таки поднялся, попытался отряхнуть кафтан, но только размазал грязь.
— Ваши коровки-то, — с сожалением признал голова. — Забирайте. Только божий суд вначале оплатите!
— Чего?!
— Ну телега-то общинная разболталась. Два сребра с вас. Необходимость платить за починку телеги, на которой его чуть не угробили, так возмутила Жара, что он окончательно пришел в себя и начал смачно ругаться. Голова не отставал, и сторговались на пятнадцати медьках.
Откуда они у вора, Рыска предпочла не спрашивать.
Девушка с торжеством свела Милку с холма, и хмурый «скотокрад» передал ее спутникам поводья Болезни и Смерти, невнятно что-то пожелав, вряд ли удачи и доброго здоровья. А увидев взгляд его жены, Жар мужику даже посочувствовал.
В Рогатку возвращаться не стали. За холмом дороги снова сходились в одну, широкую и накатанную; по ней и поехали, почти сразу же уткнувшись в небольшую речку. Ниже по течению к берегу прибило несколько бревен — видно, остатки подмытого моста. Пришлось переходить реку вброд, вода почти до седел дошла. Какой бы хорошей ни была цыганская краска, Милка еще полвешки оставляла за собой черные кляксы. А спешившись по нужде и взглянув на корову со стороны, Рыска согнулась пополам от смеха, не в силах объяснить подробнее.
Впрочем, Жар с Альком и так все поняли. Саврянин тоже фыркнул, вор смущенно кашлянул.
В том месте, по которому голова тер пальцем, у Милки оказалось собственное черное пятно.

ГЛАВА 11

Крысы очень любопытны и зачастую утягивают в свои норы совершенно несъедобные вещи.
Там же

Первое время ехали молча. Жар с Рыской еще дулись на саврянина, а тому от их обид было ни жарко ни холодно.
— И куда мы теперь? — спохватилась девушка, когда спутники уже проехали лес. Дорога снова убегала в пустынные поля и ныряла за горизонт, небо затянуло облачной пеленой — сплошной, но высокой и светлой.
— А никуда, — принял волевое решение Жар. — Сколько ж можно, как бродячим псам, по дорогам слоняться? Давай доедем до ближайшего города и там поселимся.
— Давай лучше в веске, — смущенно попросила девушка. — Как-то мне эти города… не очень. Даже огородика там не разбить.
— В городе веселее, — уверенно возразил вор. — И меньше глупых вопросов, кто ты да откуда. Можем снять дом на окраине, будет там тебе и огородик, и сарай для курочек.
— А коровы?!
— Сдадим кому-нибудь напрокат. Будет денежка капать, а захотим куда-нибудь съездить — заберем.
Рыска растерянно погладила Милку по шее. А вдруг новый хозяин ее обижать будет? Видала она, на каких одрах в городе воду возят, еще удивлялась — почему они такие тощие, грязные? Оказывается, не свое — не жалко.
Девушка покосилась на саврянина:
— А с этим что?
— В рабство продадим, — ненавидяще прошипел Жар. — Сто не сто, а десяток монет дадут.
Этого Альк уже стерпеть не смог и саркастически напомнил:
— По-моему, в Ринтаре оно лет триста как отменено.
— В чуринских землях еще осталось.
— Ну-ну, посмотрю я, как вы меня туда затащите.
Жар и сам прекрасно понимал безнадежность подобной попытки, но злость на белокосого требовала выхода.
— Долговых ям и у нас хватает. Вот засадим тебя туда, а судья письмо в Саврию напишет, чтоб выкупали дорогого сыночка, пока его настоящие крысы не сожрали, как нашего Бывшего.
— Да неужели? Может, у вас мое письменное обязательство имеется? Или свидетели сделки?
— Эх, мало тебя отец в детстве порол, — в сердцах бросил Жар, поняв, что взывать к крысиной совести бесполезно.
Альку, напротив, надоело издеваться над спутниками, и он примирительно сказал:
— Кончай злиться. Влиять на события удобнее со стороны, а не сидя в скачущей по кочкам телеге. Или ты предпочел бы спустить с горки Рыску?
— Мог бы меня предупредить!
— При весчанах?
— На ухо шепнуть!
— Притвориться, что нежно целую на прощание?
— Тьфу!
— Ну то-то же. — Саврянин торжествующе ухмыльнулся и поудобнее, как победитель, устроился в седле.
Рыска долго, сосредоточенно о чем-то размышляла, а потом спросила:
— А он тебя вообще бил?
— Кто? — растерялся Альк, успевший отвлечься на прореху в штанине. — А, отец? Нет, что ты. У нас это не принято. — Саврянин аккуратно загладил торчащий клочок ткани, как будто это помогло бы ей срастись. — На мальчиков нельзя поднимать руку, иначе они вырастут трусами.
— А на девочек?
— А на девочек — стыдно. Хотя мать сестренку один раз поясом отлупила. — Альк ухмыльнулся воспоминаниям. — За дело.
— Она злая была?
— Сестра? Да нет, хорошая… Вредная, правда. «Уж кто бы говорил!» — подумала девушка.
— И упрямая. Удрала как-то из дому, весь день прогуляла, а где и с кем — говорить отказалась. Ну мама в сердцах и… А потом, месяца уже через три, выяснилось, что ее сманили на речку за смородиной две подружки-служанки. Если б призналась, им бы здорово влетело…
— Нет, я про маму спрашивала.
— Мама как мама. — Но теплоты в голосе саврянина заметно прибавилось. — Вечно за нас беспокоилась: то без шапки во двор выскочили, то на старую липу залезли, то впервые за мечи взялись…
— Тогда какого рожна тебе не хватало? — с неожиданной злостью перебила Рыска. — Все у тебя было: родители, братья, сестра, родовой замок…
— Коровы, — ехидно добавил Альк.
— Да, коровы! — с вызовом повторила девушка. — Тебе было где жить, было что есть, тебя любили, и ты мог не беспокоиться о будущем. А тебя понесло в эти паршивые путники, где до выпуска доживает только один из десяти учеников!
— Потому что я не тупой весчанин, который только и думает, как бы набить брюхо, — распалился и Альк. — Мне хотелось не просто жить, а чувствовать, что моя жизнь важна для мира, что я способен его изменить!
— Зачем?
— А тебя все в нем устраивает?
— Нет, но напортачить, что-то меняя, куда вероятнее!
— По-твоему, лучше вообще ничего не делать?
— Надо менять себя, а не мир!
— Да-да-да, смирение, терпение и повиновение! — издевательски расхохотался Альк. — Пахать землю, доить коров, плати налоги, умереть в тридцать лет от пятнадцатых родов… Тсарь таких, как ты, молиться должен!
— А что вы без таких, как мы, есть будете, а? — дрожащим от обиды голосом упрекнула Рыска.
— То есть смысл твоей жизни — прокормить десяток-другой бездельников? А твоей, — саврянин развернулся к Жару, — их обворовать? Замечательно! Этот мир действительно идеален!
— Все, с меня хватит! — вспылил вор, осаживая корову и разворачивая ее поперек дороги, вынуждая остальных остановиться. — Определись наконец, кто ты — крыса, которой нужна наша помощь, или благородный господинчик, самодурствующий перед слугами!
Альк покосился на Рыску, но та уставилась на коровью холку и молчала.
— Вы чего — обиделись, что ли? — с искренним удивлением уточнил саврянин.
— Представь себе — да! Сколько ж можно?! Ведешь себя так, словно мы какие-то ничтожества, с которыми ты якшаешься только от большой нужды.
— А что — неправда? — надменно вскинул бровь Альк.
— Ну ты и скоти-и-ина, — чуть ли не с восхищением протянул Жар: таких высот хамства и черной неблагодарности он себе даже представить не мог. — А в глаз?
— А в челюсть, в пах, в живот и добить ножом под ложечку? Коровы съехались вплотную, мужчины одинаково хищно подались навстречу и набычились. Рыска, перепугавшись, что они перейдут от слов к делу, заставила Милку вклиниться между спорщиками и развернулась к Альку, заслоняя друга:
— Знаешь, иди-ка ты менять мир куда-нибудь в другое место! И в другой компании!
— Я обещал вам заплатить, — напомнил саврянин, но в его голосе впервые просквозила неуверенность. — Хоть вы, идиоты, и потеряли расписку, но нашего уговора это не отменяет.
— И что? Ты нас нанял, а не купил! Это мы тебе услугу оказали, согласившись ехать Саший знает куда!
— Вы бы и так Саший знает куда ехали.
— Почему?
— А ты спроси у нашего воришки, — Альк повернулся и в упор, с недоброй ухмылкой, уставился на Жара, — зачем он убил тсарского гонца?

* * *

В ринтарском замке даже солнечным летним полднем было холодно, сумрачно и сыро. А в пасмурный день и подавно. Крепости красота и удобство ни к чему, была б прочной и неприступной. Сколько армий обломало об нее копья, сколько крови впитали ее камни…
Но жить здесь в мирное время — мучение. Особенно старику, чьи боевые раны, в отличие от прорех в стенах, бесследно не залатаешь.
Витор Суровый, великий и всемогущий тсарь ринтарский, медленно, припадая на ноющую левую ногу, шел по Залу славы — излишне звучное название для узкой длинной комнаты, больше смахивающей на коридор, который не смогли приспособь ни подо что другое. Всего по три узких окошка с каждой стороны, справа еще дающие свет, а слева выходящие во внутренний двор-колодец.
Ах вот он, чуть не прошел! Витор поднял подсвечник повыше.
Гобелену было уже сто двадцать девять лет. Бахрома поредела, краски выцвели, и мелкие детали слились, надписи над ними так и вовсе не прочитать. Издалека казалось, будто на гобелене выткан огромный гриб, проблескивающий золотой нитью. Сверху, как небо, — море с белыми стежками волн, слева сереет равнина с искусно вытканными фигурками кочевников (коричневый шелк оказался самым стойким), тогда еще не объединенных в Малую и Большую Степи, справа пестрые лоскуты мелких тсарств с врезками гор.
Витор заворожено, едва касаясь ткани, провел ладонью по «грибу». Шелк был гладким и холодным, золото искрило в отблесках свечей. Савринтарское тсарство, возникшее с браком Мираны Полуденницы и Тешека Криволицего (по другим источникам — Криворылого, что ничуть не помешало их пламенной любви) и просуществовавшее почти двести лет. Самое крупное и могучее на континенте. Ни разу не воевавшее — своих земель хватало, а соседи лезть боялись.
От гобелена пахло древностью и крысами. Никак их не извести, хотя отравленные приманки лежат по всем углам, половина дворцовых кошек уже передохла. И моль вон летает… Тсарь, забывшись, попытался прихлопнуть ее ладонями, чуть не выронив канделябр. Эх, старость не радость, раньше бы и одной рукой изловил! Надо приказать мастерам подновить узор, пока реликвия окончательно не превратилась в тряпку. Такой гобелен тсарю дарят только раз в жизни, на коронацию — вот, мол, какое тсарство ты принял от предшественника, постарайся его сохранить и преумножить. А потомки уж будут сравнивать.
Витор перешел к следующему гобелену. Там гриба уже не было, только ножка. Шляпка утратила золотую искру, поблекла, отступила в тень. Правильно — Савринтарское тсарство закончилось на прадеде, Дмиланде Мудром. Хотя какой он, к Сашию, мудрый, если такое допустил? Наивный — это да! Не выбрал вовремя наследника, не назначил своей волей — мол, родная кровь, пусть сами после моей смерти разбираются. Как же. Даже две хозяйки на одной кухне не уживаются, а тут тсаревичи!
Некоторые летописи осторожно намекали: здоровья у Дмиланда еще на пятьдесят лет хватило бы, да родной крови невмоготу стало ждать. Лучше бы друг друга поубивали, сопляки. Такое тсарство прокрысить! Вначале-то оно вроде неплохо смотрелось: братние державы, внутренняя граница только на карте, от врагов вместе оборону держать будем. А потом разругались по какой-то ерунде — не то из-за бабы, не то из-за пограничной вески, не то просто по пьяни — и отделились окончательно. Сторожевых вышек вдоль реки с обоих боков настроили, ввозную пошлину с купцов брать стали, вспомнили о «национальных традициях», подняв из праха полузабытые обычаи и языки предков — «моя твоя не понимай!». Один брат себе в жены ринтарку взял, другой саврянку. Та, не прошло и года, дорогого супруга схоронила и нового себе нашла, белокосого. Их сыночек на троне и закрепился. Братец покойного, хоть и в ссоре с ним был, обиделся и пошел Саврию воевать. С первого раза не получилось. Со второго тоже. Потом уже саврянам что-то не понравилось, и пошло-поехало!
Витор дошел до конца ряда, остановившись перед последним гобеленом. Тут все как положено, слева обе Степи, справа четыре крупных, но, к счастью, враждующих тсарства. А то могли бы объединиться и двинуть войска на запад, зажав Ринтар в клещи между собой и Саврией. И ведь договорятся в конце концов и двинут!
Нельзя этого допустить. Саму мысль отшибить надо.
Одна из свечей потухла, пустив крысиный хвостик едкого чада. Заново ее зажигать тсарь не стал — все, что надо, уже увидел, а чтобы дойти до двери, хватит и света из окон. Витор задумчиво дунул на оставшуюся свечу, с удовольствием вдохнул усилившийся запах горелого.
Три года назад саврянский тсарь скончался, чтоб ему никогда Дома не достичь. Корону приняла тсарица Нарида, женщина неглупая и волевая, пользующаяся любовью народа, но — женщина. По донесениям шпионов, в фаворитах у нее нынче ходит главный воевода, однако особого влияния на нее не имеет. Большая часть налогов идет на развитие городов и ремесел, а не на вооружение. Сторожевые башни отстроены едва ли наполовину, некоторые крепости так и стоят заброшенными. От повторного замужества Нарида отказывается, тсарство собирается передать дочери и будущему зятю — которого тоже пока не видать, а неволить тсаревну мать не хочет.
Самое время вернуть великому тсарству прежние границы.
Только называться оно будет уже не Савринтарское. Белокосые упустили свой шанс. Двадцать лет назад, когда Витор Суровый был просто Витором Первым, он сдуру предложил саврянскому тсарю снова объединиться — благо дети подрастали — и навсегда покончить с войнами. Тот обещал подумать — и думал целых три года, втайне готовя удар в спину.
Иртан, первенец… Умный, серьезный, решительный, прирожденный правитель… Мальчику было всего пятнадцать лет, когда он в знак доброй воли отправился с посольством в Саврию, якобы подписывать предварительное соглашение… Как он гордился этим поручением, таким важным и ответственным, первым в жизни… и последним.
Труп не узнала даже мать. И с того дня не узнавала никого вообще.
Нет уж, теперь это будет не объединение, а поглощение. Вырезать всех, кто окажет сопротивление, позволить тсецам грабить и жечь сколько их душе угодно, а уцелевших саврян лишить всяких прав и обложить непомерными налогами, чтобы передохли с голоду, как крысы, или разбежались по соседним тсарствам и степям. А саврянская знать украсит собой заточенные вешечные столбы от одной столицы до развалин другой. Вместо шапок.
Да, жестоко, недальновидно, нерачительно. Ничего. В Ринтаре полно бедняков, пообещать каждому по даровому наделу и корове — живо опустевшие земли заселят. И пускай пройдет несколько лет, прежде чем они начнут приносить доход, зато саврянская речь на них больше звучать не будет.
Неправда, что все войны ведутся из-за денег. Месть — тоже неплохой повод.
— Наконец-то, — брюзгливо заметил тсарь, глядя на скрипнувшую, но так и не открывшуюся дверь. — Заходи-заходи, не прячься.
— Не хотел тревожить покой вашего величества. — В зал с поклоном вошел невысокий, улыбчивый и недотепистый с виду толстячок, заподозрить в котором начальника тайной стражи смог бы разве что путник.
— Ты его нашел — или опять будешь отвлекать мое внимание разной ерундой?
— Ну если ваше величество полагает ерундой последние сведения о саврянских оружейных закупках… — обиженно поджал губы толстячок, став невероятно похожим на хозяина кормильни, к готовке которого придирается капризный гость. Собственно, с кормильни Кастий Белоручка и начинал, да и нынче ее не забросил: переложил на плечи племянников, появляясь там в свободное время и для души готовя блюдо-другое. Об основной его работе почти никто не знал, и не раз бывало, что захмелевший гость выкладывал отзывчивому кормильцу сведения, за которыми уже месяц охотилась вся тайная стража.
— Короче, не нашел, — презрительно заключил Витор, отворачиваясь к окну. Из городских ворот выезжали телеги с весчанами, согнанными на стройку. Их сопровождал верховой отряд тсецов, цепочкой растянувшийся по бокам обоза, чтобы дурные мужики, не понимающие своего счастья, не дали деру.
— Нет, ваше величество, — с искренним огорчением признался начальник стражи. — Но одна зацепка есть, мы как раз над ней работаем.
— Какая?
— Не хочется вводить ваше величество в заблуждение, если мы идем по ложному следу, — почтительно, но непреклонно поклонился Кастий.
— Так иди и ищи настоящий! — вспылил тсарь, швыряя подсвечник на пол. Железо гулко столкнулось с мрамором, по залу раскатились кусочки воска. — Зачем я тебе вообще плачу, дармоеду?!
Толстячок вежливо промолчал. Родная кровь — это вечные проблемы. Страдаешь то за нее, то из-за нее.
Витор сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, унимая громкий лихорадочный стук в груди, временами переходящий в боль. Не хватало, чтобы еще и сердце его предало — и это когда он стоит на пороге исполнения мечты всей своей жизни!
Отлегло.
— Ладно, — ворчливо сказал тсарь, отнимая руку от груди. — Пошли, покажешь свои записи.
Кастий, за годы службы изучивший своего хозяина лучше, чем он сам, невозмутимо кивнул.
— И сделай что-нибудь с крысами, — по пути брезгливо добавил Витор. — Воняет, как у бедняка в сенях.
— Постараюсь, ваше величество, — со вздохом согласился начальник стражи. Если выполнить первое тсарское поручение у него еще были шансы, то против голохвостых тварей — ни единого.

* * *

— Никого я не убивал! — так уверенно возразил Жар, что Даже Рыска поняла: врет.
— Да-а-а? — нехорошо ухмыльнулся Альк. — Что ж ты тогда всякий раз вздрагиваешь, когда этого гонца поминают?
— Ничего я не вздрагиваю! — Жар затравленно огляделся, но вокруг было только поле, тусклое и унылое. Отвлечь внимание спутников нечем, спрятаться негде.
— А почему из города рванул, как олень от лесного пожара? — неумолимо продолжал допрос саврянин. — Даже никого за домом приглядеть не попросил, так все и бросил?
— У меня где сумка, там и дом!
— А комнату тебе кто переворошил?
— Откуда я знаю?! Может, дружки моей последней девчонки, я ее со скандалом за дверь выставил. Вот они из мести и… Чего ты вообще ко мне прицепился? — попытался перейти в атаку Жар. — Какое твое крысиное дело?!
— Это ты ко мне прицепился, — с оскорбительной ленцой отбил удар Альк. — Ты ж меня терпеть не можешь, так почему плетешься за нами, как собачонка на веревочке, только зубами для вида щелкаешь?
— Не к тебе, а к Рыске! Разве я могу ее бросить, да еще наедине с тобой?! — Жар натянуто улыбнулся подруге. Рыска его не поддержала — продолжала глядеть так, будто впервые увидела.
— Три года назад тебе это не помешало, — иронично напомнил Альк.
— Так то совсем другое дело! Я же видел, что ей на хуторе лучше, вот и…
— Лучше?! — На глаза девушке навернулись слезы. — Так ты и не собирался за мной возвращаться?
— Рысь, но ты же такая… домашняя, — спохватившись, принялся неловко оправдываться Жар. — Ты всегда тихая была, застенчивая, а город… ну это город! И ты же сама сказала, что тебе в нем не нравится!
— Ради тебя я бы потерпела!
— Дело не в том, что пришлось бы терпеть тебе, — снова безжалостно вмешался саврянин, — а в том, что пришлось бы терпеть ему. Воровать, например, бросить. Работать научиться. И сейчас он не любимой подружке помогает, а свою шкуру спасти пытается. А меня терпит, потому что хоть я и сволочь, но со мной безопаснее. Ну и на сто монет все еще рассчитывает.
— Неправда! — уже по-настоящему возмутился Жар, стискивая кулаки. — Да, я случайно влип в одно тухлое дельце! Да, я хотел удрать из Макополя! Но если бы не Рыска, то просто переехал бы в другой город и пересидел бурю в норе, а не ввязывался в передряги с путниками. Не задирай нос, крыса, твои проблемы не меньше моих, так что без разницы, под какой из двух сосен от молнии прятаться! А что до денег — я охотно заплатил бы кому-нибудь двадцать монет за удовольствие поглядеть, как тебе в задницу засунут остальные восемьдесят!
— А сто двадцать ты у меня вымогал, чтобы и себе что-нибудь осталось? Или заплатить тридцать за девяносто? — поинтересовался Альк, всем своим видом показывая, что не верит ни единому слову вора.
— Прекратите немедленно, оба! — внезапно рявкнула на них Рыска.
Саврянин удивленно приподнял брови: он-то ожидал, что весчанка разревется или подхлестнет корову, удирая от горькой правды. Жар тоже оторопел и позабыл глумливый ответ, как можно распорядиться ста двадцатью монетами, чтобы саврянин возненавидел золото до конца своих дней.
— Ты, — ткнула в Алька пальцем девушка, — прекращай наговаривать! А ты, — Рыска повернулась к Жару, лицо у нее было румяное и сердитое, — прекращай врать! Хватит, надоело!
— Ого, — уважительно сказал Альк, — да у нашей Рысочки никак прорезались коготочки!
Девушку этот успех тоже смутил, и она уже тише повторила:
— Стыдно должно быть — взрослые мужики, а обзываются друг на друга, как мальчишки! Жар, а ну живо рассказывай, что там у тебя с гонцом?!
Парень тяжко вздохнул, сунул руку под шапку и поскреб затылок.
— Не убивал я его, — с досадой сказал он. — Хольгой клянусь! Так… поболтали чуток. Мы с ним в тот вечер в одной кормильне сидели. Я у самой двери, он в углу. Пили себе варенуху, никому не мешали, а потом какой-то крысеныш из благородных приперся, с двумя «цыпочками» из дорогих. Мол, желаем здесь кутить, что значит — свободного стола нету?! И золотую монету на пол швыряет. Ну кормилец и взмолился: «Мужики, сядьте за один стол, а я вам еще по кружечке принесу, за счет заведения!» Ладно, думаю, какая разница, где пить? Пересел. Сосед нормальный оказался, разговорились. Оказывается, тсарский гонец, из столицы едет, везет какие-то бумаги в приграничье. Третий день в седле, устал как собака, но отдыхать некогда: вот допьет — и снова на корову, сменная уже у крыльца стоит. Я ему тоже наплел что, не помню уже — для меня-то дармовая кружка третьей была. Тут к столу какой-то тип подходит. «Господин, — говорит — у меня для вас дурные вести. Выйдем на щепочку?» Гонец побледнел, извинился, встал и вышел. Ну, думаю, и мне засиживаться нечего. Расплатился и ушел. А утром узнал, что убили его.
— И все? — недоверчиво уточнила Рыска. — Чего ж тут скрывать? Мало ли с кем этот гонец по дороге разговаривал!
— Видно, не все его при этом грабили, — саркастически предположил Альк.
— Жар!!!
— Да я сам не знаю, как это получилось! — жалобно всплеснул руками вор. — Говорю же — пьяный был! Утром только заметил, как ту гитару.
— Мастерство не пропьешь, — фыркнул саврянин. — Оно у тебя, похоже, от хмеля только обостряется. Что хоть спер-то? Кошель, кольца? Штаны незаметно снял?
— Кошель, — покаянно (больше для Рыски) подтвердил Жар. — И… вот это.
Вор ощупал переднюю луку седла, и в его ладони, как по волшебству, появилась серебряная трубочка размером с палец. С одной стороны пробка, с другой ушко с продетой цепочкой — тоненькая, на шее носить.
— Покажи-ка, — протянул руку Альк. Жар недоверчиво покосился на саврянина, но все-таки отдал.
— Ой, а может, не надо ее открывать? — испугалась Рыска, глядя, как Альк расшатывает пробку. — Вдруг сломаем?
— Я уже открывал, — махнул рукой вор.
— И что там?
Саврянин вытряхнул из трубочки туго скатанную бумажку, расправил, посмотрел с одной стороны, с другой. Пусто.
— Чего и следовало ожидать, — пробормотал он. — Ни печати, ни подписи… и кому ее надо доставить, знал лишь гонец. Или тот, кто его убил.
— Но почему на ней ничего не написано? — недоумевала девушка.
— Написано. Просто мы не видим. — Альк свернул бумажку и запихнул обратно в трубочку. Заткнул ее пробкой. — На, прячь назад.
— А может, просто выкинуть? — предложил вор, не горя желанием забирать опасную штучку, уже погубившую одного человека.
— Разбрасываться такими вещами еще хуже, чем красть их. Если поймают — все равно не поверят, что выкинул, а не передал кому-то. Хотя бы поторгуешься, колесование или простая петля.
— Неужели человека могут колесовать из-за какой-то бумажки?! — не поверила Рыска.
— Нет, что ты, это у меня шутки такие! В пыточной тайной стражи хорошим узникам дают леденцы на палочке, а плохих шлепают по попке и ставят в угол.
Вор нервно хихикнул. Связываться с «хорьками», как прозвали в народе тайных стражников, даже «тараканы» боялись, не говоря о простом жулье. Самое паскудное — что пьянку Жара с гонцом видели несколько знакомых вора. Видели они и с кем гонец отправился в последний путь (тамошняя публика вообще на диво наблюдательна!), но когда поползли слухи, что «хорьки» очень недовольны, то дружки заподозрили, что Жар успел обобрать бедолагу. Небось решили, что стибрил что-то дорогущее, раз тайная стража оживилась. Однако «сдавать» пока не собирались, надеялись припугнуть, заставить поделиться. Теперь же, когда он сбежал, расписавшись в своей вине… Вот влип так влип!
— Ты того типа помнишь? — Жар удрученно покрутил головой:
— Высокий, в плаще… Да я и не присматривался. Голос разве что узнаю, сиплый такой. А может, им эту штучку как-нибудь назад подкинуть?
— Нет, сочтут за липу, — уверенно возразил Альк. — По трубочке видно, что ее уже открывали. Так что молись, чтобы там оказался срочный тсарский приказ, а не секретный чертеж дальнобойной катапульты. Если со временен донесение обесценится, то поиски прекратятся.
Саврянин тронул поводья и принялся объезжать Жарову корову, все еще стоящую поперек дороги.
— Ты это куда?! — удивленно окликнул его вор.
— В город, куда ж еще? Вы же сами это решили.
— А тайная стража?!
— Таких патлатых придурков, как ты, в любом поселке пруд пруди, а от Макополя мы уже вешек на сто отъехали, — со снисходительной и самодовольной (удалось-таки воришку прижать, застращать до колик!) улыбкой сказал Альк. — Шапку только свою выкинь, она небось в особые приметы записана.
— Еще чего! — Шапку Жар, впрочем, с головы стянул, но не кинул, а бережно разровнял и спрятал за пазуху. Приободрился подхлестнул Смерть. — Эй, Рысь, не отставай! Я с вами не еду.
— Чего? — не сразу понял вор. Поверил, только когда оглянулся — Милка продолжала щипать придорожную траву, Рыска даже поводья через ее голову зашвырнула, чтобы спутники поняли: это всерьез.
Пришлось вернуться.
— Тебе что, макушку тучами напекло? — подозрительно спросил Альк.
— Я с вами не еду, — твердо повторила девушка, уставившись на сцепленные пальцы, словно в них была зажата ее решимость. — Больно надо мне такое счастье — постоянно трястись, чтобы один чего-нибудь не украл, а второй кого-нибудь не убил! Пока не поклянетесь, что вот с этой самой щепки Жар перестает воровать, а Альк — задираться со всеми подряд, я с места не тронусь!
— Клянусь! — с горячностью матерого клятвопреступника заверил ее Жар. — Хольгой клянусь, что больше никогда и ни за…
— Не Хольгой! — сурово перебила Рыска, выучившая все его штучки. — Клянись, что у тебя руки отсохнут и ноги отнимутся, если соврешь!
Друг дрогнул, но повторил — с куда меньшей охотой. Без Хольги худо-бедно прожить можно, а попробуй без рук?!
— Альк? — выжидательно поглядела на белокосого девушка.
— Предлагаешь мне, — медленно, словно не совсем уловив смысл услышанного, проговорил саврянин, — связать себя благородной клятвой Хаскилей с какой-то… весчанской девкой?
— То есть ты нас бросаешь? — дрогнувшим голосом уточнила Рыска. На самом деле расставаться ни с Альком, ни с Жаром ей вовсе не хотелось, но если не призвать их к порядку сейчас, то дальше будет только хуже!
— Нет. Но это вовсе не отменяет того, что вы ничтожества, с которыми я якшаюсь только от большой нужды! — Саврянин отвернулся и продолжил путь.
— А клятву?! — возмущенно завопили ему в спину друзья.
— Клянусь, — с отвращением выплюнул Альк. — А если нарушу, то пусть у ворюги руки отсохнут и ноги отнимутся!

ГЛАВА 12

Переселившись, крысы первым делом старательно, обильно метят новые владения, попутно уточняя отношения в стае.
Там же

— Что это за запах? — недоуменно спросила Рыска. Вначале девушке казалось, что ей просто мерещится: ветерок временами приносил нечто сладковатое и одновременно муторное, оставляющее на языке металлический привкус. Потом стало пахнуть независимо от ветра, словно кто-то расшвырял в придорожных кустах с десяток дохлых кошек.
Альк прищурился, разглядывая показавшиеся впереди холмы и крыши у их подножия.
— Похоже, мы к Лосиным Ямам выехали, — заключил он. — Они как раз в этой части страны должны находиться.
— А это чего?
— По карте — поселок, но летом по числу людей вполне за город может сойти.
— Гряземойка? — уточнил Жар. Про Лосиные Ямы — если этой действительно они — вор слыхал, богачи туда пошатнувшееся здоровье поправлять ездят. Можно подумать, им на месте закопаться негде!
— Курорт, — высокомерно поправил Альк. — Лечебные грязи.
— А почему они так воняют? — по-прежнему не понимала Рыска.
— Потому что те, кто не выздоровел, так в них и остаются, — мрачно пошутил саврянин.
— Ой! Гадость какая! — зажала рот девушка.
— Да врет он, — сердито перебил Жар. — Эта вонь как раз самое целебное, все болячки убивает. Люди за полтыщи вешек приезжают, чтоб тутошним воздухом подышать!
Рыска подумала, что любой калека признает себя здоровым, лишь бы ему позволили отсюда убраться.
— Может, поищем другой первый попавшийся город? — предложила она.
Жар скорчил жалобную рожу: после всего пережитого ему так хотелось наконец посидеть за нормальным столом, а потом растянуться на нормальной кровати под нормальной крышей! А запах… не такой уж он и сильный, можно притерпеться. И чего эти женщины такие нюхливые? То носки им пахнут, то город…
Альк тоже морщил нос, но Рыску не поддержал.
— А по-моему, нам с этими Ямами очень повезло. Постоянно кто-то приезжает и уезжает, к чужакам все давно привыкли. Гляди, тут даже стен нету.
Вид у города действительно был непривычный: без сторожевых башен, без четких границ. Маленький, густо застроенный центр зажат между тремя холмами, а окраины разбросаны где придется — и на холмах, и за ними. Как стая собак, привязанных цепями-дорогами к одной будке.
— И соседям объяснять не придется, почему мы сюда переехали, — подхватил Жар. — Скажем, что дома Рыска постоянно болела, вот и решили в более здоровое место перебраться.
— Почему сразу я? — суеверно испугалась девушка. Худенькая и хрупкая с виду, хворала она редко, не хватало еще сглазить!
— Мне не поверят, а этого лечить все равно бесполезно. — Жар мстительно покосился на спутника.
— Я слыхал, — вкрадчиво сказал саврянин, — что на вершине одного из этих холмов есть яма с особо целебной грязью. Называется «Бычий корень». Если начнешь о ней расспрашивать — поверят.
— Альк! — возмущенно одернула его девушка. — Ты же клялся!
— А я разве задираюсь?! — очень правдоподобно удивился белокосый. — Просто подкинул хорошую идею.
Жар выразительно показал саврянину шиш. Альк ответил еще более неприличным жестом.
— Это тоже хорошая идея?!
— Терпеть чужие оскорбления я не клялся.
Рыска безнадежно сжала руками виски, горько жалея, что ее власть над Альковым языком распространяется только на крысу. Впрочем, спутники оказались достаточно умны, чтобы не ругаться при посторонних — впереди на обочине в рядок стояли несколько детей и стариков. При виде подъезжающей компании они оживились, высыпали на дорогу, пихаясь за лучшие места, и наперебой загорланили:
— Две комнаты с печкой! Чердак с окном на главную площадь! Подвал с кроватью! Три места на полу! Сто шагов до Хольгиной купели! Три щепки пешим ходом до Молодильного котла! Со столом и стиркой! Горячий завтрак! Своя яма во дворе!
— Домик на холме, тихий и уютный, — прошамкал самый дряхлый, но на удивление бодрый дед, выразительно подмигивая Жару с Альком — видно, имелась в виду та самая сверхцелебная яма.
— Это они жилье сдают? — сообразила Рыска, сначала испуганно поджавшая ноги: зазывалы с такой горячностью за них цеплялись, что девушка решила, будто с нее пытаются стянуть башмаки. — А сколько чердак стоит?
— С человека по десять медек, за весь — серебрушка! — с готовностью откликнулся смуглый востроглазый мальчишка.
— За месяц?
— Ишь чего захотела! За день! — обидно рассмеялся пацан.
— Да ну, — одернул опешившую девушку более опытный Жар. — Надо самим искать, у бабки или вдовы какой-нибудь. На въезде всегда втридорога просят, на богатеньких дураков рассчитывают. Эй, пропустите! Ничего нам не надо!
Толпа с разочарованным ворчанием расступилась.
Вначале поехали в центр, осмотреться. Ничем особенным город не выделялся, разве что запахом да поразительным равнодушием жителей. Даже на Алька никто внимания не обращал. Рыска скоро поняла почему: в толпе довольно часто мелькали и белокосые, и какие-то рыжие, низкорослые, с неуловимо отличающимися чертами лица — то ли степняки, то ли из восточных тсарств. Был даже дядька с седой бородой, но в длинном женском платье, вот умора!
Цены на еду оказались такими же непотребными, как и на жилье. Пришлось встать в очередь к огромному котлу с вареной перловкой, которую в Макополе бесплатно раздавали нищим по праздникам. Здесь даже за нее пришлось платить, но хотя бы навалили с верхом, хватит утолить самый зверский голод.
Рассчитывался опять Жар, и Рыска строго напомнила:
— Ты обещал — больше никаких краж!
— Конечно-конечно, это я еще те трачу! — заверил ее друг.
— И много у тебя осталось?
Вор замялся. Скажешь — Рыска же запомнит и будет дотошно отслеживать все его траты! А соврешь, что больше нету, — немедленно работать погонит. Впрочем, Жар и сам понимал, что если ему шкура дорога, то придется изображать добропорядочно горожанина. Это только кажется, что вор работает незаметно, однако опытный глаз собрата выцепит его даже в плотной толпе. Обычно чужака вызывали на поклон к местному владыке, и если вор был учтив и понятлив, то его облагали данью, милостливо позволяя присоединиться к стае. Но снова связываться «ночными» слишком опасно, у них гончая почта налажена ненамного хуже, чем у «хорьков». А то и общая, стукачей везде хватает — и в трущобах, и в тсарских покоях.
— Полтора сребра, — нехотя сообщил Жар, на всякий случай оставив столько же в заначке.
— Давай сюда! — протянула руку девушка.
Вор на ощупь отделил в кармане названную сумму и со вздохом отдал Рыске. Все верно, хозяйство должна вести женщина, а значит, деньги хранятся у нее. Но, однако, как быстро девчонка повзрослела! Неделю назад ей бы и в голову не пришло командовать другом, чего-то требовать — наоборот, свое золото отдать предлагала, толком не зная, что с ним делать.
— С такими ценами нам их только на два дня хватит, — озабоченно сказала девушка, пересчитав монеты. — Если с ночлегом.
— Ерунда. — Жар вспомнил, как впервые брел по Макополю, голодный, усталый и растерянный, не понимая, как здесь вообще люди живут. Но оказалось, что работа в городе оплачивается куда выше, чем в веске, а местные знают уйму местечек, где можно дешево и вкусно поесть, купить одежду и снять комнату. Наверняка и в Лосиных Ямах так. — Надо просто не в центре дом искать, а ближе к окраинам. Поехали вон туда? — Вор показал на второй по величине кусок поселка, частью вползший на холм.
— Поехали, — охотно согласилась Рыска, рассмотрев аккуратные домики с садами и огородами. А выше по склону даже скот пасется, совсем как в веске!
И до чего же здорово снова ехать верхом! Втрое быстрее, не говоря уж об удовольствии. Смешно вспомнить, с каким трудом и ужасом девушка взбиралась на корову в первый раз. Неужели это было всего две недели назад?! Сейчас Рыска даже не помнила, как очутилась в седле — вскочила, и все.
Похоже, так оно все в жизни и происходит: главное — единожды решиться и вскочить. На корову, на помост, на чужую шею… И если получилось — страх помаленьку отступает, и начинает хотеться еще большего.
Дома расступились, выпуская дорогу в холмы. Рыска ударила корову пятками, посылая в галоп. Впервые — по своему желанию, а не пытаясь кого-то догнать или не отстать от спутников.

* * *

По сравнению с центром поселка здесь как будто прокатилась чума: народу на улицах почти не было, одно старичье, едва переставляющее ноги, да девицы чахоточного вида, в дорогих платьях и со смертельной скукой в глазах. На некоторых дверях висели таблички «сдается», но Рыска даже прицениваться не стала — что-то подсказывало, что ответ ей опять не понравится. Спутники проехали поселок насквозь, до самого луга на склоне, и спешились у ручья напиться.
— Какие хорошенькие! — восхитилась Рыска. В Макополе козы были пегие, гладкие, а эти напоминали белые летние облачка, спустившиеся полакомиться сочной травкой. Даже козел, длиннорогий и чубатый, казался выходцем из личного Хольгиного стада.
— Глаза точь-в-точь как у тебя. — Жар ехидно показал на него Альку. — Да и вообще что-то общее есть.
Саврянин недовольно прищурился и стал похож на козла еще больше. Тот, в свою очередь, долго, задумчиво глядел на мужчин, пока не заключил, что они ему не нравятся. Альк еле успел увернуться от бодливой скотины, а вора она гнала по прямой еще шагов двадцать. Потом веревка кончилась, и козел разочарованно заблеял.
— Ой, а маленькие совсем как игрушки! — присев на корточки, продолжала восхищаться Рыска. Два месячных козленка спрятались за мать, зато третий безбоязненно подскочил к девушке и стал жадно обсасывать пахнущие перловкой пальцы.
— Кто тут моих козочек обижает, а?! — сварливо окликнула из-за забора круглолицая тетка в белом платке.
— Как же, обидишь их, — проворчал Жар. — Они сами кого хошь…
Козел гордо изогнул шею и топнул копытом.
— Извините, — смутилась Рыска, вскакивая и пряча руки за спину. — Я только погладить, чудные они у вас такие, пушистые…
Тетка рассмотрела девушку, смягчилась и уже дружелюбнее сказала:
— Не пушистые, а пуховые! Это еще что, зимой у них шерсть в два раза длиннее, почти до земли. По шали с каждой начесываю.
Козленок обошел Рыску, поднялся на задние копытца и снова уцепил губами ее палец.
— Ой! — подскочила от неожиданности девушка.
Тетка рассмеялась и облокотилась на забор, достигавший ей как раз до груди.
— Чего, лечиться к нам приехали? — Не-а, жить, — честно ответила Рыска, не замечая подаваемых Жаром знаков: мол, договорились же болеть! — Тетенька, а вы не знаете, где здесь можно комнату снять, чтобы чистенько и недорого?
Та окинула девушку и ее спутников проницательным взглядом:
— А как у тебя с деньгами, милочка?
— С деньгами плохо, — смущенно призналась Рыска. — Будем работу искать, вот как только поселимся.
— Я вообще-то иногда сдаю полдома… — осторожно, еще не до конца приняв решение, начала тетка. — Но знакомым, а то мало ли… Ворья нынче развелось — белье для просушки не вывесить!
Альк мрачно поддернул штаны.
— Это вы, тетушка, как раз напрасно переживаете, — разулыбался Жар. — Вор, как и лис, у своей норы не охотится. Вам, наоборот, надо искать жильцов поразбойней да пострашней, чтоб никто другой сунуться не смел!
Тетка расхохоталась:
— Ишь шутник! Скажи еще: сразу притон открыть. Ты этой девочке кто? Муж?
— Брат, — уверенно и гордо ответил Жар. — А ты?
— Никто, — буркнул Альк.
— Так, увязался за нами, — досадливо поддакнул вор. Вечно этот белокосый все испортит! Подольстился бы, назвался дальним родичем — глядишь, тетка и смилостивилась бы. Пустить же в одну комнату незамужнюю девицу и чужого, неприятного саврянина мало кто отважится.
Но тетка почему-то рассудила иначе.
— Два сребра в неделю, — выставила условия она. — Если по хозяйству поможете, до одного скощу.
— А что делать-то надо? — подозрительно спросил Жар. Как заставит нужник чистить или печку перекладывать — трижды тот сребр проклянешь!
— Огород прополоть, — стала деловито загибать пальцы тетка, — но это не к спеху, за несколько дней, забор починить — совсем завалился, полосу вдоль него под зелень вскопать, а с утра до обеда, пока я на рынке торгую, за курами и козами присмотреть. Справитесь?
— Конечно! — за всех ответила Рыска. Сколько там того огорода, у Сурка одной клубники больше было! А забор на хуторе вообще дедок чинил, батраки на такую мелочь не отвлекались.
— Ну тогда заходите, покажу дом. — Тетка открыла калитку, фигура у хозяйки оказалась под стать лицу, пухленькая, невысокая. Двигалась тетка тем не менее легко и проворно, а какая у нее сзади из-под платка коса свисала — Рыска и та обзавидовалась.
Изба была большой и очень старой, сруб ушел в землю на несколько венцов, до самого порога. Ее явно строили на две семьи — две трубы на крыше, две двери с противоположных сторон, две калитки, — но было видно, что уже давно живут только в одной половине, где под окнами цветы, а не бурьян.
— У моего мужа сестра была, — пояснила хозяйка, — свекор мечтал, чтоб дети вместе жили, уговорил общую избу поставить. Только не ужились мы что-то, еще до войны разъехались. Вроде и не ругались особо, не мешали друг другу, а так — не срослось.
— Бывает, — участливо поддакнул Жар, вспомнив, как вечно цапались жена и женка, хотя дом у Сурка был в полтора раза больше.
Тетка распахнула дверь, и на будущих жильцов пахнуло сыростью. В непривычно маленьких, как кладовка, сенях стояли несколько ведер, бадья и пустая бочка.
— Можете пользоваться, — разрешила хозяйка. — Помыться там или постирать, а сушить на чердак вешайте. Погреб есть — вон там, под бадьей, крышка. Вот одна комната… — (Рыска восхищенно осмотрелась: просторная, светлая, с печью, ларями и столом.) — А за той дверью спаленка. — Тетка добросовестно открыла и ее, показав кровать и два сундука — больше в комнатушку ничего не влезало. — Ну что, подойдет?
— Да, конечно! — Рыска поскорей отдала хозяйке сребр, пока та не передумала.
— Ну устраивайтесь тогда. — Женщина напоследок как-то странно покосилась на Алька и добавила: — Колодец на улице, напротив вон того дома. Если баба из-за забора будет орать, что это все ее и чтоб проваливали, скажете, что вы новые Ксютины жильцы.
— У вас с ней договор? — на всякий случай уточнила девушка. Может, проще сразу предупредить соседку, чтобы напрасно не ругалась?
— Нет. Но она знает, что я тоже о-го-го как скандалить умею, — воинственно ответила хозяйка. — Пусть себе орет — собаку не спустит, не бойтесь.
— У вас же свой колодец есть, внизу у забора, — не понял вор, успевший подметить и запомнить больше, чем Рыска с Альком вместе взятые.
— А, — отмахнулась хозяйка, — там горячая вода, с душком. Только для мытья и годится.
Спутники остались одни.
— Чур, я на кровати сплю! — тут же заявил Жар. Возражений не последовало, и парень разочарованно протянул: — Ну-у-у, я вообще-то просто подразниться хотел. Рыска, хочешь сюда?
— Какая разница-то? — Девушка открыла один из ларей и обнаружила там свернутые валиком тюфяки, сложенные покрывала и несколько подушек. — Я и тут могу лечь, на крышке. Даже удобнее, рядом с печкой. Утром встану, завтрак сготовлю.
— А этого в сени?
— Спасибо, что не в погреб, — сквозь зубы процедил Альк. Заглянул на невысокую печь — там тоже лежало какое-то белье.
— Эй-эй, ты чего — в одной комнате с Рыской спать собрался?! — спохватился Жар.
— Я надеюсь на ее порядочность, — издевательски сообщил саврянин.
— Нет уж, вали в сени, где крысе и положено!
Альк действительно вышел, но почти сразу же вернулся, волоча бочку. Вор попятился, но саврянин просто бросил ее посреди комнаты и велел:
— Наносите воды, пока я коров распрягу.
— А чего это… — начал возмущаться Жар, однако Альк уже захлопнул дверь. — Вот скотина! Еще командует нами, ишь ты!
Рыска поглядела на бочку и разом ощутила, как зудит давно не мытое тело, а особенно голова.
— Он же тоже без дела не сидит, — примирительно сказала девушка.
— Ну да, выбрал что попроще!
— Так и тебе надо было вначале работу выбирать, а не постель, — мягко упрекнула подруга. — Пойдем лучше за водой, я тоже мыться хочу — не могу!
Жар, все еще ворча, подхватил ведерки и повел показывать колодец.
— Как ты его только углядел? — изумилась Рыска. Позеленевший каменный сруб почти сливался с зарослями крапивы, поблескивала только намотанная на валик цепь, намертво приклепанная к ручке здоровенной, на два ведра, бадейки.
— Привычка. — Вор снял с колодца крышку, поморщился и помахал рукой возле носа. — Знаешь, как меня Щучье Рыло обучал? Запустит в комнату, даст полщепки осмотреться, а потом требует закрыть глаза и сказать, что на третьей полке в левом углу лежит.
— Зачем?
— Очень полезный навык! Быстрее нужную вещицу находишь, сразу настораживаешься, если что-то изменилось, и на обратной дороге не плутаешь. — Жар начал осторожно, придерживая за цепь, спускать бадейку, пока внизу не послышался отчетливый плюх. — Ого, глубокий!
Парень поплевал на ладони и стал накручивать цепь на ворот.
— Фу, какая вонючая! — Вместе с бадейкой из колодца поднялась волна «душка», отмахаться от которой уже не удалось. — И грязная, — разочарованно добавила Рыска, зачерпнув воду ладошкой.
— Это специальная грязь, она не грязная, — утешил подругу Жар, разливая по ведрам желтую мутноватую жидкость и снова спуская бадейку в колодец. — Люди вон какие деньжищи платят, чтобы в ней посидеть!
Девушка еще раз потрогала воду. Так-то приятная, тепленькая. Может, если сразу чистой ополоснуться, то и ничего, не облезешь?
Когда Альк вернулся, Жар как раз опорожнял в бочку последнее ведерко. По дороге вода немного остыла, зато и запах подвыветрился.
— Все-таки есть в жизни счастье! — с чувством сказал саврянин, прямиком направившись к бочке, но Жар заступил ему дорогу.
— Девушка моется первой, — выразительно сообщил вор.
— Ладно, — неожиданно легко согласился белокосый. — А то и правда еще забеременеет.
— Почему? — наивно изумилась Рыска.
— Примета такая, — бессовестно соврал Альк ей прямо в глаза. — Народная. Кстати, у меня полгода женщины не было…
— А ну-ка пошел вон отсюда! — Жар распахнул дверь и патетично ткнул пальцем в проем. — Не хватало еще, чтобы ты на мою сестренку зенки свои похабные пялил!
Саврянин презрительно усмехнулся и развернулся спиной к бочке, задрав подбородок и скрестив руки на груди. Ждать дальнейших уступок, похоже, было бесполезно, и Рыска, махнув Жару, чтобы закрыл — дует, начала быстро-быстро раздеваться. Полгода-то откуда взялись? — поинтересовалась она, спрятавшись в воде по шею и почувствовав себя немного увереннее. — Еще ж недавно чуть больше месяца было.
— Перед последней ступенью обучения путники приносят обет воздержания.
— Навсегда? — с надеждой спросила Рыска.
— Нет, только до прохождения обряда, — разочаровал ее Альк. — И я уже передержался лишних полтора месяца!
— Ничего, не треснешь, если еще недельку потерпишь, — свирепо заверил его Жар. — Зато будешь такой святой, что аж засветишься!
— В том самом месте? Как путеводная звезда, чтоб девка ночью не заблудилась?
— Я кому сказал — проваливай! — не выдержал вор, окончательно войдя в роль сурового братца, блюдущего сестрину честь. — Все равно следующим я моюсь, так что ждать тебе долго придется.
Саврянин неожиданно пожал плечами и вышел, хлопнув не только внутренней дверью, но и наружной.
— Куда это он? — всполошилась Рыска.
— Вернется, никуда не денется, — уверил ее Жар, несколько смущенный столь легкой победой.
— Иди его догони!
— Вот еще, — проворчал вор, растягиваясь на кровати, — только за саврянами мне бегать не хватало.
— А вдруг он опять что-нибудь натворит?!
— Боюсь, — мрачно сказал Жар, закладывая руки за голову, — что помешать ему в этом я все равно не смогу.

* * *

Альк стоял на мосту и, почти не моргая, глядел вниз. Речка была не широка и уж тем более не глубока, каждый камень на дне виден, а некоторые даже из воды выступают — черные, осклизлые. Высоко только до них — мост положили над оврагом, чтобы не тратить время на спуск-подъем. Если перила вдруг хрустнут…
Самый простой выход — и самый идиотский. Особенно если там и в самом деле ничего нет. Ведь в действительности человек пытается избавиться от проблем, которые он не в силах решить, а не от жизни. Надеется, что шагнет за край — и обретет свободу от всех и вся, выказав великое мужество.
Но это трусость.
— Эй, белокосый, ты чего — топиться вздумал? — весело окликнул Алька подвыпивший мужичок, подогнавший к оврагу стадо овец. Животные сгрудились у края и трусливо заблеяли, не решаясь ни спуститься по крутому склону, ни ступить на мост.
— Не дождетесь, — процедил саврянин, выпрямляясь и отпуская перила.
— Тогда уйди с моста, видишь — овцы боятся!
Альк посторонился. Стадо, дробно цокая копытцами и роняя горошки, побежало по доскам, торопясь миновать шаткую переправу.
— Спасибо! — жизнерадостно крикнул пастух и, пощелкивая кнутом, погнал овец по дороге к поселку.
Саврянин выждал, пока не осядет поднятая ими пыль, и пошел следом.
Перевалило за полдень. Солнце, так и не пробив тучи, до того подплавило их с изнанки, что в воздухе повисла удушливая, но, увы, не предгрозовая жара. «Целебный» грязевой запах усилился, народу на улицах стало гораздо меньше — остались только принюхавшиеся, занятые работой местные жители. Болезные гости расползлись по постелям.
Под ногами что-то блеснуло. Альк наклонился и выковырял из щели между камнями стертую, погнутую медьку. Задумчиво подбросил ее на ладони. В детстве он часто находил монеты — и медные, и серебряные, а однажды даже подобрал золотую сережку с изумрудом. «Везунчик ты мой», — умиленно говорила мать, когда он, гордый донельзя, приносил ей свою добычу. «Пусть бы лучше терял, — суеверно ворчала нянька, — от судьбы откупался, чтоб потом по-крупному не влететь». Дед только вздыхал, зная, что может означать такое везение…
Альк машинально пошарил взглядом по мостовой, но тут же себя одернул. Нет, это уже совсем дурь. Тратить талант видуна на поиск оброненной мелочи! Может, еще в мусорной куче покопаться?!
Саврянин поднял глаза и хмыкнул: вывеска «Стрелолист»  изумительно подходила кормильне, стоящей как раз напротив огромной, болотного вида лужи, распростершейся от забора до забора. Гостям приходилось подбираться к крыльцу по мосткам. Интересно, эта лужа всегда здесь была или хозяин названием накаркал?
А еще — и это заинтересовало Алька куда больше — на ручке двери, небрежно завязанная узлом, висела белая нарукавная повязка вышибалы. Саврянин подошел поближе, заглянул внутрь. Кормильня оказалась приличная, просторная и чистая. Каждый стол украшал букет жасмина, перебивающего запах целебных грязей и заодно — еды, если кухарка напортачит. У входа был приколочен ржавый рукомойник, под которым стояло ведро с обмылками. Рядом на гвозде висело длинное, подозрительно белое полотенце — то ли никто из гостей не утруждал себя мытьем рук, то ли его только что сменили, потому что прежнее начали путать с половой тряпкой.
— Тебе чего, бродяга? — неласково цыкнула на Алька смуглая смазливенькая служанка, выскочившая на крыльцо с ведерком помоев.
Саврянин выразительно покосился на белую ленту.
— Ну постой, постой, — захихикала девчушка, подкармливая лужу, — покуда Сива не придет.
— Кто?
— Да есть тут один вредный мужик, наемник, каждое лето приезжает шрамы в наших грязях погреть, — с чувством досады и одновременно гордости, как за уродливую, но знаменитую достопримечательность, пояснила служанка. — Очень почему-то вышибал не любит, как увидит, что у нас новенький, специально приходит и нарывается. Хозяин как только его не просил оставить кормильню в покое, даже самому предлагал у порога встать — ни в какую. И за тот день, когда очередного вышибалу отваживает, не платит.
— А в стражу пожаловаться?
— Какая тут стража, — махнула рукой девчушка, — днем разок по городу пройдутся, и все. Мы из-за этого Сивы каждый день убытки терпим: то гости удерут, не рассчитавшись, то пьяную драку меж собой затеют, а разнимать некому. Хорошо если назавтра, протрезвев, за битую посуду заплатят, а бывает — так их и не увидишь, проездом были. Хозяин уже целый сребр в день вышибалам положил, и все равно больше недели никто не выдерживает. Так что шел бы ты лучше, белокосый…
— Я постою, — решил Альк. Ленту он не взял — прислонился к косяку, будто шел мимо и совершенно случайно остановился здесь передохнуть.
— Ну и дурак, — искренне сказала служанка, вытряхивая из ведра последние капли и возвращаясь на кухню.
Сива пришел на закате. Представить их с Альком друг другу никто не сподобился — сами догадались. Наемник оказался рослым плечистым мужчиной лет тридцати, с простецким лицом, переломанным носом и шрамом поперек левой глазницы — чудо, что глаз не вытек. По цвету коротко остриженных волос и бороды можно было догадаться, что Сива — это не имя, а прозвище. За спиной у наемника крест-накрест висели сабли, на груди, в расстегнутом вороте рубашки, болтался серебряный знак Сашия на веревочке.
Пару щепок мужчины постояли друг напротив друга — саврянин неподвижно, бесстрастно, Сива — раскачиваясь с пятки на носок и глумливо ухмыляясь.
— Ну-ну, — наконец сказал он и прошел в кормильню. — Эй, девчонка, пива!
— Все, белокосый, тебе тут от силы пол-лучины стоять осталось, — фальшиво посочувствовал один из завсегдатаев, сидящий ближе всех к двери. — Щас Сива пива выпьет, и начнется. Может, улепетнешь, пока не поздно?
— А может, — саврянин повернул к нему голову, — ты отсядешь подальше? Пока не поздно.
Гость недоверчиво хмыкнул, но спустя пару щепок все-таки подхватил стул, тарелку и перебрался за другой стол, якобы к внезапно замеченным знакомым.
Сива допил пиво и встал, продолжая сжимать кружку в руке.
— А платить я не буду! — громко сообщил он в разом наступившей тишине.
Кормилец страдальчески поморщился:
— Сива, может…
— Ну кто посмеет меня заставить? — продолжал откровенно нарываться наемник, выходя на середину зала. — Кто спасет это заведение от жуткого ущерба?
Альк переступил порог, но дальше не пошел — остановился в шаге от него, скрестив руки на груди. Послышались смешки: полуголый худой саврянин против Сивы выглядел очень потешно.
Наемник выдержал паузу, чтобы все налюбовались, и разжал пальцы. Кружка выпала — никто даже не дернулся ее подхватить — и с пронзительным дзиньканьем рассыпалась на осколки.
— Ну? — вызывающе повторил Сива. — Ты вообще по-ринтарски понимаешь, недоносок?
— Где у тебя кошель лежит? — невозмутимо спросил саврянин. — В карманах или за пазухой?
— Какая разница? — слегка растерялся мужик. — Давай дерись, сопля!
— А что мне за это будет?
— Чего?! — запыхтел Сива. Бить первым он считал дурной приметой. — В рыло тебе щас будет!
— Башмаки твои мне велики, рубаха не нравится, а вот сабли, пожалуй, возьму, — оценивающе склонив голову к плечу, предупредил саврянин.
— Ты что, белокосый, за сопляка меня держишь?!
— Отнюдь, — вежливо возразил Альк. — Сопляк — это что-то временное, поправимое… А ты просто идиот.
Сива плюнул на приметы и ударил — коротко, хитро, жестоко, как научил его знакомый «таракан». Если на месте хама не уложит, то еще неделю кровью по нужде ходить будет.
Дальнейшее напоминало схватку пса и ласки. Саврянин струйкой дыма ускользнул от прежде безотказного удара, возник сбоку, почти ласково ухватил драчуна под локоток, — а опомнился Сива мало того что за порогом кормильни, так еще и сидящим на земле, с жутко ноющими плечом и поясницей, на которой отпечаталась босая пятка.
— В кармане, — заключил Альк по сопроводившему «уход» гостя звону.
Сива поднялся, встряхнулся и с яростным ревом, как бык, «совершенно случайно» поскользнувшийся в погоне за наглецом с красной тряпкой, попер на саврянина, на ходу выхватывая сабли. Женщины заверещали и полезли под столы, мужчины отважно прижались к стенам.
Альк неторопливо — куда спешить-то, целых три мига в запасе! — протянул левую руку и сдернул с крючка полотенце. За один конец, позволив второму упасть в ведро с обмылками. И, подпустив Сиву поближе, резко, наотмашь хлестнул набрякшей тряпкой по правой сабле. Круто остановленная на скаку, она ушла влево, заодно ломая удар второму клинку. Сива коротко матюгнулся, пытаясь снова замахнуться и войти в ритм, но не успел. Альк ударил еще раз, на сей раз пониже, захлестнув крестовину, и дернул. Сабля выпорхнула из кулака, кувыркнулась под потолком и упала за стойку. Оттуда послышался истошный визг служанки — к счастью, не боли, а ужаса.
Саврянин крутанул полотенце, протянув его по полу, с утра посыпанному свежим песочком, и сразу же — махнул-щелкнул по Сиве. Мужик вскинул освободившуюся руку, думая принять удар на нее, но Альк вовсе не собирался бить его по лбу. Конец тряпки на ладонь не долетел до лица, а вот песок — очень даже.
— А-а-а, сволочь! — Держать саблю, одновременно пытаясь протереть запорошенные глаза, было очень неудобно. Саврянин любезно пришел Сиве на помощь, просто вынув клинок из его руки (зрители скабрезно захохотали) и отбросив к первому. Служанка снова пискнула, больше для приличия.
Полотенце взвилось в последний раз и обмоталось вокруг шеи забияки. Рывок — и Сива, закрутившись волчком, слетел по ступенькам, сделал еще несколько пьяных шагов и ничком рухнул в лужу. Грязь расплескалась по обоим заборам.
Альк спокойно спустился с крыльца, припечатал вяло барахтающееся тело ногой и громко поинтересовался:
— Сколько с него?
— За девять раз, три стула, шесть чашек, тридцать две тарелки и выпивку — семнадцать сребров и три медьки! — сверившись с записями, торжествующе возвестил кормилец из окошка.
Саврянин наклонился, охлопал Сивины карманы и вытащил кошель. Поверженный драчун заскулил от унижения, пытаясь грязными руками протереть все еще зудящие глаза.
Раздался глухой звон пересыпаемых монет. Потом перед носом Сивы упал кошель, развязанный и ополовиненный.
— Заходите еще, — издевательски пригласил новый вышибала «Стрелолиста», убирая ногу.
— Кры-ы-ыса… — только и сумел простонать буян.
— В точку.
Альк вернулся к крыльцу и аккуратно приладил грязное, мятое полотенце на место. Вызывающе поглядел на посетителей. Те живо расползлись по местам, усиленно делая вид, что ничего особенного не произошло.
— Неплохо, — снизошел до похвалы подошедший за деньгами кормилец. — И это… повязку-то нацепи. Чтоб гости сразу видели: тут не шалят.

* * *

Когда Альк вернулся домой, Рыска с Жаром уже места себе не находили от беспокойства.
— Где ты шлялся, придурок?! — с порога заорал на него вор.
— Мыться ходил, — съязвил саврянин, швыряя на лавку трофейные сабли, чем вверг девушку в еще большую панику.
— Где ты их взял?!
— Подарили… — Голова у Алька действительно была чистая, концы волос еще мокрые — на обратной дороге саврянин спустился к речке и спокойно, без очереди вымылся в чистой прохладной воде. Там же бросил краденые штаны и переоделся в новую одежду, взятую у кормильца частью в счет сегодняшней работы, частью в долг.
— Ну вот, — трагично воскликнул Жар, обращаясь к Рыске, — мне ты воровать запрещаешь, а этот тип средь бела дня кого-то раздел!
— Уже ночь, — лениво уточнил белокосый мерзавец и дунул на лучину. Комната от печи до стола погрузилась во тьму, лари еще худо-бедно освещала луна из окошка. Разошлись-таки тучи, завтра жаркий денек будет.
— А может, и убил! — продолжал развивать мысль вор.
— Альк!!!
Саврянин понял, что они все равно не уймутся, и ворчливо признался:
— Я работу нашел, в кормильне. С полудня и до полуночи.
— Но почему ты нас не предупредил?! — Голос у Рыски был жалобный и срывающийся. Похоже, действительно волновалась.
— Вы ж только счастливы были бы, если б я не вернулся.
— Неправда!
— Потому что это означало бы, что ты опять во что-то влип, а нам расхлебывать! — уточнил Жар и тут же с жадным любопытством поинтересовался: — И как, много заработал?
— Еле доволок. — Альк, не обращая внимания на дальнейшие упреки, стянул штаны и ощупью, по звону, нашел выпавшую из кармана медьку, гнутую и поцарапанную. Да, богатая добыча! Кормилец начнет платить ему только послезавтра, когда саврянин отработает одежду, а потом нужно будет еще башмаки купить… Альк поморщился, осознав, что рассуждает, как скопидомный весчанин, и зашвырнул монетку в угол. Конечно, во время учебы в Пристани у него бывали проблемы с деньгами, и одалживать приходилось, и подрабатывать, — но тогда это было скорее забавой, с твердой уверенностью, что всегда можно достать еще. Он же не какой-нибудь безродный бродяга — хоть отец и заявил, что блудный сын ни медьки от него не получит, пока не бросит эту дурь. Да Альк и сам бы не взял — пока не вернулся бы на нетопыре, с крысой, доказав родителям, что сделал правильный выбор. Но теперь…
— Когда ж я наконец сдохну всем на радость, — с мрачной иронией пробормотал саврянин, уже уткнувшись лицом в подушку.
Что белокосый обосновался-таки на печи, в нескольких шагах от «незамужней девицы», друзья сообразили много позже, когда сами легли и немного успокоились. Но скандалить еще и по этому поводу ни у кого не осталось сил, так что бдительный «братик» просто оставил дверь между комнатами открытой, подперев ее башмаком.
Первая крыса пришла через три лучины, когда люди уже крепко спали. Ей пришлось потрудиться, чтобы проникнуть в дом, — окна и двери закрыты, стены проконопачены. Но потом крыса отыскала-таки лаз через подпол и мышиные норы. Остальные же пойдут по ее следам, как по нитке.
Кошки в доме не было, а людей крыса не боялась, по дыханию зная — их сейчас и гром не разбудит, слишком устали. Особенно этот.
Она с легкостью вскарабкалась по углу печи, пробежала по покрывалу до голой груди, до пульсирующей ямки между ключицами.
Человек спал беспокойно. Губы шевелились, глаза дрожали под веками, голова изредка моталась из стороны в сторону. На шее веточкой вздулись вены, тронь зубом — хлынет.
Но крыса не собиралась кусаться.
Да и пасть у нее была занята.

ГЛАВА 13

Ручные крысы ласковы и преданны, однако чужака кусают без колебаний.
Там же

— А это нам зачем? — озадаченно спросил Цыка. — Мы ж вроде как ров копать ехали.
Обоз с мужиками и охраняющие его тсецы остановились на краю леса. Коров загнали в тень, с одной из телег, откинув рогожу, сняли пук грубо обструганных палок.

— Накопаетесь еще, — пообещал следящий за раздачей знаменный , — ко рву покуда лопат не подвезли. Вы ж защитники своей земли, а? Будете ее защищать-то, ежели что?
Мужики нестройно замекали, и только Мих громко, отчетливо пробасил:
— А от кого?
— Во-о-от, — довольно протянул тсец, делая вид, что не расслышал одинокого голоса. — А как вы ее защищать-то будете, если даже палку толком держать не умеете?
Мих презрительно фыркнул, выбрал палку покрепче и, к удивлению друга и Колая, ловко крутанул ее над головой, потом за спиной, с перебросом в другую руку, и перед собой, щитом.
Мужики вокруг попятились, знаменный заинтересовался, подошел поближе:
— Что, служил?
— Было дело, — нехотя признался батрак.
— Ну-ну… — Тсец внезапно ткнул Миха в живот своей палкой, тот без труда отбил. — Будешь «ладонью» , — решил знаменный. — Еще мастаки подраться есть?
Несколько мужиков робко подняли руки. Двух тсец забраковал, семерых утвердил.
— Ты не рассказывал, — с обидой заметил Цыка другу.
Мих появился на хуторе несколько лет назад, хмурый пришлый бродяга, — впрочем, он быстро прижился и оттаял, сдружился с батраками. Про родную веску, брошенную из-за ссоры с отчимом, Мих говорил много и охотно, но что между побегом и хутором что-то было, никто не догадывался.
— А, чего там рассказывать. — Чернобородый поглядел на зажатую в кулаках палку с одобрением, но без жадности, как на бывшую, случайно встреченную подружку, с которой разошлись полюбовно. — Покрутился три года в наемниках, вот кой-чему и научился.
— А почему бросил? — с завистью спросил Колай. В детстве он тоже мечтал стать бродягой-героем, но сначала отец подзатыльниками вразумлял, а потом свой ум отрос.
— Да ну. — Мих уткнул палку концом в землю, оперся на нее, как старик. — В батраках оно спокойнее. По молодости мечом машешь — вроде здорово. Дружки завидуют, девки улыбаются, в толпе дорогу уступают. А как ткнешь или ткнут им впервые… Катись оно все к Сашию! — Батрак сплюнул, заозирался: — Кстати, куда наш молец задевался?
— А-а — отмахнулся Цыка, — совсем рехнулся. Ходит, вещает. Про Хольгу что-то там, про заповеди ее, про конец света, про знамения. Я вчера послушал чуток — чуть не стошнило. Помнишь, у нас в веске старика крысы сожрали? Ну так наш молец теперь это всем грешникам обещает, в подробностях, будто сам черепа обгрызал. Еще что-то там про гром с ясного неба, про волну приливную…
Мих уже и сам заметил мольца: тот стоял в окружении мужиков и вдохновенно блеял, яростно жестикулируя и время от времени воздевая посох к небу. Лица у слушателей были завороженные — еще бы, они ж не видели, как у этого придурка постепенно черепица едет. В молодости-то был мужик как мужик, и гульнуть и выпить, а сейчас, вишь, Хольга к нему в башку как к себе домой заходит!
— Так, кончай треп! — покончив с раздачей, рявкнул знаменный. — Разбились на «кулаки» и встали вдоль леса… лицом ко мне, дурачье! Да не толпитесь, как овцы, в рядок выстройтесь! Покуда время есть, заодно подготовим из вас ополчение. Еще спасибо за науку скажете, когда на ваши вески какая-нибудь шелупонь полезет!
К утру в избушке стало до того душно и жарко, что Рыска проснулась с рассветом и долго ворочалась, выставляя из-под покрывала то ногу, то спину, но задремать так и не смогла. Встала и начала готовить, щурясь от тупого нытья в висках. Отоспалась, называется…
Двигаться приходилось на цыпочках: Жар негромко похрапывал приоткрытым ртом, наполовину высвободившись из-под покрывала. Альк вообще сбросил свое на пол — а спал он нагишом и на спине.
Рыска раз прошла мимо этого безобразия, другой. Потом не выдержала, подкралась, подобрала покрывало и, затаив дыхание, попыталась осторожненько уложить его на место.
— Да. Не жалуюсь, — самодовольно сказал Альк, не открывая глаз.
Девушка от неожиданности чуть покрывало не выронила.
— Я тебя просто накрыть хотела! Замерз же, наверное, — неловко пояснила она и почувствовала себя еще глупее.
— Да ладно, любуйся, мне не жалко. — Саврянин зевнул и потянулся, выгнув хребет.
— Ничего я не любуюсь! — Рыска возмущенно набросила покрывало ему на голову. — Было бы на что!
— А есть с чем сравнить? — Альк выставил руку, и ткань стекла по ней.
Девушка прикусила губу. Ну… видела, конечно, но как бы в другом виде и лично ей, Рыске, не угрожающем! А саврянин еще и смотрит на нее так откровенно, бесстыже, недвусмысленно. Издевается, конечно, но девушка в который раз проиграла: покраснела и отвернулась.
— Одевайся давай, — с досадой пробормотала она, — скоро завтракать будем.
Друзья еще вчера расспросили хозяйку, что здесь да как, и, выбравшись на местный рыночек, потратили остаток денег на хлеб, крупу, лук, сало и яйца — готовить самим выходило много дешевле, чем ходить в кормильню. А хозяйка творог и молоко за полцены уступила, из не проданного с утра.
Но вся Рыскина радость от удачного дня испарилась, когда, вернувшись домой, девушка обнаружила, что Алька все еще нет. Даже Жар перепугался, хоть и костерил саврянина последними словами, желая ему не вернуться никогда. Друзья до темноты по поселку кружили, но заглянуть в кормильню не догадались — что безденежному человеку там делать?
— Могла бы и в постель подать, — нахально заявила пропажа, заставляя пожалеть, что она нашлась.
— Я тебе за вчерашнее вообще тарелку на голову надену! Ты нас больше так не пугай, — дрогнувшим голосом попросила девушка. — Если надолго уходишь, предупреждай хотя бы!
— Ладно, — согласился Альк. — Буду пугать по-другому. Саврянин приподнялся за штанами — и на пол с веселым звоном хлынул водопад монет. В основном медьки, среди которых серебристыми карасиками проблескивали сребры; пару раз даже золотинка мелькнула, но Альк с Рыской не приглядывались — просто таращились с открытыми ртами.
— Что там у вас? — подскочил Жар. — Опа… Отвисших челюстей стало на одну больше.
— Кем ты там в кормильне устроился? Менестрелем? Или нищим у входа? — Вор заглянул на печь. Весь промежуток между Альком и стеной оказался усыпан, как чешуей, монетами. — Или ты за выход деньги брал? Целым выйти — сребр, без руки — пять медек, без…
— Да я вообще не знаю, откуда они здесь взялись! — наконец обрел дар речи саврянин. — Мне пока не платили.
— Хочешь сказать, что они лежали на печи с вечера, а ты их не заметил?
— Да не лежало тут ничего! Только покрывало и подушка. — Совсем сбитый с толку Альк поднял ее и вздрогнул: в уголке сидел, сжавшись, маленький темный крысенок.
Саврянин заворожено протянул к нему руку, и зверек без колебаний тяпнул его за палец.
— Ах ты зараза!!!
— Это возмездие, — злорадно сказал Жар. — Погладь его еще раз, второй рукой, за меня!
Альк бросил подушку обратно, за кончик хвоста выудил из-под нее придушенного крысенка и поднес к лицу. Тварюшка с сердитым писком перебирала лапками, будто вызывая мучителя на кулачный бой.
— А сам за хвост не любишь! — с упреком сказала Рыска. По сравнению со взрослой крысой зверек казался трогательно маленьким и почти симпатичным.
Саврянин недовольно поморщился. Да, но зато он на собственном опыте знал, что из такого положения не покусаешься, а зубки у крысенка были преострые.
— Хочешь сказать, что одна маленькая крыска принесла столько денег?! — проницательно предположил Жар, тоже приглядываясь к зверьку.
— Подозреваю, что ключевое слово «одна», — задумчиво ответил Альк.
— Ой!!! — Рыска в мгновение ока очутилась на столе, представив, что сейчас изо всех щелей хлынет крысиная река, как в доме Бывшего.
— Успокойся, — не оборачиваясь, велел саврянин. — Остальные уже ушли. Этот просто отстал и заблудился.
— Откуда ты знаешь?!
— Чувствую. — Альк тряхнул головой, проморгался, сообразив, что это ему подсказал не дар. — Откуда-то.
Саврянин подошел к окну и осторожно кинул крысенка в бурьян. Писк прекратился, трава пару раз качнула макушками, когда удиравший со всех лапок зверек ошалело налетал на стебли, и снова замерла.
Чтобы пересчитать внезапно подвалившее богатство, друзьям понадобились две лучины, горшок и несколько сотен потрясенных вздохов и возгласов. Альк не вмешивался, рассматривая-подтачивая трофейные сабли и делая вид, что он тут вообще ни при чем.
— Почти шесть златов, — наконец объявил Жар. — Ну ничего себе! Ты теперь каждую ночь крыс на промысел отправлять будешь?!
Брусок сбился, скрежетнул по лезвию. Альк досадливо тронул яркую царапину на стали.
— Я понятия не имею, как это у меня получилось. И у меня ли.
— Но принесли-то их тебе, — справедливо заметил вор, запуская руки в почти полный горшок. Хоть и медь, но ощущение восхитительное! — А чего? Еще месячишко так поспишь — и должок отработаешь!
— Я и так отработаю, — огрызнулся саврянин, убирая сабли в ножны и вставая.
— Ты куда? — встревожено окликнула Рыска.
— К колодцу, умоюсь. — Альк забросил сабли на печь, взял вместо них полотенце и нож — снять щетину. Жар побрился вечером; подбородок уже слегка кололся, но выглядел парень куда приличнее вчерашнего.
— Ну зачем ты его вечно этим долгом попрекаешь? — с досадой сказала девушка, когда саврянин вышел. — Дело ж вовсе не в деньгах!
— А в чем? — Вор отряхнул руки. — Только не говори, что он тебе нравится! Я этого не переживу.
— Вот еще! — возмутилась Рыска, отгоняя назойливое воспоминание о сброшенном покрывале. — А ты на него, наоборот, второй день по любому поводу бросаешься. Это из-за телеги, да? Или потому что он о гонце догадался?
За телегу Жар, конечно, злился, но, если бы саврянин тогда позволил заехать себе в рыло, вопрос был бы закрыт. А за гонца, пожалуй, вор даже испытывал благодарность — хранить эту тайну в одиночку было ох как нелегко.
— Эта крыса меня не уважает, — нехотя признался Жар. — Просто хочу поставить его на место.
— А за что ему тебя уважать? — прямо спросила Рыска, поспешив, впрочем, добавить: — Это я тебя с детства знаю, а он в тебе просто вора видит, еще и ругаетесь с ним все время!
— Он и тебя не уважает.
Девушка выглянула в окно. Альк стоял у колодца, упершись руками в сруб и наклонившись над вытащенной на него бадейкой, но не брился. Потом неожиданно разбил кулаком свое отражение, тряхнул косами и стал яростно плескать воду в лицо.
— Ему плохо, — тихо сказала Рыска. — И все хуже, только он не сознается.
— Это не повод делать плохо другим. — Жар помолчал, посопел и вдруг сказал: — Рысь, прости меня.
— За что? — растерялась девушка. — За Алька?
— Да гори он гаром! — возмутился друг. — Нет. Но эта крыса права: я здорово перед тобой виноват. Что не вернулся, как обещал. И что даже не подозревал, как это для тебя важно. Знаешь, воровская жизнь она такая… одинокая. И одновременно вольная. В смысле у тебя, конечно, есть дружки и девчонки, но ты никому ничем не обязан. Даже заказчикам можно просто вернуть аванс и спокойно уйти… ну почти всегда спокойно. И мне это здорово нравилось.
— А я бы все испортила, да? — понимающе спросила Рыска.
— Нет! То есть… Я правда был уверен, что на хуторе тебе лучше. А мне лучше в городе. Прости меня, пожалуйста. — Жар покаянно понурился и тут же снова вскинул голову: — Но что я поехал с тобой ради денег, белокосый врет! И за его спиной я вовсе не прячусь, если надо — хоть сейчас соберусь и уеду!
— Я знаю, — успокоила его подруга. — Но давай хотя бы попробуем вместе пожить, по-честному, а? Вдруг тебе понравится!
— Тогда простишь? — с надеждой уточнил парень. Девушка рассмеялась и, привстав на цыпочки, звонко чмокнула его в щеку.
Когда Альк наконец вернулся, гладкий и посвежевший, Рыска отмывала деньги — старательно, с золой, а то мало ли какую заразу крысы вместе с ними притащили! На столе стояла сковородка с сытной, на шкварках, яичницей. Нетерпеливый Жар уже разделил ее на три части и облизал вилку. Несколько раз, так что теперь между частями зияли щели шириной с палец.
— Все-таки странно это, — задумчиво сказала девушка, бросая на расстеленную тряпку очередную горсть мокрых монет, — почему вдруг крысы решили тебя озолотить?
— Омедить, — ехидно поправил Жар. — А чтоб еды притащили, можешь приказать? Или одежду новую?
— Ни-че-го я не приказывал, — уже с раздражением в который раз повторил Альк. — Даже и не думал. Разве что…
— Что?
— Я вчера медьку подобрал. — Саврянин поглядел на сохнущую кучку монет, но искать в ней вчерашнюю находку было бесполезно.
— Может, она волшебная была? — с приятным еканьем сердца предположила Рыска. — Из заколдованного клада? Кто одну нашел, к тому и остальные сбежались.
— Сказочница, — фыркнул саврянин, принимаясь за еду. В чудеса Альк давно не верил. По крайней мере в добрые.
— Тогда б они своим ходом прикатились, раз волшебные, — заметил Жар. — И почему именно крысы-то, а не мышки или птички?
— Ой, как представлю, что они ночью по всему дому бегали… брр. — Девушку передернуло. — Теперь спать буду бояться.
— А ты в ларе ложись, — с серьезным видом посоветовал саврянин. — И запрись изнутри.
— Там же душно! — купилась Рыска.
— Зато не страшно.
— Главное, чтоб он в следующий раз бобров не приманил, — захихикал Жар. — А чего? Та же крыса, только хвост веслом.
Девушку закончила помывку, пересыпала деньги обратно в горшок и с усилием поставила его на лавку рядом с Альком. — Вот.
— Что? — не понял саврянин.
— Ну это же твои, забирай!
— В счет долга, — пренебрежительно отмахнулся тот.
Рыска хотела возразить: мол, ничего ты нам не должен, с распиской-то мы сами оплошали, но внезапно поняла — для Алька, возможно, это сейчас единственный смысл жизни. Пусть дурацкий, но другого просто нету.
— Ладно, — покладисто согласилась она, подхватывая горшок. — Тогда еще восемьдесят девять осталось. И полтора сребра.
— Я помню, — проворчал саврянин.

* * *

В «Стрелолист» Альк пришел как раз к открытию. Собравшаяся у входа толпа радостно рванулась внутрь: жарища стояла такая, что босиком по мостовой только бегать и можно — но бегать в такое пекло?! Лучше засесть в теньке с запотевшей кружечкой.
На вышибалу косились с интересом, наверняка обсуждая, однако нарываться никто не пытался. Служанка — та, смугленькая, что вчера подсмеивалась, — сменила тон на уважительный и даже слегка заигрывала, но безуспешно. Впрочем, от кваса саврянин не отказался, сдержанно поблагодарил, укрепив девчонку в желании проверить, так ли белокосый искусен в иных сражениях.
— Ты б хоть палку какую взял, — упрекнул его кормилец, проходя мимо. — Железяки те же Сивины.
— Зачем? Мне не нужна железяка, чтобы чувствовать себя мужиком, — непочтительно отозвался саврянин.
Хозяин осуждающе покачал головой: небось прогулял уже сабли, сразу видно — бедовый парень!
— Вот отобьют тебе всего мужика-то — и нечем будет похваляться, — пригрозил он.
Альк не ответил. Взял уже один раз. Палку с железякой. Нет, пусть лучше сабли дома лежат, так надежнее.
Кормилец поцокал языком, сокрушаясь о печальной участи упрямца, и вернулся за стойку.
К вечеру жара начала спадать, и народ ожил, зашевелился. Двоих пришлось выставить, одного — не впустить. Альк стал обладателем охотничьего ножа, левого сапога и длинной царапины поперек щеки. Сапог, правда, пришлось вернуть: оказалось, что он принадлежит местному кузнецу, с которым хозяин кормильни ссориться не желал. Но саврянин отвел душу, так запустив сапогом с крыльца, что кузнец еще два дня не мог подойти к горну.
Вечером пришел Сива. Вместо сабель у него за плечами сиротливо висел меч в потрепанных ножнах.
— Ну чего на пороге встал? — грубо обратился наемник к Альку, оторвавшемуся от косяка и словно невзначай заступившему гостю дорогу. — Я, может, просто пива попить пришел! Вкусное тут пиво! — Последние слова Сива почти выкрикнул, привлекая внимание хозяина кормильни.
— Альк, пусти его, — отсмеявшись, велел тот. — Вот если опять шалить начнет…
Саврянин посторонился, по-прежнему не говоря ни слова, однако проводил буяна таким выразительным взглядом, что Сива удрал в самый дальний угол, невидимый от двери. Прошло пять щепок, десять, но лишнего шума оттуда не доносилось, и Альк выкинул наемника из головы. Тем более что к кормильце подошли еще двое. Долго разглядывали саврянина издалека, перешептываясь, потом все-таки зашли и заказали по пиву. Сесть им пришлось рядом с Сивой — все остальные столы были заняты, даже вдоль стойки мест не осталось.
Альк гадливо сплюнул и направился к кормильцу, едва успевавшему наполнять кружки. Бесцеремонно распихал посетителей и без околичностей заявил:
— Моя работа стоит два сребра в день.
— Ишь чего захотел! — возмущенно хохотнул тот. — Два сребра ему за то, что люди рядом пива попьют!
— Они сюда не пить ходят, — продолжал Альк, не обращая внимания на глумливый смех вокруг. — Они ходят драться — и глазеть, как дерутся, других-то забав в вашей дыре нет.
— Да за два сребра я трех таких вышибал найду!
— Ищи, — равнодушно позволил саврянин, стягивая с рукава белую ленту и швыряя на стойку. Любители «пива» разочарованно застонали, выдав себя с потрохами.
— Ну за полтора еще… — сбавил тон кормилец. Слух о бело-косом оборванце, голыми руками уложившем в грязь (не такую целебную, как в ямах, но все равно подействовавшую очень благотворно) самого Сиву, за ночь расползся по городу, и с утра с кормильцем рассчитались семь заядлых должников и один — безнадежный.
— Вон те типы заявились вдвоем, а не вполутором.
Хозяин проследил за пальцем и тихо охнул. Парочку с мечами он заметил только сейчас, ими занималась служанка. Ой да, эти раз пришли — так просто не уйдут, хоть друг с другом да подерутся.
— Ладно, два, — обреченно прошептал он. — Но чтоб выманил их на улицу, а то я только-только новую посуду прикупил!
Альк презрительно ухмыльнулся, сгреб ленту и вернулся на место.
Воодушевления для починки забора Жару хватило ровно до того момента, как он к оному забору подошел. Угловые столбы шатались, половина жердей подгнила или сломалась, проще новый сплести, чем их заменить. Это ж надо брать топор и идти в лес, да не один раз, потом драть лыко либо чистить от листьев прутья, копать ямы под новые опоры…
— Слушай, Рысь, — тоскливо обратился Жар к подруге, быстро и умело воюющей с сорняками на стороне морковки. Корзинка рядом с Рыской почти наполнилась поверженным бурьяном, сзади тремя зелеными нитками на черной взрыхленной земле тянулись освобожденные от мокричного ига грядки. — Может, лучше дадим тетке еще один сребр? Ты глянь, сколько тут работы!
— Так нас же никто не торопит, — искренне удивилась девушка, уминая содержимое корзинки и подбрасывая туда еще горсть мокрицы. — Принеси сегодня одну охапку, завтра другую, просто чтоб хозяйка видела, что дело идет. Я тоже до лука дополю и пойду полы мыть, а то всюду крысиный запах мерещится.
— Да на кой нам вообще этим заниматься, если есть чем заплатить?
— Чтобы не платить, — резонно возразила Рыска. — А за этот сребр я ткани на юбку куплю.
— Купи за другой, они что, чем-то отличаются? Девушка непонимающе уставилась на Жара.
— Зачем платить, если это совсем не сложно сделать?
— Не сложно, но тоска ж зеленая! Проще заработать и заплатить.
— Сначала пойди и заработай. — Рыска сердито выпрямилась, потерла поясницу тыльной, чистой стороной ладони. — Мне, например, стыдно у Алька на шее сидеть.
— Почему на шее-то? Он сам себе плату назначал.
— Все равно — стыдно! Я тогда себя какой-то пиявкой чувствовать буду, вон как наш Пасилка — сам ничего не делал, только по двору ходил и на батраков покрикивал.
— По-моему, очень приятное чувство, — проворчал Жар, но в лес все-таки сходил и пару десятков жердей вырубил. Попышнее пристроив их возле забора, парень вернул топор на полку и отправился бродить по поселку. Подруга была права. Стыдно не стыдно, но доказать надменному саврянину, что Жар ничем не хуже (а лучше переплюнуть!), было делом чести.
Найти работу, как парень убедился через четыре лучины, оказалось не так-то просто. Попадалось только какое-то издевательство: пастух, водонос, помощник мясника, золотарь. Последнему, правда, обещали аж полсребра в день, но если деньги не пахли, то все остальное — очень даже. Единственное, что Жара хоть как-то заинтересовало, — лоток наперсточника, долговязого и длинноволосого парня, неутомимо вопящего: «Кручу, верчу, запутать хочу! Угадал — медька, оплошал — редька!» Можно было набиться к нему в напарники, заманивать простофиль из толпы, но наперсточники подчинялись все тем же «ночным», связываться с которыми Жар пока не хотел. Да и позор это для благородного домушника.
Так что парень просто постоял перед лотком, мстительно выиграв десяток медек. Потом наперсточник сообразил, что нарвался на такого же жука, поскучнел и свернул игру, заявив, что ему пора домой.
Усталый и разочарованный Жар купил у торговки кружку кваса и соленый огурец с медом. Прислонился к стене, жуя и прихлебывая. Где б найти такую работу, чтоб и спину не гнуть, и платили хорошо? В купеческие помощники бы, как парень в детстве мечтал, — но кто же его возьмет, безродного и незнакомого? На свою лавку копить надо, только до сих пор как-то не получалось: воровские деньги уходили так же легко, как и появлялись. Может, и хорошо, что Рыска такая бережливая…
Взгляд Жара отстраненно скользил по крышам домов, пока не остановился на одной, самой приметной. Парень на щепку перестал жевать, осмысляя бредовую, но занятную идею, потом сунул в рот остаток огурца, облизал с пальцев мед и решительно двинулся вниз по улице.
Большинство весок с темнотой будто вымирало: кур и свиней загоняли в хлева, ставни закрывались, двери запирались, и только злющие цепные кобели, обретя свободу, неслышно бродили вдоль заборов, поджидая незадачливых воришек.
В Ямах же словно наступил второй рассвет. Снова вышли на улицы торговцы — теперь по краям их лотков были прилеплены свечи, плывущие в темноте, как волчьи глаза. Продавали уже не сладости и квас, а жареный сыр на палочках, дымящиеся колбаски и варенуху. Над холмами стояло зарево костров, бродили отголоски смеха и криков.
Вчера Рыска подумала, что в поселке какой-то праздник, но хозяйка заверила ее, что такое тут летом каждый день.
— Не дают выспаться, окаянные, — укоризненно проворчала тетка Ксюта, косясь в сторону особенно громко лечащейся компании, домов за пять отсюда. — Зато подзаработать можно, чтоб перезимовать спокойно. Вот пирожков напекла, пойду обойду грязи, покуда соседки не опередили.
Глаза у Рыски давно слипались, но она упрямо ждала возвращения своих работничков. Ужин приготовлен, дом убран, вот убедится, что все живы-здоровы, и наконец ляжет.
Первым появился Альк, в пятнистой от пота рубахе. Перед закрытием кормильни пришлось потрудиться — разомлевшие пьянчуги не желали покидать уютное местечко, но хозяин был строг: «Стрелолист» работал только до полуночи, надо ж когда-то и спать добрым людям.
— Все в порядке? — на всякий случай уточнила девушка.
— Угу, — мирно ответил саврянин, прямиком направляясь к колодцу.
Потом пришел Жар.
— Твою мать, — сказал Альк и упустил уже почти поднятую бадейку. Цепь с лязганьем размоталась до конца, так дернув за валик, что сруб содрогнулся. Рыска оцепенела с прижатыми ко рту ладонями. — Ты что, ограбил мольца?!
— Не клевещи на духовное лицо, чадо, — важно сказал Жар, поднимая руку в жесте благословения. Широкий рукав рясы красиво поднялся крылом. — Я-то прощу, а вот Хольга трижды подумает.
Впечатление несколько смазал круг колбасы, выпавший из парня откуда-то снизу.
— Бездуховная ты рожа! — Альк бесцеремонно наклонился, заглядывая ему под рясу. Вор поспешно обжал длинные полы, как стыдливая девица юбку на ветру.
— Ну чего уставились? — уже нормальным тоном сказал он. — По-моему, главный помощник мольца — вполне себе пристойная работенка. Это тебе не заблудших чад из обители греха выкидывать!
Помощник у мольца был только один, что позволило Жару прихвастнуть, не погрешив против истины.
— А колбаса откуда? — отмерла наконец Рыска.
— Из кармана, — честно сказал вор. — Там изнутри подшиты. Ты б видал, какие они у мольца — до самого низу! Статуи-то не едят, а выходить из молельни с мешком через плечо как-то неприлично.
… — заключил Альк, снова вытянул бадейку и, не раздеваясь, опрокинул ее на себя.

ГЛАВА 14

К мертвым собратьям крысы относятся без уважения немедля их пожирая.
Там же

Утром Жар первым делом сунулся проверять, что творится на печи, и получил пяткой в грудь. На вопль отлетевшего к стене вора Альк сонно пробормотал: «И так будет со всяким извращенцем!», отвернулся к стене, натянул покрывало на голову и снова крепко уснул. Жар (больше оскорбленный отсутствием монет, чем пинком) рвался показать саврянину, что такое настоящее извращение, но Рыска сумела отвлечь его завтраком.
Наскоро перекусив, друг умчался, на ходу натягивая рясу на штаны. Молельня, в отличие от кормильни, открывалась рано, дабы поймать краткий миг похмелья, когда вышвырнутые из заведения пьянчуги уже успели протрезветь и раскаяться во вчерашнем поведении, но еще не окрепли настолько, чтобы возжелать его повторить.
Работенка оказалась непыльной: не прошло и шести лучин, как Жар вернулся, одухотворенный Хольгой и отягощенный дарами ее прихожан.
— Надо будет еще вечерком туда подскочить, — сообщил он, опустошая карманы: длинная подчерствевшая булка, десяток вареных яиц, столько же картошин и завернутый в лопух кусок сот, — Отпевать кого-то будем.
— Значит, успеешь починить забор? — обрадовалась Рыска. Жар тоскливо посмотрел на принесенные вчера жерди. За ночь часть из них повалилась, и оставшиеся выглядели очень сиротливо.
— Ладно, схожу еще разок в лес, — нехотя согласился он, чтобы не расстраивать подругу. — Только почему я один этим занимаюсь?! Пусть белокосый тоже топориком помашет!
— У него работа тяжелее, — вступилась за Алька девушка. — Вон как умаялся, до сих пор спит.
— А у меня почетнее, — ревниво заметил Жар.
— Какой идиот тебя вообще туда взял? — поинтересовался проснувшийся наконец саврянин. — Он слепой, что ли? Не видел, что перед ним законченный ворюга?
— Я сам ему это сообщил, — невозмутимо признался парень. 
— И?!
— И сказал, что раскаялся и хочу замолить грехи усердным служением Хольге. — Жар сделал такие большие и честные глаза что в его искренности усомнился бы разве что путник.
— А ты раскаялся? — уточнила Рыска. В друга-то она верила, но при этом слишком хорошо его знала.
— Еще как! — прочувственно заверило ее «духовное лицо», касаясь лба в знак преданности Хольге. И тут же отломило кусок сот и засунуло в рот. — Молеф рафтфогался, рефыл, что это фнак фудьбы, и тут же нарек меня своим помощником. Забавный старикан, не то что наш придурок из вески. Вроде как и Богине искренне служит, но и о земной жизни не забывает. Без рясы нипочем не догадаешься, что молец.
— И чем ты там занимаешься? — Саврянин подошел к ведру с водой, зачерпнул и начал жадно пить. Несмотря на распахнутые окна, эта ночь выдалась жарче прежней, а Рыска утром еще печку растопила, чтоб завтрак сготовить.
— У чаши с пожертвованиями стою, слежу, чтоб только клали, — начал гордо перечислять Жар. — Коптилки зажигаю. Свечку держу. Пою.
— Поешь?! — поперхнулся Альк, облив грудь.
— А чего? У меня хороший голос, — обиделся вор.
— Слыхал я твой голос, когда вы с лесорубами «Девку в камышах» орали.
— И что?
— Им же только покойников будить!
— Во-во. Служба-то длинная, нудная, да еще в такую рань… — Жар сам зевнул.
— А свечку зачем? — недоуменно спросила Рыска. — Наш молец сам ее держал. В левой руке посох, в правой свечка, я помню.
— Ну а у этого рука только одна, — огорошил ее друг.
— И ты не догадываешься почему? — Альк отер капли с подбородка, поставил кружку обратно на полочку.
— Догадываюсь, — беспечно сказал вор. — И что? У каждого ремесла свои печали. На себя погляди!
Саврянин отвернулся (Рыска успела заметить, как у него стиснулись челюсти) и, не спеша завязывать пояс, вышел во двор.
Жар метко, через всю кухню, сплюнул жеваный воск в помойное ведро.
— Теперь-то что не так? — обиженно спросил он у подруги, почувствовав ее настроение. — Тебе тоже мой голос не нравится?
— Нравится-нравится, — поспешно заверила его Рыска. — Только… мне казалось, что для такой работы прежде всего вера нужна.
— Ха! Веры у меня хоть отбавляй, но кушать же тоже что-то надо.
— Надо, — грустно согласилась девушка. — Просто… странно это все. У нас в веске по-другому. Если верят, то всей душой. Без оглядки на еду.
— Ничего, привыкнешь, — уверенно сказал Жар. — Я в Макополе тоже поначалу чувствовал себя как Хольга в «курятнике».
— А теперь?
— А теперь — как Саший там же, — фыркнул вор, вставая. Помимо булок Жар разжился травяными цигарками и, прежде чем выйти на крыльцо, сунулся в печку и прикурил от уголька.
— Хочешь? — Вор показал возвращающемуся Альку еще одну коричневую палочку.
Саврянин поглядел на нее, как на дохлую мышь.
— От этой дряни только мозги черствеют и дыхалка садится.
— Ерунда, у нас в веске все батраки курили. — Жар с шиком затянулся и вытаращил глаза: цигарка оказалась крепче тех, к которым он привык, аж в носу защипало.
— Оно и видно.
— Так, может, я оскорбляю взор вашего тсарского величества? — издевательски поинтересовался вор.
— Да нет, кури, — равнодушно позволил Альк. — Я мизантроп. Чем скорее все вы сдохнете, тем лучше.
Жар закашлялся, затушил цигарку о стену и бросил в бурьян.
— Слушай, ну вот как с тобой разговаривать?!
— Не разговаривай. — Альк тем не менее задержался на крыльце. Не дожидаясь обеда, надкусил пирожок. Сильно запахло тушеной капустой с луком.
— Где взял? — завистливо спросил вор. В молельню, если праздника не случалось, несли еду попроще, похуже.
— Хозяйка угостила.
— С чего бы это?
— Откуда я знаю? Шла мимо, поздоровалась и дала.
— Кинь немедленно! — в притворном ужасе воскликнул Жар. — Он наверняка с крысиным ядом!
Саврянин кинул… подгоревшую корку в вора — и переступил порог.
— Да ну, — неуверенно сказала Рыска. — Зачем ей Алька травить? Наверное, остались нераспроданные, а самой уже в горло не лезет.
— Могла бы угостить кого-нибудь более достойного.
— А ты ей забор починил?!
— Он тоже не чинит!
Девушка махнула рукой и начала накрывать на стол.
— Слушай, парень, дело есть!
Альк, не поворачивая головы, удостоил Сиву приподнятой бровью. Наемник выбрал не самое удачное время для задушевных разговоров: вечер, когда посетители снуют туда-сюда и вышибале нужно постоянно быть начеку.
— В общем, так, — заторопился Сива, поняв намек. — Мне тут работенку предложили, но одному боязно браться, «спина»  нужна.
— А чего ко мне-то пришел? — Альк выставил ногу, не давая годовалому ползунку перебраться через порог и кувыркнуться с крыльца в грязь. Поглощенные ужином родители ничего не замечали, положившись на Хольгу, которой якобы полагалось хранить безвинных детей. Богиня выполняла свои обязанности спустя рукава, ребенка в кормильню принесли уже с синяком на лбу. — Дружков мало?
— Дерешься здорово, — честно сказал наемник. — А дело серьезное. И опасное.
— Какое?
Сива неожиданно замялся.
— Только ты это, не смейся, — предупредил он.
— Я похож на весельчака? — буркнул белокосый, приподнимая малыша за шиворот и разворачивая в другую сторону, седьмой раз за эту лучину. Ребенок радостно взвизгнул и, как жук, пополз в обратном направлении.
— Ты похож на саврянина, — прямо брякнул наемник. — А у вас, говорят, ничего святого нет.
— Есть, — злорадно сказал Альк. — Озеро в Тишопских горах, где, по преданию, Хольга перед браком купалась, а теперь неверных жен в мешках топят, чтоб заодно и наказать, и грех смыть.
Но Сива вовсе не пытался его задеть. 
— Я к тому, что… — Наемник набрал побольше воздуха и скороговоркой выпалил: — В общем, прошел слух, что на дальнем жальнике беспокойники завелись. 
Саврянин фыркнул.
— Ну вот, — обиделся Сива. — Так я и знал!
— Я не верю в беспокойников.
— Вот и отлично! А наши мужики — верят. Потому и отмахиваются.
Альк задумчиво поскреб подбородок. Подвоха со стороны Сивы он не чувствовал, но дело казалось не слишком хорошим. Точнее, смазанным каким-то, путники о таком говорили — «до развилки».
— Расскажи подробнее.
— Тут в Ямах два жальника, — оживился наемник. — Новый, за холмом, и старый, тоже за холмом, но за другим, подальше, возле речки. Хоронят на обоих — на ближнем приезжих, а на дальнем местных, он у них более почетным считается. Последним там мельника зарывали, две недели назад — дурная смерть, странная. Вечером здоров был, вовсю на подмастерьев орал, а утром жена проснулась — уже остыл, и лицо синее.
— Сердце, — равнодушно бросил Альк. — Докричался. Сива кивнул:
— Так и думали, покуда он по ночам вылезать не стал, по плотине ходить и в ставни скрестись. Подмастерья уже после второго раза разбежались. Вот мельничиха и плачется: скажите ему, чтоб оставил меня в покое, три злата заплачу.
— Просто сказать?
— Да, но, подозреваю, ему это не понравится.
— Хм. — Саврянин обреченно развернул настойчивое дитя в восьмой раз. — Ну можно было 6 прогуляться, когда кормильня закроется… Заскочу только домой, сабли возьму. Хоть и не верю я в эту чушь, да и надобности в напарнике не вижу. Не боишься, что я сам работу выполню, а с тобой делиться не захочу?
— Поделишься, — уверенно сказал Сива. — Иначе позавчера отобрал бы у меня весь кошель.

* * *

Наемник просидел в кормильне до самого закрытия, неспешно потягивая пиво, и даже помог Альку выпроводить последних гостей. Те при виде двойного набора кулаков решили не искушать судьбу, покорно рассчитались и ушли-уползли.
Где саврянин живет, Сива не спрашивал — успел узнать от служанки, а та от кого-то из соседей тетки Ксюты. Напарники в молчании пересекли погруженную во мрак пустошь, поднялись на холм, усыпанный светлячками-торговцами, и уже подходили к дому, когда наемник не выдержал:
— Отдай мне сабли, а? На кой они тебе, ты ж все равно их не носишь! Небось и рубиться на них толком не умеешь.
— Я на всем умею.
— Так если тебе без разницы, давай на мечи махнемся! — Сива вытащил из-за спины клинок, крест-накрест рассек воздух. — А? Они парные, у меня дома второй лежит.
Альк косо глянул на меч:
— Новодел. Сабли получше будут.
— Еще бы. В Болотных Сельцах выкованы, из местного железа, — тоскливо сказал наемник. — Я их десять лет таскал, они мне как талисман на удачу были.
— Что ж ты, — буркнул саврянин, — с талисманами на людей кидаешься?
— Так разозлился сильно! — с досадой признался Сива.
— Вот и таскай следующие десять лет мечи, — отрезал Альк, отворачиваясь.
— Ну и хрен с тобой, — надулся наемник. — Жлоб саврянский.
— Растяпа ринтарская. — Саврянин под лай соседских собак распахнул калитку. У тетки Ксюты тоже был пес, но совсем еще щенок, равно ластившийся к своим и чужакам. Хозяйка его даже на ночь в доме запирала, чтобы не свели.
Рыска, как всегда, не спала: сидела с ногами на постели и что-то вязала при свете лучины, клюя носом. При виде незнакомого человека девушка встрепенулась, уронила клубок с коленей и поспешила натянуть на них подол.
— Ночь добрая, — вежливо сказал Сива, глазея на девчонку в легком домашнем платьице и гадая, родственница она саврянину или подружка.
Альк заглянул на печь, похлопал по ней рукой:
— Где мои сабли?
Наемник болезненно поморщился.
— Я в ларь убрала. Ой! — (Саврянин без околичностей приподнял крышку вместе с Рыской, сунул руку в щель и за ремень вытащил ножны с оружием.) — А зачем они тебе?
— Беспокойника пойдем ловить.
— Что?!
— Мы быстро, — мрачно заверил ее Альк.
Сива скептически хмыкнул в кулак. Саврянин обвесился ножнами и уточнил:
— А чего там копаться, либо мы его, либо он нас.
— Альк, не смей! — Рыска вскочила, давая наемнику возможность попялиться на ее босые крепкие ножки от колена и ниже. — Я… Я тебе запрещаю!
— Ха-ха. — Белокосый повернулся к двери и нос к носу столкнулся с Жаром, как раз вернувшимся с полуночной службы в молельне.
Впитавшиеся в рясу благовония за дорогу выветриться не успели и волной растеклись по кухне. Сива машинально начертал перед лицом знак Хольги, потом опустил руку ниже и сделал то же для Сашия.
— Вы это куда? — мигом насторожился вор.
— На жальник, за беспокойником, — чистосердечно ответил наемник «духовному лицу». — Благослови, уважаемый!
— Пошли уже! — Альк раздраженно подтолкнул Сиву к порогу. — Этот тебя так благословит, что лучше б кто проклял.
Жар, к ужасу подруги, не только не попытался помешать саврянину, но и заблестел глазами, затрясся, как взявшая след гончая.
— Я с вами!
— Еще чего не хватало! — возмутился Альк, но чужое мнение в этом доме не уважал не только саврянин.
— Рыска, где освященное масло? — зашарил по полкам парень. — Ну то, что я вчера в горшочке принес?
— Ой, — смутилась девушка, — а я им утром кашу заправила… Что ж ты не сказал, что оно освященное?! Я б для праздника приберегла или если заболеет кто!
— А, ладно, у меня тут еще кой-чего есть, даже лучше! — Жар подергал себя за рясу, и стало заметно, как отвисают карманы, будто набитые камнями. — От беспокойников самое то должно быть! Хотя на всякий случай еще вот этот ножик прихвачу… Ну что, идем?
Видя такое дело, Рыска тоже схватилась за штаны:
— Тогда и меня подождите!
Сива оторопело взирал на это сумасшествие. Тут здоровенные мужики с мечами за деньги идти отказались, а молец и девчонка просто за компанию рвутся!
— Может, хоть подружку дома запрешь, а? — шепотом сказал он Альку. — Беспокойники, говорят, девичье мясо любят…
— Я очень на это надеюсь, — с непередаваемым чувством сказал саврянин.
Мельница стояла на отшибе, у самого жальника, только с другой стороны речушки — той самой, мелкой, через которую переходили по дороге к центру поселка. Но тут ее русло запрудили, и в получившемся озерце можно было даже покататься на лодочке. Мельничное колесо стояло, вода вхолостую бежала по желобу. Квакали лягушки, изредка всплескивал малек. Луна тонула в поднимающемся от реки тумане, и проку от нее было мало. Жальник казался пустырем, на который повыбрасывали остовы телег и плетней, чуть дальше росли кусты и даже деревья, скрывая его размеры.
Мельничиха встретила стучащихся в дверь гостей визгом, но, разобравшись, что это не назойливый супруг, со слезами радости пала Сиве на грудь, наемник аж пошатнулся. Оторвать тетку удалось с трудом, а по тому, как легко Жару удалось дожать ее до четырех златов, Альк понял, что мельничиха и впрямь сильно напугана.
— Как твой беспокойник выглядит-то?
— Да как обычно, — удивилась тетка, словно саврянин не знал простейших вещей, — в саване, с бородищей, и когти с вилку!
— Когти?
— Ага, — часто закивала мельничиха. — Во такие, — тетка черканула по ладони, — черные и прямые!
— Прямые?! — еще больше изумился Альк. — Ногти же крючатся, когда отрастают. И не черные они, а темно-желтые. Я видел у юродивых.
— То ж не ногти, а когти, — заступился за мельника наемник. — А что черные, так дорогу себе сквозь землю прокапывал.
— Слышь, Сива, выйди во двор.
— Зачем?
— Поскребись в окошко.
Наемник недоуменно пожал плечами, но послушался.
— А-а-а! — Мельничиха повисла уже на Жаре, Рыска тоже пряталась за Алька. Несмотря на то что царапанья ждали, оно вышло въедливым и зловещим, пробирающим до печенок. Когда Сива приблизил бородатое лицо к мутному дешевому стеклу и шутя оскалил зубы, у тетки началась настоящая истерика.
— Он? — хмуро уточнил Альк.
— Не, — отдышавшись, возразила мельничиха. — Что я, мужа своего не узнаю?! У этого борода светлая и короткая.
— А чего тогда орала?
— Так их же там, на жальнике, много, — простодушно сказала тетка. — И девка есть, и даже корова дохлая под седлом. Мало ли кто еще забрел.
Альк распахнул окно, но толп беспокойников на том берегу не заметил. Вода поплескивала, колесо поскрипывало, легонько покачиваясь туда-сюда.
— А сегодня они уже приходили?
Мельничиха помотала головой и помянула Хольгу: пусть бы вообще не появлялись!
— Можем здесь засаду устроить, — предложил вернувшийся Сива, — а можно на жальник перебраться и у плотины залечь, по воде-то они не пойдут.
— Почему?
— Ну она же текучая, — не очень уверенно пояснил наемник. — Говорят, беспокойники ее пересечь не могут.
— Это они сами тебе сказали? — Альк еще раз посмотрел в окошко. С жальника веяло опасностью, но по-прежнему неопределенной. — Нет, — внезапно решил он. — В избе нам делать нечего. Давай-ка прогуляемся.
— Рыска, может, здесь посидишь? — с надеждой спросил Жар, чье рвение по усекновению беспокойников здорово озадачивало и подругу, и саврянина. Парень не то чтобы был трусоват — скорее предпочитал не ходить туда, где, возможно, придется струсить.
— Нет, — уперлась девушка. — Я с вами.
— Не боишься?
— Боюсь, — честно сказала Рыска. — Но лучше я возле вас бояться буду. Там хоть ясно чего. Дома ждать Куда страшнее.
Посоветовав мельничихе покрепче запереться, а к окну вообще не подходить, охотники вышли во двор.
— Не верю я ни в каких беспокойников, — категорично заявил Альк, не особо заботясь, что тетка еще может их услышать.
— Зачем же тогда подрядился их ловить? — удивился Жар.
— Легкие деньги. — Саврянин ногтем выколупал из зубов какое-то волокно и брезгливо сощелкнул его на землю. — Всего-то дел — по жальнику погулять.
— Не погулять, а усекновенного беспокойника мельничихе приволочь, — поправил вор.
— Ну выкопаем кого-нибудь и приволочем, — и глазом неморгнул Альк. — Тетка успокоится, и ей перестанет всякая чушь мерещиться.
— Иди ты! — Жар гадливо передернул плечами. — Сам копай.
— Никто ничего копать не будет! — возмущенно вмешалась Рыска. — Мы же не жулики какие-то.
— Нет. Нам просто деньги нужны, — уточнил саврянин.
— Тревожить покой мертвых я не позволю ни за какие деньги!
— Ну и не позволяй. Больно надо мне тебя спрашивать!
Сива, непривычный к их перепалкам, благоразумно не вмешивался. Кто знает, сколько тут правды, а сколько шутки для поднятия боевого духа. К тому же белокосый не был похож на того, кто ради денег готов на все. Вот ради любопытства — вполне.
Напарники цепочкой перебрались по плотине, и впереди, в крапиве, показались первые клети.
— Странные у вас обычаи, — заметил Альк, подходя к одной могиле и внимательно ее разглядывая. По ринтарским жальникам он до сих пор не ходил, хоть и был наслышан.
Рыска уважительно провела рукой по скособочившейся решетке охоронца. Лыко на перекрестьях жердей разлохматилось, местами слетело. Еще месяц-другой — и клетка развалится, выполнив свою задачу: покойник стремится на волю только в течение года после похорон. Потом сгнивает и затихает навечно.
— А в Саврии что, могилы не огораживают?
— Нет, — покачал головой белокосый. Это ж додуматься: сажать могилы в клетки! Тем более что неглубоко врытые в землю жерди даже живого не удержат. — Просто каменную плиту сверху кладут.
— Тоже — чтоб не повылезали? — поинтересовался Жар.
— Чего им вылезать-то? — обиделся за саврянских покойников Альк. — Они ж мертвые! Ты хоть раз видел, чтоб кто из них домой после похорон вернулся?
— Я — нет, а вот дед Ивлий из Хольгиной Криницы — да! него племянница накануне свадьбы померла — говорят, отравилась, когда за нелюбимого просватали. Ну отпели ее, как положено, закопали, а ночью слышит он: бродит кто-то под окном…
— Сосед огурцы ворует, — презрительно фыркнул саврянин.
— …да странные такие шаги, будто ноги подволакивает, — упрямо повысил голос Жар.
— Пьяный сосед, закусь некстати кончилась.
— …и белое что-то сквозь оконный пузырь виднеется…
— Пьяный сосед в исподнем, кожух уже пропил и ищет, что бы еще кормильцу заложить.
— Да не растут у деда под окном огурцы! — взбеленился вор. — Если хочешь знать, там вообще канава! И забор общий с жальником!
— Короче, обычные бабкины сказки, — заключил саврянин.
— Ты что, деда Ивлия у нас все знают, он половине рыбаков сети плетет! Честнейшей души человек, никогда лишней медьки не возьмет!
— Ну дедкины, — отмахнулся Альк. — Беспокойников не бывает. И вообще, если бы они здесь действительно кишмя кишели, местные торговцы уже давно бы сюда с пирожками таскались.
— Эй, — каким-то странным голосом окликнул их отошедший чуть в сторону Сива. — А это тогда что?
Саврянин осекся.
Жальник начинался от леса, а не от речки — просто за века дополз до нее и стал разрастаться вдоль. Мельника похоронили с краю, положили в «головах» охоронца кусок разбитого жернова, ярко белеющий в темноте. По нему Сива могилу и нашел, замерев рядом в священном ужасе. В потолке клети зияла огромная дыра, сломанные прутья были загнуты внутрь, словно кто-то высунул из земли могучие руки и рванул решетку на себя.
Пока Жар с Рыской, пораженные этой картиной, жались друг к другу, Альк ощупал место излома, хмыкнул и презрительно объявил:
— Да оно с той стороны подрублено, а потом уж надломлено!
— С той, — многозначительно выделил Сива.
— Что, мельникам в гробы положено топоры класть?
— Может, это не от топора, — наемник поежился, огляделся, — а от когтей?!
Жара внезапно осенило. Он присел на корточки, осмотрел ножки клети и разочарованно сказал:
— Да ее недавно выкапывали, глядите, земля еще слежаться не успела! Выдрали, перевернули и сделали как надо, а потом заново вкопали. На дурачка играют!
Альк быстро обошел ближайшие могилы и вернулся, пуще прежнего кривя губы.
— Похоже, тут завелись обычные гробокопатели, — уверенно заявил он. — А мельничиху пугали, чтоб не мешала им работать. Мельница же совсем рядом, из окна кое-что видно, да и слышно, наверное, когда клети ломают. Ночью звуки далеко разносятся.
— У нас в веске, если покойный снился часто, ему на могилу творожник либо монетку клали, — припомнила Рыска.
— Представляю, сколько вдова сюда перетаскала, когда он лично являться начал.
Сива смущенно кашлянул. Он-то сам, честно признаться, в беспокойников верил. А тут такая ерунда, стыдно кому рассказать. Еще и саврянина сдернул, небось теперь смеется над ним втихомолку.
— И как теперь с мельничихой объясняться? Не копать же в самом деле.
— Надо днем ее сюда привести и… Тихо! — Альк замер. Где-то вдали, за кустами, взмыкнула корова.
— Может, на лугу за жальником пасется? — предположил Сива, разом перейдя на шепот.
В это никто не поверил. Да и наемник быстро вспомнил, что там лес.
— Хорошо б его, гада, с лопатой поймать, — зловеще сказал саврянин. — И эту лопату с особым цинизмом использовать. Так что тихо давайте.
…Могилы грабили не подряд, а по какому-то непонятному плану. То совсем неухоженную, почти сровнявшуюся с землей, расковыряют, то богатую, обкопанную и засаженную цветами, пройдя мимо десятка таких же. Порывшись в могиле, воры старались привести ее в прежний вид, но Рыска отчего-то точно знала — вон та и та. Альк тоже. И, что еще паршивей, саврянин понимал: именно с этих он бы и сам начал.
Вывод был неутешительный.
Сива вздрогнул, споткнулся, судорожно ухватился за меч:
— Е-моё…
Остальные тоже остановились, замерли: впереди, в десяти ладонях над землей, неподвижно висело что-то белое, длинное, едва колышущееся на ветерке.
— Кто-то простынь на кол накинул, — не очень уверенно предположил Жар, и тут «простынь» встрепенулась, развела рукава и превратилась в саван. Да не просто повешенный на палку.
— ПРО-О-ОЧЬ, СМЕ-Е-Е-ЕРТНЫЕ!!!
Голос был тонкий и въедливый, по-комариному зудящий в ушах и леденящий кровь.
— Саший меня за ногу, — ахнул Сива, пятясь. — Да это никак Муняшева дочка, что зимой на пожаре в головешку сгорела…
Оторопел даже Альк, чье зрение вступило в отчаянный спор с чутьем и здравым смыслом. Ни головы, ни рук, ни ног из савана не торчало, тем не менее шевелился он так, будто тело внутри все-таки было. И как оно умудряется выть без горла, ведь голос доносится явно от беспокойницы?!
Зато Рыска, углядев главное, такими вопросами не задавалась.
— Мое платье!!! — возмущенно заверещала она, и накрывший охотников купол потусторонней жути лопнул, как пузырь в лохани. — А ну сымай, воровка!
Девушка ринулась вперед. Беспокойница, не ожидавшая такого неуважения со стороны смертных, отшатнулась и… упала спиной вниз, с уже совершенно девчачьим визгом, на полпути исчезнув. Рыска с разгону чуть не врезалась в большой, черный, почти невидимый в темноте камень, обогнула его и увидела вполне себе живую девчонку лет тринадцати. Затравленно прижавшись спиной к глыбе, «беспокойница» размазывала по щекам слезы пополам с сажей. Ею было вымазано не только лицо, но и руки, и ноги ниже колен. Перепало и платью.
— Тетенька-дяденька, не бейте, я больше не буду! — заголосила она, не дожидаясь обвинений. — Я ничего, мне просто на страже стоять велели, у меня дома мама больная и братик маленький!
— У-у-у, дура! — Сива замахнулся на нее локтем, отведя меч за спину. Девчонка завизжала и заслонилась руками, но наемник лишь легонько подпихнул ее ногой и приказал: — Рассказывай, кто тут жальник потрошит?!
— И платье пусть отдаст! — настаивала Рыска. — Это мое, свадебное! Его еще в Зайцеграде вместе с коровами украли!
— Да? — Сива очень скептически поглядел на испачканный землей и сажей «саван». — Слыхала, соплячка? Раздевайся, я же вижу, что у тебя под ним другое поддето!
Воровка, скуля и всхлипывая, неловко потянула платье через голову. Торжествующая Рыска уже вцепилась в его край, как вдруг между ней и наемником мелькнула стрела, клацнула по камню и отскочила.
Жар и Альк, стоявшие чуть поодаль, бросились на выручку. Вор повалил Рыску на землю, Сива упал сам, и саврянин залег рядом. Девчонка свернулась калачиком, скуля как щенок. К счастью, стрелок бил не с дерева, иначе только порадовался бы такому раскладу. Высокая трава играла лежащим на руку, врагам придется приблизиться, чтобы увидеть мишень.
— Лук или арбалет? — шепнул саврянин.
— Вроде арбалет, короткая. — Сива напряг слух и, как ему показалось, различил потрескивание ворота — стрелок спешил заново взвести тетиву. — Там?
— Ага. Пойду сниму. — Альк ловко сдал назад и за охоронец. Наемник переполз поближе к Жару с Рыской. Вор мелко и суетливо осенил его знаком Сашия:
— Да снизойдет на тебя Его благоволение!
Арбалет снова клацнул. Стрела черточкой пересекла луну и полетела дальше, высоко над деревьями. Позади послышалась какая-то возня, вскрики. Сообразив, что стрелять больше не будут, воодушевленный наемник вскочил на ноги — и почти нос к носу столкнулся с двумя гробокопателями. Оказывается, они не задали драпака под прикрытием арбалета, а сменили лопаты на мечи и, пригнувшись, успели подкрасться почти к самому камню.
— Сива, ты, что ль?! — удивленно окликнула одна из черных фигур, выпрямляясь.
Наемник вздрогнул — не от страха, от неожиданности. С этими типами он при встрече здоровался, но не дружил: парочка примелькалась в кормильне, хотя чем они промышляют и откуда у них деньги, никто не знал. В Ямах это не принято было спрашивать, платят, и ладно, тем более что люди обычно приезжали туда не работать, а отдыхать на скопленное.
— Вот уж не ожидали, что ты с белокосым свяжешься, — гадливо сплюнул второй. — Забыл, как он тебя в луже притопил?
— У вас тем же дело кончилось, — огрызнулся Сива, демонстративно пялясь на синяк на скуле противника.
— Но не в первую же щепку!
— В третью. И вас двое было.
— Зато мы при своем оружии остались!
— Зато вам за разломанный стол пришлось заплатить!
До всех троих одновременно дошло, что хвалиться, кто меньше опозорился в схватке с вышибалой, как-то не очень почетно и уж тем более неуместно.
— Ладно, не злись, — примирительно сказал первый гробокопатель. — Хочешь в долю? Тут на всех хватит, были бы крепкие руки. Указчик есть, копать не успеваем.
— Погоди кривиться-то, — подхватил второй, помимо гадливости уловив на Сивином лице тень интереса. — Скелетам побрякушки без нужды, а души давно по Хольгиным дорогам бродят, им тем более до земных богатств дела нет. Ей-ей, это так же безобидно, как пьяного под забором обшарить…
Соблазнитель понял, что допустил ошибку, но было поздно: Сива насупился и атаковал, метя в левый, более уязвимый бок и одновременно смещаясь вправо, чтобы прикрыться одним противником от другого. Тот тоже был не лыком шит и метнулся в обход, собираясь на пару с дружком зажать наемника в клещи, — но обо что-то споткнулся.
— Да снизойдет на тебя Ее сострадание! — злорадно прошипел Жар и, чтобы дать Богине повод, врезал гробокопателю кулаком по щиколотке.
Мужик с матюгами заскакал на здоровой ноге, одновременно пытаясь богохульно ткнуть Хольгиного служителя мечом, но вор, не принимая боя, кувыркнулся в сторону, вскочил и бросился в кусты, частью спасая свою невооруженную шкуру, частью отвлекая внимание от Рыски.
Кусты оказались высоки и колючи, но, к счастью, пробегаемы. Гонится ли за ним гробокопатель, парень рискнул проверить только по ту сторону зарослей, сделав на выходе олений прыжок в сторону и прижавшись спиной к толстенному стволу. В городе срабатывало, «коты» обычно проносились мимо, не замечая прильнувшего к стене вора.
Жар затаил дыхание, пытаясь оценить ситуацию по треску ветвей, однако звуки битвы остались позади кустов. Судя по ним, бойцы рубились добротно и равноценно, на износ, пока кто-то не допустит ошибку. Вор досадливо поморщился: похоже, этот гад за ним не увязался и продолжает доставать Сиву. Надо возвращаться, помогать и спасать Рыску!
Но тут раздался громкий вопль, и клацанье железа оборвалось, сменившись стонами. Жар похолодел, представив пробитого сразу двумя клинками наемника.
— А ну бросай меч, трупоед! — послышался суровый, прерывистый, но ликующий голос Сивы, и у вора отлегло от сердца. Снова продираться сквозь кусты не хотелось, и так все руки и щеки исцарапаны. Содрав с рясы горсть репьев, склеивающих подол, Жар пошел вокруг, уважительно обходя охоронцы, пока не увидел Алька, стоявшего к нему спиной. У ног саврянина кулем лежал оглушенный арбалетчик, но радостный окрик застрял у вора в горле: перед белокосым маячил кто-то еще. Его выдал взблеск меча, и, поднапрягшись, Жар разглядел темную, чуть перекошенную в плечах фигуру. Противники молча таращились друг на друга, что для Алька было весьма нехарактерно — разве что его уже убили, только упасть еще не успел.
— Альк?! — Осипший от волнения голос противника показался Жару смутно знакомым. Человек шагнул вперед, слегка приволакивая правую ногу. Меч он держал в опущенной руке, клинок целился абы куда, словно о нем позабыли.
Саврянин, не отвечая, попятился. Вор впервые такое видел! Неужто и впрямь беспокойник?!
— Альк! — На сей раз в голосе звучали торжество и непонятная, нарастающая алчность. Меч тоже двинулся к горлу саврянина, и это наконец вывело Алька из оцепенения — он молниеносно выхватил сабли и хлестнул ими по клинку, как раздраженная кошка лапами. Похоже, саврянин хотел защемить его и выдернуть, но ничего не вышло: противник шагнул вперед, острие клинка ушло вверх, а сабли соскользнули и разлетелись. Альку пришлось отпрыгнуть, отбивая немедленно последовавший удар. — Как тебе это удалось?!
Речь шла явно не об удавшемся приеме. Спина малопригодна для выражения эмоций, но Жар готов был поклясться, что от Альковой веет даже не страхом — ужасом, словно саврянин столкнулся с самой смертью, неумолимой и непобедимой.
— Но в каком бы обличье ты ни был, ты не сможешь мне сопротивляться, — уверенно подтвердил враг его догадку. Противники медленно двигались по кругу, неотрывно следя друг за другом, и, когда Альк обратился к Жару лицом, вор увидел, что оно едва ли не белее кос — Бросай сабли, «свеча»!
Жар наконец вспомнил этого типа и еще крепче вцепился в дерево. Он-то был уверен, что молодой путник остался лежать трупом в макопольском парке, проломив себе башку о камень! И вот нате вам — воскрес, подлец, в отличие от множества хороших людей!
Саврянин только крепче стиснул рукояти — и сабли запорхали вокруг него щитом и одновременно оружием, закрутились, как мельничные лопасти, с нежным свистом пластуя воздух. Казалось, переть на такое с мечом может только самоубийца или безумец, но путник без тени сомнения шагнул вперед и вбок, вклинился между саблями, ломая их ритм, ударил по одной, отбил вторую и — Жар даже не успел понять как — свободной рукой вцепился Альку в левое запястье.
Сабля выпала. Вор, не веря своим глазам, смотрел, как саврянин, мученически запрокинув голову, оседает на колени. Все еще можно было исправить, и Альк наверняка знал как — если уж он одной косой смог восьмерых положить…
Выпала вторая сабля.
Глаза путника сверкнули желтью, словно он тоже был саврянином.
«Он меняет дорогу, — дошло до оторопевшего Жара, — тянет из белокосого дар и направляет против него же самого. Но зачем, что он пытается изменить? Что нужно этому проклятому путнику?»
Ответ пришел сам собой.
Путнику нужна крыса.
Из-за кустов показалась Рыска.
— Эй! — радостно окликнула она, пока видя только друга. — А Сива там разбойников вяжет! Одного ранил, а второй за ветку мечом зацепился, выронил и, пока искал… Ой!
Мимо лица девушки камнем просвистело и врезалось путнику в висок увесистое, добротно освященное гусиное яйцо.
Хольгино благословение не пришлось врагу по вкусу: он вскрикнул и пошатнулся, вскинув к голове руку с мечом. Жар замешкался, ошеломленный своей меткостью — слишком хорошо помнил, как дядя этого поганца увернулся от арбалета, — но второго яйца не понадобилось. Альк внезапно ожил, вывернулся из ослабевшей хватки, подхватил ближайшую саблю и полоснул своего мучителя по боку. Тот сумел отшатнуться — скорее благодаря заплетающимся ногам, чем ловкости, — но сабля оставила-таки прочерк на рубашке и, похоже, теле.
Ситуация круто поменялась. Теперь пятился путник, еле успевая отмахиваться мечом, причем уверенность стекала с его лица с каждым ударом, сменяясь бессильной злобой и паникой. Последней каплей оказалась хромая нога: она оступилась на обломках старого охоронца, и дяденькин сыночек, едва не упав, развернулся и задал драпака, прижимая локтем оцарапанные ребра. Видно, увидел, что расклад не в его пользу, и в отличие от Алька рисковать ради призрачного одного к сотне не пожелал.
— Я тебя еще достану, крыса! — ненавидяще выкрикнул беглец. — Не все ж тебе за ворами прятаться!
Сабля, крутясь, неблагородно полетела ему в спину, но поганец увернулся и исчез в темноте.
Жар издевательски заулюлюкал, однако догонять не помчался. Альк тоже пошатнулся и с размаху сел на землю. Уперся в нее руками, свесив голову и тяжело дыша, словно его мутило. Из носа капало темным. Вор наклонился над ним:
— Эй, ты как?
Альк невнятно пробормотал саврянское ругательство.
— Может, лопушком обмахать? — сердобольно предложила Рыска.
Альк повторил погромче и попонятнее. В другой ситуации друзья бы обиделись, но сейчас сочли за лучшее замолчать и дать белокосому очухаться самому, просто стоя рядышком.

* * *

— И на кого ж ты там нарвался, что он тебя так отделал? — весело, с легким превосходством спросил у Алька Сива. Его знатная добыча, скрученная собственными поясами, сидела возле камня и ненавидяще жгла победителя глазами. Жар же пригнал только трясущегося прыщавого паренька, воинственно потыкивая его в спину отобранным арбалетом. Ладонь удобно, привычно облегала рукоять — это был тот самый арбалет, с которым вор охотился на путника возле Макополя. Где-то поблизости, наверное, лежат и остальные украденные у друзей вещи. Паренек часто шмыгал носом, уверяя, что прибился к гробокопателям только этой ночью, случайно, а навьюченных коров ему кормилец поручил продать как пропитых постояльцами, но Жар и сам слишком хорошо умел плести жалостливые байки, чтобы в них верить.
Альк еле брел, время от времени потряхивая головой, словно пытаясь согнать дремоту. Рыска шла рядышком, чтобы он оперся, если что. Но саврянин держался.
— На путника, — ответил за него Жар, и наемник осекся. На путника, ого! Чудо, что такого зверя хоть прогнать удалось.
Прыщавого тоже связали и посадили к остальным. Сива и прислонившийся к дереву Альк остались караулить, Рыска вышла на местечко посветлее, пытаясь оценить нанесенный драгоценному платью ущерб, а Жар отправился разыскивать стоянку гробокопателей. Радостные и разочарованные возгласы попеременно отметили находку сумок (пустых, этой ночью воры еще не успели никого откопать), еще теплой коровьей лепешки (на дереве рядом с ней остался только обрывок привязи), лопат и…
— Хо-хо! - восхитился вор, пошире раздвинув куст.
— Ну что там еще? — устало спросил Альк. — Орган?
— Почти. — Жар наклонился и поднял за гриф цыганскую гитару.

* * *

Мельничиха проводила героев до развилки, чередуя слезливые благодарности с черной руганью на «беспокойников». Рыска торжествующе, как отбитое у врага знамя, несла свернутое платье, Жар охапкой волок трофеи. Позади Сивы плелись на привязи незадачливые грабители могил. Девчонка успела удрать, пока друзья сражались с путником, но Рыска надеялась, что воровка получила урок на всю жизнь.
Альк вроде оклемался и шел твердо, только бледность с лица сползать не торопилась.
— Здорово мы их! — торжествовал Сива, то и дело окидывая пленников благосклонным взглядом, как пастух отару. Особенно радовала его «своя» парочка. Наемник уважительно покосился на Жара и добавил: — А со вторым и впрямь будто Саший подсобил, спасибо мольцу.
— Да никакой он не молец, — проворчал Альк, — просто в молельне помогает.
Сива сник, насупился и разочарованно сказал:
— А я-то поверил… 
Жар обиделся:
— Боевой дух я тебе поднял? Поднял! А чего еще от мольца нужно-то? И вообще, может, я на самом деле вскоре посох приму!
— Давай-давай, — подстрекнул Альк, — у Хольги молец в Ямах уже есть, теперь и у Сашия будет.
— А ты вообще его земное воплощение!
— Тогда пади на колени и поцелуй меня в задницу, ничтожный смертный.
Рыске стало совсем легко и хорошо. Спутники ругались — а значит, все было в порядке!
— Отведу эту мразь к голове, — решил Сива. — Может, еще какую награду выдаст, поделимся.
Но Альк покачал головой:
— Оставь себе. Не много-то я сегодня наработал.
— Хорош наговаривать, — благородно возразил наемник, — по мне, лучше два мечника, чем один путник. И с арбалетчиком вовремя ты…
— Почему ты так вышибал не любишь? — перебил его саврянин.
— А, было по молодости, — смутившись, нехотя признался Сива. — Спелся с одной шабашкой, подзаработали неплохо. Ну, первые хорошие деньги, двадцать лет, гордый, как бык… завалился в кормильню обмывать и… того… перемыл. Вроде как служанке платье порвал, в очаг помочился… помню только, что весело было. Велел хозяин меня выкинуть, хоть я и расплатился загодя, с верхом. А вышибала у них здоровенный такой был… Это я уже к тридцатнику заматерел, а тогда он меня одной рукой за шкирку, другой за пояс — и на улицу. Да не под забор, а оттащил за угол и обобрал дочиста. Даже кольцо отцовское с пальца содрал, крыса, и сапоги снял. Я на следующий день, как очухался, побежал жаловаться… а меня снова побили и выкинули. И корчмарь сидит щерится: мол, первый раз тебя, бродягу, вижу. Поделились небось. Ох, туго мне тогда пришлось… Сапоги что, а поди на новое оружие заработай! Год чуть ли не побирался, на улице спал. Тогда и спину застудил, сейчас вот приезжаю сюда каждое лето, лечу…
Компания уткнулась в забор, Жар перекинул руку через калитку, отодвигая засов.
— Ну, до завтра, — ухмыльнулся Сива, протягивая Альку ладонь.
Вместо ответного жеста саврянин стянул ножны с саблями, накинул ремни наемнику на руку.
— Чтоб до вечера мечи принес, — буркнул он. — И учти: я тоже знаю, где ты живешь.
— Ладно. — Сива заулыбался еще шире, забросил сабли за спину и, насвистывая, пошел вниз по дороге.
Дома Рыска сразу залезла под покрывало, а Жар присел за стол, вытащил из кармана оставшееся от битвы яйцо, тюкнул им по стенке и начал облупливать. Поужинать вор не успел, а после всего пережитого у него проснулся зверский аппетит. Альк тоже отломил себе кусок булки, плеснул в кружку кислого молока.
— Слушай, — уныло обратился к нему «молец», — у меня что, правда на лице ремесло написано? Что даже ночью на жальнике видно?!
— Видно, — проворчал саврянин, — только путник это не про тебя сказал.
— А про… — Жар оглянулся на Рыску и сам все понял.
— Ну да, — подтвердил Альк. — Я же говорил, что удача любит одиночек. Стоило появиться девке…
— А почему тогда при ловле путника не помогло?! Все то же самое было: я, видун и Рыска!
— Помогло. Просто у тебя руки от страха тряслись. — Саврянин тоже покосился на девушку. — И она учится.
— Сейчас тоже тряслись, — с нервным смешком признался Жар. — Может, смотря чем швырять? — пошутил он. — Говорят же, что беспокойники через черту освященным маслом переступить не могут, а тут целое яйцо в башку!
— Если бы беспокойники… — невесело хмыкнул Альк. — Этот гад был вполне жив, даже нога подрезанная зажила.
— Так хромал же.
— От ножа в колено мог вообще ее лишиться… Объясни-ка мне одну вещь, — с искренним недоумением попросил саврянин. — Ну ладно Рыска, она вообще, похоже, думать не умеет. — (Лежащая к ним спиной девушка возмущенно фыркнула.) — Но ты-то зачем на жальник поперся?! Из тебя ж герой, как из курицы ястреб!
— А, — смущенно сказал Жар, кусая яйцо, — у «ночных» поверье есть, что пояс беспокойника воровскую удачу приносит. Говорят, что его знаменитая Кукушка носила, потому ее никто поймать и не мог.
— Ты ж теперь духовное лицо! — иронично напомнил Альк.
— Ну и что? Я об этом поясе знаешь сколько лет мечтал?! На макопольском жальнике раз двадцать ночевал, и ничего, а тут такой случай подвернулся!
— Если вовремя не отказаться от уже бесполезной мечты, ее достижение только разочарует.
Жар задумался, пережевывая, и перед новым укусом спросил:
— А ты все еще хочешь быть путником? Доедали мужчины в тишине.

ГЛАВА 15

При изобилии пищи крысы становятся разборчивы.
Там же

Жизнь начала налаживаться.
Рыска впервые почувствовала себя хозяйкой дома, и это ощущение ей жутко понравилось. Никто не будит, не понукает, не указывает, когда и что делать. Правда, делать приходилось все равно, и даже кропотливее — для себя ведь! — но девушка была совершенно счастлива. В Лосиных Ямах Рыскины желто-зеленые глаза никого не волновали — ну полукровка и полукровка, тут и цельных саврян полно. Девушка заметно осмелела, научилась торговаться на рынке и выносить ежедневную брань хозяйки чистого колодца, а не выдумывать причины, чтобы отправить за водой Жара.
А еще Рыска с изумлением обнаружила, что местные мужчины считают ее привлекательной. Любители поразвлечься на вечерок не в счет — выяснив, что девчонка не из таких, а ее приятель притопил в луже уже не один десяток буянов, сластолюбцы теряли к Рыске интерес. Но были и хорошие, серьезные парни, с которыми девушка понятия не имела, что делать. Нажаловаться Жару? Вроде не за что, они ж ее не обижают, только вздыхают под забором. Одного, к счастью, забодал козел, да так успешно, что больше Рыска его не видела. Но остались еще двое, пытавшиеся соблазнить девушку то семечками, то букетом подкинутых на крыльцо маков.
— Ты ж хотела замуж, — напомнил Жар, по стебельку скармливая букет козлу-душегубу, чтобы умилостивить его хотя бы на свой счет.
Рыска жалобно вздохнула. Ее и так уже все устраивало. Альк с Жаром больше не собачились почем зря — то есть по-прежнему сцеплялись языками по любому поводу, но это больше напоминало дружескую перепалку, чем копящуюся, готовую в любой момент полыхнуть ненависть. Но все равно мужчин в доме более чем хватало!
Друг с усмешкой покачал головой, поймал козла за ошейник и пошел привязывать возле самой калитки.
Коров удалось выгодно сдать напрокат, возить скучающих гостей по окрестностям. Рыска через день бегала проведывать Милку, но придраться было не к чему: буренка аж лоснилась, совсем избаловавшись на подачках от восхищенных ее окрасом детей.
А у хозяйки наконец-то появился новый плетень. Правда, для этого Рыске пришлось пойти на хитрость (по мнению Жара, подлость): повыдергать из старого забора гнилые прутья и невинно сообщить вернувшемуся с работы другу: «Глянь, как я тебе помогла!» В получившиеся дыры запросто пролезла бы не только курица, но и человек, так что вору пришлось срочно плести замену, покуда козы не добрались до распушившейся, вымахавшей по колено морковной ботвы. Хозяйкой всегда быть хорошо, что в доме, что на гряде.
— Ведь умеешь же, когда хочешь! — шутя упрекнула девушка друга, принимая работу.
Жар только вздохнул, посасывая заноженный палец.
— Смотри, как нарвало! — ткнул он его под нос подруге. — Вот доползет щепка до кости, нутряная гниль начнется, и помру из-за твоего плетня.
— Да ты его просто насосал! — возмутилась Рыска, тщательно осмотрев «смертную рану». — Поболит и выйдет.
— А вдруг нет?
— Пойди у Алька спроси, если мне не доверяешь.
Жар доверял, но пытался обезопасить свое будущее от починки плетней и стенал над пальцем еще два дня, отказываясь поднимать что-либо тяжелее ложки. На третий день вор спросонья перепутал, какой палец у него болит, и был с позором отправлен вскапывать грядки.
— А ты представь, что клад ищешь, — посоветовал ему Альк, проходя мимо.
Жар мрачно запустил в него комом земли, взорвавшимся о дорогу в шаге позади саврянина.
— Видун недобитый, — уязвлено проворчал вор, зная, что по простому человеку не промахнулся бы.
Саврянин насмешливо шевельнул бровями и пошел дальше. Но стоило Жару снова согнуться над грядой, как ему в зад стукнула маленькая зеленая паданка. Парень с гневным воплем подскочил, но Альк уже скрылся за кустом сирени.
— Ну погоди у меня, гад, — зловеще пообещал вор, подбирая яблочко (и еще штучек пять) и пряча в карман, чтобы достойно встретить саврянина с работы, когда тот будет думать о другом.
Жизнь налаживалась и одновременно казалась предгрозовым затишьем — наслаждайся, пока дают! Прошло уже две недели с драки на жальнике, а раненый путник как в воду канул. На осторожные намеки (а вдруг? а что?) саврянин только огрызался. Но Рыска с Жаром знали, что Альк его ищет. Никогда не ляжет, не обойдя дом, а в городской толпе весь напрягается и непрерывно высматривает поверх голов, не обходя вниманием даже скорчившихся под стенами нищих. В кормильне на него тоже нарадоваться не могли: экий бдительный вышибала, даже в самое пекло не дремлет. Альк загорел, чуть поправился, но понять, что творится у него на душе, было невозможно. Сторонние люди и вовсе не догадывались, что с саврянином что-то не так.
Сива, например, вообразил его чуть ли не закадычным другом, то зазывая за свой стол на кружку пива, то напрашиваясь в гости. Альк не возражал, и, хотя болтал по большей части сам наемник, явственно распуская хвост перед Рыской, все было почти прекрасно. Почти.
Солнце только-только сменило цвет со слепяще-белого на уютный рыжий, когда выходящая с рынка Рыска неожиданно столкнулась с Альком.
— Ты уже домой? — удивилась девушка.
— Хозяин в гости уехал, — пояснил саврянин. — Закрыл кормильню пораньше.
— Ох, как хорошо, — обрадовалась Рыска. Она устала как собака, взмокла, сорвала голос, торгуясь с плутоватыми купцами, которые нарочно кочевряжились, чтобы подольше поболтать с хорошенькой девушкой. — На, неси корзину, а я тогда еще свеклы прикуплю.
К Рыскиному изумлению, Альк шарахнулся, словно девушка предложила ему ядовитую змею.
— Я тебе не вьючная корова, — надменно заявил он, с омерзением косясь на корзину, из которой торчали луковые перья, колбасный хвостик и прочие низменные продукты. — У нас в Саврии женщина постыдилась бы даже намекнуть мужчине о подобном!
— Так мы же в Ринтаре, — ехидно напомнила Рыска.
— Достоинство у меня одно на весь мир, — отрезал Альк.
— И что, оно позволит тебе бросить женщину в беде?
— Вот именно — в беде! А когда баба что-то тащит — ведро ли, ребенка или корзину, — это ее нормальное, Богиней назначенное состояние.
Тут уж Рыска разозлилась всерьез:
— Чего-о-о?! А для мужчины, значит, нормальное состояние — в теньке под яблоней дрыхнуть? Хорошо же вам в Саврии живется!
— Можно подумать, вашим мужикам хуже, — не остался в Долгу белокосый. — У каждого по две жены, и обе ему пятки чешут.
— Не у каждого, а только если хозяйство большое, — обиделась за родину Рыска. — И они вовсе не для ублажения мужа, а друг другу в помощь! Это ж и убирать, и готовить, и ребенка смотреть, и грядки полоть — как тут одной управиться?
— А служанки на что?
— Им же платить надо!
— А женка дешевле, да? Кстати, часто ты видела, чтоб Сурок за ней корзины тягал?
— Но ты же мне не муж!
— Значит, тем более ничем не обязан, — торжествующе заключил Альк.
Рыска лишний раз убедилась, что спорить с саврянином бесполезно: он так все переиначит, что боровик поганкой покажется. Раздосадованная девушка шваркнула корзину на землю, демонстративно отступила на шаг и заявила:
— Хорошо, тогда бросим ее здесь! Только есть с этих пор мы будем в кормильне, за твой счет!
И, не давая Альку возможности возразить, развернулась и быстро пошла к рыночным воротам, благоразумно заткнув уши (впрочем, кое-что все равно пробилось).
Оглянуться девушка рискнула только на подходе к дому. «Вьючная корова» брела в двадцати шагах позади и по другой стороне улицы, чтобы никто, упаси Божиня, не подумал, что они вместе. С женской, узорного плетения корзиной в руке он и впрямь смотрелся очень смешно, так затравленно озираясь по сторонам, словно каждый прохожий тыкал в него пальцем и глумливо хихикал.
Поймав Рыскин взгляд, Альк злобно сощурился и прошипел:
— Молодая здоровая девка — а мужчина за ней корзину несет!
Рыска проказливо ухмыльнулась, согнулась крючком, придерживая рукой поясницу, и заковыляла, как древняя старуха, кряхтя и охая.
Альк сплюнул и отстал еще больше, добравшись до дома пятью щепками позже девушки. Уронил корзину у порога и, не останавливаясь, прошел в Жарову комнату, хлопнув дверью. «Еще бы, — с досадой подумала Рыска, — на печи-то хлопать нечем». Впрочем, друг вернется не скоро, а в спальне прохладнее, чем в кухне, девушка сама там передремывала днем. Но настроение все равно оказалось слегка подпорченным, к тому же Рыска спохватилась, что из-за ссоры с Альком забыла про свеклу и придется варить не борщ, а щи.
Прошло четыре лучины, начало темнеть, а саврянин из комнаты так и не вышел. Только пару раз кровать скрипнула. Рыска начала беспокоиться, чувство вины грызло все сильнее, хотя девушка и пыталась убедить себя, что нахал получил по заслугам.
В самом деле, не переломилась бы она под той корзинкой, донесла…
— Альк, выходи! — сдавшись, поскреблась Рыска в дверь.
— Отстань, — нехотя отозвались изнутри раза с третьего, поняв, что иначе девка не отвяжется.
— Щи сварились.
— Я не голоден.
Рыска ущипнула себя за ухо, болью изгоняя гордость, и шепотом, в самую щелку, попросила:
— Ну прости меня, пожалуйста. Альк не ответил.
Девушка с досадой (а она-то готовила, старалась!) отошла от двери и прикрыла расставленную на столе посуду полотенцем, от мух. Не хочет — не надо, им с Жаром больше достанется!
— М-ме-е-е! — раздалось под самым окном. Опять молодая непослушная коза вырвалась из хлева и забежала на их половину двора! Рыска выскочила из избы, поймала негодяйку за рог и потянула назад к хозяйке.
— До чего хитрющие твари, будто люди! — заметила тетка Ксюта, огрев беглянку палкой по мохнатому боку. Палка отскочила, будто от надутого пузыря, а вид у козы стал еще более зловредный. — Чуют, что мне невмоготу за ними гоняться, и пользуются. Может, подоишь это наказание? А то мне что-то спину прихватило, еле сгибаюсь.
— Да, конечно! — Рыска уверенно взялась за подойник. Ей уже приходилось доить и эту козу, и прочее стадо, когда хозяйке надо было отлучиться по торговым делам.
Белые струйки весело стреляли из-под пальцев, молоко было жирное: плотная белая пена поднималась вдвое быстрее, чем сам надой. Девушка облизнулась — на хуторе это было первейшее лакомство, Сурок держал пару козочек для «малокровных» детишек, ну а на пену с ложками нападали Рыска и Жар, поджидая Фессю у дверей хлева, чтобы женка не видела.
Хозяйка, прислонившись к косяку, оживленно болтала, пересказывая поселковые новости и сплетни. Девушка слушала вполуха: она еще мало кого здесь знала, в ценах на кормовое зерно неразбиралась, а слухи о приближающемся конце света ходили каждый год. Правда, теперь к ним какой-то Хольгин Глас добавился, но это лучше у Жара расспросить. Опять враки, наверное.
Мимо забора прошел какой-то человек, лица в сумерках не разобрать, но если с хозяйкой не поздоровался — чужой. Щенок проводил его беззлобным визгливым тявканьем, подражая лаю соседских псов.
— Скорей бы уже этот дурень вырос, — заметила тетка. — Мне поспокойней было бы, особенно зимой, когда одна в доме. А твои мужики еще не вернулись?
— Альк дома… — Рыска не удержалась, вздохнула.
— Случилось что? — прозорливо спросила хозяйка.
— Да так, ерунда…
Выслушав красочный рассказ девушки, тетка Ксюта захохотала так, что коза шарахнулась, чуть не опрокинув уже наполненный подойник.
— Ну ты ему и подгадила, милочка! Они ж, савряне, дур-ны-ы-ые! Дома со своих баб пылинки сдувают, в глаза — щенками-цуциками, а на людях всенепременно надо причиндалами потрясти. Для него женщине такой почет оказать — все равно, что без штанов по улице пройтись было. Ох девка, ох и молодец, эк поганого двукосца в грязь мордой макнула! Так его! Будет знать! — приговаривала тетка, рукавом утирая выступившие слезы.
Рыске, напротив, стало совсем плохо и стыдно. Она-то думала, что всего лишь чуток проучила Алька, а оказывается, унизила дальше некуда!
Хозяйка же раздобрилась, пригласила девушку в дом, за стол. Подвинула тарелку с куличом, нарезанным толстыми ломтями.
— Может, винца ради компании?
— Я вино не люблю, — смутилась Рыска.
— И правильно, — не огорчилась тетка. — Молоко лучше пей, а то вон какая худющая, все кости напоказ. А я себе чуток плесну, чтоб спалось лучше. Что-то к старости совсем у меня сон испортился, по полночи ворочаюсь.
Молоко было еще теплое, сладковатое, пахнущее козочками и луговой травой. Кулич сам таял во рту, только мак на зубах поскрипывал.
— Тетенька, а откуда вы так хорошо саврян знаете? — осмелев, спросила Рыска. — Вы в Саврии были?
— Еще чего! — фыркнула тетка, отхлебнув из своей кружки. — Мне их, кровопийц, и тут хватило. Даже болтать по-ихнему чуток научилась, пока войско в поселке стояло. Если медленно говорят, то почти все понимаю. Слушай, — хозяйка лукаво подмигнула Рыске, — а этот шалопай в рясе — точно твой брат?
Девушка поперхнулась.
— Точно, — сдавленно подтвердила она, под напором совести добавив: — Сводный.
— А с белокосым у тебя чего?
— Ничего!!!
— Ну и ладно, — с интонацией «не верю, но не мое дело» согласилась хозяйка. — Ничего так ничего. Я в молодости тоже краси-и-ивая была, — мечтательно протянула она. Щеки у нее уже разрумянились от вина, глаза заблестели. — Два десятка женихов прогнала, хотела, чтоб и богатый был, и ладный.
— Вы и сейчас не старая, — возразила Рыска с набитым ртом. — Наверное, до сих пор сватаются.
— Да ну, — со смешком отмахнулась хозяйка. — Кому я такая нужна — толстая, полуседая? А вот тогда… У моего мужа триста коров было, представляешь? Когда с горы смотришь — вся долина будто пегим ковром застелена.
— Здорово, — честно сказала девушка. — Не зря так долго выбирали.
— Да уж, — вздохнула тетка. — Говорят же: развилки Хольга придумала, а выбор на них — Саший. Через полгода налетел коровий мор, все наше богатство так там под горой и полегло. А муж как принялся горевать — то из канавы его домой волоку, то из чужой постели, не знаю, что и хуже. Война началась — он будто даже обрадовался, мечтал: «Притащу из Саврии телегу добра, пригоню новое стадо…» Говорят, в первом же бою и полег. А наш поселок савряне с лету взяли: ограды нет, замка нет, защитников и тех нет — кого в тсарское войско не замели, по лесам разбежались. Одни старики, сироты да бабы с малыми детьми остались, которым идти некуда. Ну, белокосые нас тоже не тронули, даже домов жечь не стали — устроились на постой. В моей избе тоже один поселился. Велел готовить на себя, обстирывать, ну и ночью ублажать по-всякому.
Рыска молчала, не зная, что тут и сказать.
— Как же вы такое пережили-то? — наконец пробормотала она, чувствуя себя очень неловко.
— Сначала противно было. А потом привыкла даже… эх. — Тетка с усмешкой махнула рукой. — Ну мужик и мужик, все они иже пояса одинаковые. Еще и дите мне заделал, мерзавец, только скинула до срока. Тогда радовалась, а сейчас жалею: было бы подспорье на старости лет. Больше-то я замуж так и не вышла… А через неделю наши вернулись, посреди ночи напали и всех белокосых под корень вырезали. Я даже проснуться толком не успела — огни, звон, крики, вся кухня в кровище…
Хозяйка допила вино и пригорюнилась, подперев рукой щеку.
Девушка уже собиралась вежливо распрощаться и удрать, но тетка внезапно вздохнула и глухо сказала:
— Я его хоронила потом, в овраге. Тайком, чтоб соседи не увидели. Завернула в покрывало и поволокла. Десять шагов протащу — постою, отдышусь, а дождь так и сыплет. Ох ре-ве-е-ела…
— Почему? — опешила Рыска. — Он же вас…
— Да потому что дуры мы, бабы, — горестно, с глубокой убежденностью заявила тетка. — Сами не знаем, чего нам надо. Иди-ка ты спать, девонька. Что-то заболтала я тебя ерундой всякой, а завтра вставать рано.
Рыска поспешно вскочила, радуясь окончанию тягостного разговора:
— Спокойной ночи, тетенька, спасибо за угощение! Хозяйка благодушно кивнула.
— А саврянина своего, — тетка подняла кулак, — во где держи. Пусть знает наших баб!
Когда Рыска закрывала дверь, хозяйка все сидела за столом, грея в руках пустую кружку и глядя на закрытые ставни, словно надеялась, что кто-то в них вот-вот постучится.

* * *

Нет, у этого саврянина совсем ни стыда ни совести!!! Пока Рыски не было, Альк выдвинул щи на шесток , снял крышку и теперь неспешно черпал ложкой прямо из горшка, вылавливая кусочки повкуснее. Свесившаяся через плечо коса почти макала в варево кончиком — а может, уже разок и макнула!
— А в миску трудно было налить?!
— Тебе ж, бедненькой-слабосильной, меньше мыть. — Альк поболтал ложкой в горшке и выудил ободранную голову, здорово напоминающую крысиную, только размером с кулак. Рука саврянина предательски дрогнула. — Ты б их еще из собачьих ушей сварила!
— А бобровая голова чем тебе не нравится? — обиделась Рыска — Она ж вкуснющая, наваристая. И дешевая, две штуки на медьку. Я целую дюжину купила, завтра еще с картошечкой потушу!
Саврянин брезгливо уронил «мясо» обратно в горшок и закрыл крышку.
— А мы с отцом после охоты их собакам отдавали, — тоскливо протянул он. — И что ждет меня послезавтра? Уха из рыбьей чешуи? Жаркое из куриных перьев?
— Готовь сам! — Девушка сердито задвинула горшок обратно, чтоб не остыл до прихода Жара. — Или у вас в Саврии это тоже жуть какой позор?
— Смотря в каких случаях. — Альк неожиданно заухмылялся. — Гуся, так уж и быть, могу испечь. Хочешь?
— Где ж я тебе гуся возьму? — растерялась девушка, присаживаясь на лавку. Он же большой, дорогой… Хотя за удовольствие поглядеть, как белокосый будет у печи корячиться, можно и отжалеть!
— Ты согласна на утку? — вкрадчиво уточнил Альк.
— Да меня в общем-то и курица устроит, — осторожно сказала Рыска, чуя какой-то подвох.
Саврянин уже еле сдерживал смех:
— Ну купи тогда завтра. Приготовлю, пока твоего дружка не будет.
Жар, будто услышав, что речь зашла о нем, выбил задорную дробь на входной двери и сам же ее открыл.
— Наконец-то! — обрадовалась Рыска, радостно вскакивая ему навстречу. Парень с удовольствием чмокнул подругу в Щеку, от него слегка попахивало легким молельным вином — надо ж проверить, что прихожанам наливаешь! — Слушай, мне тут хозяйка про конец света рассказывала — правда?!
— Все в Хольгиной власти, — напыщенно отозвался Жар и тут же рассмеялся: — А, очередной пророк объявился, ходит и людей будоражит — в плохое-то верить проще, чем в хорошее. Из столичной молельни отписали, чтоб его не слушали, а лучше поймали и выпороли за дурь.
Рыска успокоилась и захлопотала вокруг стола. Друг от ее щей нос не воротил, съел полную миску и добавки попросил, саврянин тоже не спешил уходить на печь, сидел за компанию, пощипывая ломоть хлеба.
— А Альк обещал мне завтра курицу приготовить, — похвасталась девушка.
Вор позеленел и закашлялся, выказывая знакомство с пикантной саврянской традицией. Альк бессовестно расхохотался, вскидывая руку к лицу — на случай если ревнивый Рыскин «братец» все-таки попытается посадить ему синяк.
— А что тут такого? — пискнула мигом смутившаяся и сжавшаяся девушка.
Жар метнул на саврянина злобный взгляд и попытался помягче объяснить подруге то, что ему с таким же смехом рассказывала знакомая «цыпочка», большой знаток чужеземных купцов, в пути истосковавшихся по женской ласке.
— У них принято… ну, когда с девушкой… ее потом накормить надо. На свадьбе быка ради этого забивают, а если просто так — овечку там, гуся…
Судя по Рыскиному лицу, она все поняла и гуся, а тем более курицы расхотела.
Драться Жар не полез, но решительно потребовал:
— Кончай над девочкой издеваться, нашел забаву — в краску ее вгонять!
— Да ей палец покажи — покраснеет, — лениво возразил саврянин.
— Неправда! — возмутилась та, нервно комкая поясок. Альк показал. Рыска немедленно покраснела, хотя больше, казалось, уже некуда.
— Ну, что я говорил? — торжествующе обернулся к Жару саврянин.
— Он на меня при этом так смотрел! — запротестовала девушка.
— Ладно, — согласился Альк. — Могу и не смотреть. 
Саврянин зажмурился и оттопырил другой палец. Тоже на редкость похабный.
Рыска в сердцах ударила его по руке.
— Теперь-то что?
— Ты думал!!!
— Срочно замуж, — заключил Альк, вставая.
— А тебя… а ты… — Девушка в очередной раз убедилась в своей неспособности придумывать быстрые и хлесткие ответы, и на глаза навернулись злые колючие слезы.
— Да плюнь ты на него, — посоветовал сытый и благодушный друг. — Раз уж его даже могила исправить не смогла… Кстати, Сива меня сегодня о тебе спрашивал, привет передавал.
— Ну и ты ему от меня передай, — рассеянно отмахнулась девушка, не поняв намека. — А этому… этому… я завтра такое приготовлю, что будет знать! Тараканов жареных, вот!!!

* * *

Цыке не спалось.
Звезд на небе было мало, и те мелкие — начало лета, не вызрели еще. Шумел лес, покрикивала ночная птица, бесшумно выскакивая из тьмы и снова в нее ныряя в погоне за ночными мотыльками. Только что вроде на том конце луга орала, и внезапно под самым ухом: «А-а-ать! Кр-р-р!» Первые ночи мужики шугались, вздрагивали, потом привыкли.
У ближайшего костерка воронами нахохлились караульные — тсец и два тсарских работника-«ополченца». В лицо Цыка их знал, но близко сдружиться не удалось: все мужики держались своих кучек, как из весок приехали. Разве что внутри «кулаков» худо-бедно сошлись, и то на них опять-таки разбились по знакомству.
Справа от Цыки громко храпел Колай, слева ворочался и пыхтел Мих.
— Жарко, — раздраженно пожаловался он.
— Так скинь покрывало, — посоветовал друг.
— А без него комары заедают.
Комарье, несмотря на жару и сушь, действительно вилось облаками, но интересовалось почему-то исключительно Михом. Лежать рядом с ним было безопаснее, чем у накормленного ромашкой костра, — всех на себя оттягивает.
— Как думаешь, что сейчас на хуторе делается? — Цыка глядел на желтоватую звездочку, растущую наособицу. Из Приболотья ее тоже видать, только висит вроде повыше.
— Что, что… — проворчал чернобородый. — Небось спят все давно. Это мы, как дурни, на колких ветках ворочаемся. И ячневая каша в животе урчит, надоела — сил нет.
Цыка прихлопнул комара, не иначе как по ошибке севшего ему на лоб.
— У жены уже срок подходит. Не надо было Сурка бояться.
— Никого я не боялся, — обиделся батрак. — Он меня нанял, деньги хорошие посулил.
— Ну тогда радуйся, что удачно устроился, — хмыкнул Мих.
Радоваться не получалось. На душе было тоскливо и одиноко, еще грыз червячок какой-то, неправильности, будто на развилке не туда свернул — и возвращаться вроде глупо, дорога ровная, должна вывести, и неуютно на ней почему-то.
— Ты ж сам говорил, что свет повидать хочешь, а теперь на кашу жалуешься.
— Так на кашу ж, не на свет. Хотя… — Мих повернулся к Цыке, еще понизив голос, чтоб не только караульные, но и Колай расслышать не смог, если вдруг проснется. — Не нравится мне это. Лопаты им никак не подвезут, ага. А еды для полутора сотен народу на две недели просто так взяли, на всякий случай. И ты видал, чему они нас учат? С утра до вечера по лугу строем гоняют: «Первый ряд — замах! Шаг! Удар! Второй ряд — замах!..»
Цыка поморщился: он как раз был в первом ряду, и в начале обучения неумеха сзади не раз засаживал ему палкой по голове. Но со временем мужики приловчились, стали работать «копьями» слаженнее.
— Так не дома защищают, — уверенно продолжал Мих. — Так в чистом поле первый вражеский удар держат.
— Думаешь, быть войне? — с содроганием уточнил друг.
— Если савряне первыми не полезут, то вряд ли, — рассудительно заметил чернобородый. — Из наших-то никому плуги на копья менять не хочется. Но раз тсарь нас сюда выдернул — наверное, знает что-то…
Птица пронеслась над самым лицом Цыки, мазнув ветром по обросшим бородой щекам.
— А чтоб тебя! — Батрак отмахнулся, но куда там — даже кончика хвоста не задел. — Летает тут… дрянь всякая.
Разговор оборвался. Мих еще немного поерзал, закрыл глаза и вскоре начал посапывать, переложив тяжкие думы на плечи приятеля.
Костер притух, звезды стали казаться ярче, а комары — звонче.
Хорошо мольцу — послонялся по стоянке пару дней, а потом ушел. Никто его останавливать, разумеется, не стал — половине народа надоел хуже овода, а другая, вот диво, так в его россказни уверовала, что по семь раз на дню Хольге молиться принялась, ожидая предсказанного конца света. Знаменный уже до сушняка проплевался, что с этим «добровольцем» связался: от подошвы отлипло, а запах остался.
Эх, надо было все-таки послать Сурка лесом… только что уж теперь.

* * *

Наловить тараканов Рыска не успела — Альк вернулся с работы еще раньше вчерашнего, злющий, полуголый и весь в крови Изодранной рубашкой он обмотал правое плечо, но на брусчатке все равно там-сям оставались яркие расплесканные капли.
— Что?! — схватилась за сердце Рыска, позабыв об обиде и мести.
— Забулдыгу одного выкидывал, — огрызнулся саврянин, проходя в дом под полными ужаса взглядами соседей. — А он меня ножом.
— А ты его?!
— Выкинул… Заплатили мне за рубашку, не волнуйся. И за царапину.
Стража за саврянином не гналась, возмущенная толпа тоже. «Значит, не врет», — с облегчением подумала девушка.
— Я за тебя волнуюсь!
— За меня тем более нечего. — Альк шлепнулся на лавку, вытянул ноги на полкухни.
«Царапина» оказалась порезом поперек всего плеча, глубиной в ноготь. Так просто, похоже, не заживет.
— Почему ты к лекарю не зашел?!
— До него было дальше, чем до дома. Они ж все на холмах у целебных грязей сидят, — пренебрежительно фыркнул саврянин. — Чтоб было куда ошибки прятать.
— Давай сбегаю позову!
— Вот еще, из-за такой мелочи. У тебя иголка с ниткой есть?
— Есть, но…
— Тащи сюда.
Жар отнесся к ране куда спокойнее.
— Теряешь сноровку, — ехидно заметил он и без просьб полез шарить на полке, отыскивая бутылку с крепким вымороженным вином. — Что ж увернуться-то не смог, видун?
— Выбор был — по плечу или по горлу. — Альк здоровой рукой взял бутылку, отхлебнул и поморщился. — Сойдет. Кружку еще дай.
— Прочитать тебе молитву во здравие?
— Для начала — себе во упокой. — Саврянин плеснул вина в кружку, бросил туда иголку с ниткой и хорошенько взболтнул.
Протянул Рыске: — Зашивай.
— Я?!
— Если б у меня руки из задницы росли, я б и сам дотянулся. Но, к счастью, они у меня в положенном месте.
— А может, Жар?
— Еще чего. Чтоб она у меня вообще отвалилась? — Альк шевельнул пальцами раненой руки.
Рыска нерешительно вытряхнула на ладонь иголку с покрасневшей от вина ниткой. Одно дело рубашку штопать, и совсем другое — по живому телу! Это ж так больно, наверное…
— Но я никогда…
— Вот и научишься.
Саврянин приподнял плечо, заставив края раны сомкнуться. Кровь все равно продолжала подтекать, разноцветными пятнами — алое, бурое, вишневое, — заляпав руку и полспины. Вытирать было бесполезно, кровить начинало с удвоенной силой.
— Шей давай, — поторопил Альк. Загар не скрывал его бледность, а подчеркивал, став сероватым. — Пугаться потом будешь.
Рыска закусила губу. За молодыми бычками на хуторе нужен был глаз да глаз — то, вскачь сорвавшись, на сук налетят, то один другого рогом пропорет, всерьез или играя. Но у бычков шкура толстая, и то так брыкались, что за все четыре ноги привязывать приходилось, и еще двое батраков с боков налегали. К тому же тогда Рыска только глядела, а не шила!
Саврянин держал руку совершенно неподвижно, и от этого было еще страшней.
— Сильнее, сильнее стягивай, — шипел он сквозь стиснутые зубы. — Не носки штопаешь…
Проступившая на спине испарина собиралась в капельки и точила дорожки в кровяной корке. Альк чуть сменил позу — края раны шевельнулись, из незашитого плеснуло, — побледнел еще больше и глухо застонал.
Девушка испуганно замерла с поднятой иглой:
— Еще три стежка осталось. Потерпишь?
— Мой ответ что-то изменит?!
Когда Рыска закончила, вид у нее был немногим краше Алькова. Хорошо хоть Жар задержался и помог с перевязкой и уборкой; правда, потом парню пришлось так мчаться в молельню, будто за ним гнался сам Саший.
— Сойдет, — сухо бросил Альк вместо благодарности и, с усилием поднявшись, пошел в свой запечный закуток.
А у Рыски руки дрожали до самой ночи.
Утром плечо опухло и покраснело. Саврянина лихорадило, но он, не проронив и слова жалобы, встал, как обычно, окатился водой у колодца, сам сменил повязку и оделся. За стол сел — однако, едва понюхав яичницу, скривился и отодвинул тарелку:
— Квасу лучше налей.
— Может, не пойдешь сегодня никуда? — сочувственно предложила Рыска. — Отлежишься?
Альк в несколько жадных глотков осушил кружку и поднялся:
— Из-за какой-то царапины?
— У тебя же жар!
— У тебя тоже. Вон сидит лыбится.
— Я имела в виду…
— Все, я пошел. — Белокосый небрежно сгреб мечи за ремень ножен, закинул за плечо и вышел.
— Ну и что нам с ним делать? — жалобно обратилась Рыска к Жару.
Вора больше тревожило другое.
— Зачем он оружие с собой взял? До сих пор же голыми руками обходился.
— Рука-то у него одна осталась.
Друг все равно недоверчиво покачал головой:
— Не потерял же, а ранил. И он левша.
— Все равно — меньше лезть будут, если его с оружием увидят. — Рыске, напротив, было поспокойнее, что Альк ушел не с голыми руками.
— Разве что, — нехотя согласился Жар, в отличие от подруги зная, что мечом можно припугнуть только безоружного, трезвого, а вооруженная пьянь еще больше нарываться станет, желая доказать, что она круче. Парень даже пораньше из молельни отпросился, если вдруг Рыске опять помощь с этим ходячим несчастьем понадобится, — но Альк вернулся в обычное время, с виду целый, только осунувшийся, будто на нем весь день пахали. Даже о порог споткнулся, чего с ним отродясь не бывало.
— Дай я погляжу, что с рукой! — тут же кинулась к нему девушка.
— Смотри, — с деланной неохотой согласился Альк, осторожно — словно держа на голове кувшин с водой, опускаясь на лавку и подставляя плечо.
Рыска уже по этой покладистости догадалась, что дело плохо. Торопливо размотала повязку, оказавшуюся промокшей почти насквозь, и ахнула.
— Ну что мне с вами, дураками, делать?! Один по занозе вой подымает, а другой с полуотрубленной рукой целый день ходит и ничего не скажет, пока замертво не рухнет! Вас бы сложить вместе и поделить, авось бы да вышел толк!
— Вот еще! — в один голос возмутились мужчины.
В глазах у них был такой священный ужас («Меня — с этим?!»), что Рыска, не утерпев, рассмеялась. Хотя весельем тут и не пахло. Видимо, днем Альку пришлось немало поработать правой рукой, и края раны, несмотря на шов, разошлись — хорошо хоть не до конца. Краснота расползлась по всему плечу, еще чуть-чуть, и на локоть перетечет. Похоже, в шею саврянину тоже стреляло, потому что поворачиваться он старался всем телом.
— Ужас какой! Альк, тебе завтра нельзя никуда ходить! Попроси у кормильца, чтобы отпустил на денек, отлежаться.
— Просто промой и перевяжи, — начал злиться белокосый. — До утра подживет.
— А до следующего вечера отвалится, если продолжишь ею махать!
— Постараюсь беречь.
— А сегодня почему не старался?!
— Ладно, сам перевяжу. — Саврянин встал, пошатнулся и оперся о стенку. Поморгал, отгоняя дурноту.
— Нет уж! — Рыска решительно обхватила его поперек груди — Альк был горячий, как печка, даже сквозь рубашку, — и заставила снова сесть. — Ты сам наперевязывался уже!
— Отстань, — вяло огрызнулся саврянин, но повязку сменить позволил. Есть опять не стал, так по стенке и уполз на печь, посоветовав Жару неприличное на предложение подсадить — хотя именно оно заставило его собраться с силами и с третьей попытки залезть.
Вор из любезности отругнулся и с чистой совестью пошел спать. Рыска тоже легла, даже огонь задула, но так просто заснуть не смогла. Дыхание Алька, обычно бесшумное, а теперь хриплое и неровное, разносилось на всю кухню. Когда он начал изредка постанывать, Рыска не выдержала и снова зажгла лучинку.
— Хочешь, я за лекарем сбегаю?
— Зачем?
— А вдруг ты умираешь?!
Саврянин дернул углом рта, намечая снисходительную улыбку. Вид у Рыски был испуганный и жалобный.
— Не умираю.
— Откуда ты знаешь?
— Есть с чем сравнить. — Альк чуть изменил позу, скрипнул зубами. — Меня просто лихорадит. К утру отпустит… наверное. Принеси воды.
Рыска бросилась к ведру, чуть не свернув его с полки.
— Вот, попей!
Саврянин с усилием приподнялся, взял кружку — даже в полутьме было видно, как она дрожит, хорошо, что не до верха наполнена. Под боком у Алька что-то блеснуло. Рыска испуганно отшатнулась, вообразив, что это деньги и рядом снова шныряют крысы, но потом разглядела обнаженный клинок.
— Раньше даже на работу брать не хотел, а теперь и во сне не расстаешься?
Альк вернул кружку и сполз обратно. Нащупал оголовье, подтянул меч к груди, как ребенок куклу.
— Я уже не знаю, что лучше, — словно в бреду пробормотал он, глядя в потолок блестящими от жара глазами. — Вернее, что хуже. Ей нельзя давать оружие…
— Ей?
— Крыса не понимает, что убивает… Она просто дерется. Защищается. Утверждает главенство. Ей будет достаточно побега, а не смерти врага. Но если вместо зубов у нее клинки… — Альк облизнул успевшие снова пересохнуть губы. — А она привыкла выкладываться по полной. Насмерть. Иначе не победить.
Рыска вытряхнула последние капли из кружки на ладонь, положила ему на лоб. Мужчина вздрогнул всем телом, однако убрать руку не потребовал.
— Но выйти против хозяина с голыми руками — верная смерть, — прерывисто, на резких выдохах продолжал он. — Одно его прикосновение — и я словно проваливаюсь в волчью яму, теряю память, силу, желание сопротивляться… остается только боль и ужас. Как у связанной крысы.
Рыска поняла, что под «хозяином» Альк имеет в виду вовсе не кормильца.
— Ты думаешь, он вернется?
— Он уже вернулся.
От распахнутого окна будто стужей повеяло, девушка еле подавила вскрик.
— Ты его видел?!
— Нет. Но он крутится где-то поблизости. Иначе я бы не облажался с рукой.
— А может, ты просто… — Девушка деликатно умолкла.
— Нет. — Мужчина отвернул голову, и ладонь соскользнула. Пользы от нее все равно уже не было — нагрелась так, что Рыска сама почувствовала себя больной. Отыскав кусок ткани девушка сделала Альку мокрую повязку на лоб, но уйти спать оставив саврянина в таком состоянии, все равно побоялась. И тут Рыску осенило.
— Альк, а давай я твою дорогу поменять попробую?!
— Нашлась путница… — проворчал саврянин. — Думаешь, я не пробовал? Подправил, насколько смог, но такого, чтоб с утра совершенно здоровым встать, на ней все равно нет.
— Так давай и я немножко подправлю, будешь хоть чуть-чуть поздоровее! Ты же меня от простуды лечил.
— Не дури голову, — устало сказал Альк, натягивая покрывало повыше — теперь его знобило.
Но Рыска не ушла. Если она хотя бы попытается, хуже ведь не будет, верно? Девушка облокотилась на печь, положила голову на руки, одновременно касаясь ими Алькова бока. Уже привычно представила ворот, дороги — на этот раз их получилось много-много, будто паучьи ножки, и все разные — потолще, потоньше, потемнее, покривее. Может, это те самые вероятности и есть? Где тракт — выше, где козья тропа — ниже. «Я хочу такую, чтобы Альк выздоровел!» — от всего сердца пожелала она, сжимая пальцы.
Странно, но на этот раз усилий почти не понадобилось. «Ворот» провернулся так легко, что Рыске почудилось, будто она падает — в животе екнуло, девушка испуганно прижалась к печи, не сразу ее ощутив.
— Кажется, получилось! — облегченно выдохнула Рыска, не открывая глаз.
— Получилось?!

ГЛАВА 16

Спят крысы беспокойно — вздрагивают, попискивают, будто заново переживая день. 
Там же

После обеда (завтрак Альк с Рыской проспали, а Жар пожалел их будить, тихонько поел и собрался сам) крыс поуспокоился и сварливо обратился к девушке, протирающей стол:
— Пойди хоть деньги забери, балда. Кормилец мне два сребра должен, я вечером забыл забрать.
— Хорошо. — Рыска тут же отложила тряпку, радуясь возможности хоть немного загладить свою вину. Забыл он, ага! Небось так плохо было, что о деньгах даже не думал. А вместо благодарности за исцеление полночи на нее «орал»! Ну да, назад в человека не получилось… зато выздоровел же!
— Я с тобой. — Крыс перепрыгнул с лавки Рыске на грудь. Девушка машинально придержала его рукой, чтоб не сорвался. — А то начнет еще отпираться или меньше даст, а ты, ягненочек эдакий, смутишься и уйдешь.
— И вовсе я не ягненочек! — с досадой возразила Рыска. Альк, как всегда, был прав. Если кормилец будет вести себя вежливо и даже сочувственно, делая вид, что ни сном ни духом ни о каких деньгах, то скандалить с ним она не сможет.
— Ладно — овца. Идем. — Крыс юркнул за пазуху. Девушка успела забыть, какой он царапучий и щекочущийся, и вздрагивала при каждом копошении.
— А что мне кормильцу сказать? Он же меня не видел никогда, вдруг не поверит, что я от тебя?
— Поверит, — нехотя проворчал Альк. — Я его предупредил.
— Так ты знал, что снова в крысу превратишься?! — возмутилась Рыска. — А чего тогда из меня виноватую сделал?
— Знал, что когда-нибудь это снова произойдет, — поправил крыс. — Но не так же скоро!
— Лучше болеть, да?
— Да, — отрезал Альк и замолчал до самой кормильни.
А там их поджидал сюрприз: у порога в позе вышибалы — расслабленно привалившись к косяку, но зорко посматривая по сторонам — стоял… наставник Алька.
Рыску он заметил сразу, выпрямился и шутливо поклонился:
— Добрый день, госпожа видунья.
— 3-здравствуйте, — с запинкой отозвалась девушка. — А что вы тут делаете?
— Подменяю одного упрямого недоросля, — благодушно сообщил путник, словно добрый дедушка, которого внук попросил посторожить гусиное стадо, пока он сбегает искупнется.
— А кормилец согласился?
— Попробовал бы он отказаться, — усмехнулся мужчина. — Альк вконец расхворался? Неудивительно, он уже вчера вечером еле на ногах держался.
— Так это из-за тебя мне руку рассадили?! — Крыс выбрался девушке на плечо, сгорбился и взъерошился.
— Ах вот оно даже как. — Путник с интересом уставился на него. Рыска в испуге попятилась, но мужчина притушил алчный огонек в глазах и отнимать «свечу» не бросился. — Нет, я в поселке только с прошлого утра. Но уже наслышан о твоих подвигах.
— Шпионишь?
— Присматриваю, — спокойно поправил путник. — Вон даже услугу оказал.
— Я тебя о ней не просил.
— Ну попроси о чем-нибудь другом. Или спроси. Предложение застало Алька врасплох. Крыс недоверчиво наклонил морду, прищурился — так просто?!
— Ты знаешь, что мне нужно, — медленно сказал он. Путник не стал отпираться или возмущенно отказываться, как Альков дед, однако вместо ответа задал встречный вопрос:
— А сам еще не догадался?
— В общих чертах.
— Ну а в частности — пойди да уговори его отпустить тебя. По доброй воле.
— Очень смешно, — разочарованно проворчал Альк.
— Зря, ведь я не шучу. Девочка-то действительно хотела тебя освободить, от чистого сердца. А что вышло абы что — так ведь твоя хозяйка не она. Проси у того, с кем вы связаны изначально. У Райлеза.
— Ты его видел?! — встопорщил усы крыс. — Он же полоумный! Могилы раскапывает, вцепился в меня, как вошь в лысину.
— Да, — согласился путник, — это действует в обе стороны. И на него, похоже, даже сильнее, чем на тебя. Его лишили права на «свечу», а по-хорошему надо было вообще вздернуть на воротах Пристани. Не знаю, что там у него с дядей было, но вряд ли честный поединок по «личным, не подлежащим огласке причинам», как утверждает Берек. Небось выгораживает племянничка ради сестры, ее и так от этих известий чуть удар не хватил.
— Что, он тоже жив?! — вырвалось у изумленной Рыски.
— Да, хотя до сих пор отлеживается. Рана довольно серьезная, не будь он путником…
— Какая, однако, неубиваемая семейка, — фыркнул крыс без малейшего сочувствия. И мрачно добавил: — Нет, этот меня не отпустит. Скорее сдохнет.
— Есть еще вариант, — не стал переубеждать его наставник. — Дольше и сложнее, зато надежнее. Можно переподчинить тебя другому путнику — как положено, по обряду — и затем уж освободить.
— Нет, — внезапно оборвал его Альк.
— Почему? Девочка умненькая, способная…
— Рыска, пошли отсюда.
— Дай ей самой решить! — возмутился путник.
— Вы о чем? — жалобно спросила девушка, ничегошеньки не поняв.
— Ты ведь хочешь избавить Алька от крысы? — мягко обратился наставник прямо к Рыске. — Это в твоей власти. Недостает только умения. Если ты получишься…
— Не соглашайся!
Девушка замешкалась. Становиться настоящей путницей она по-прежнему не хотела, но…
— Может, вы его хотя бы в человека превратите? — с надеждой спросила Рыска, не обращая внимания на протестующее шипение Алька. — А я пока подумаю.
— Увы, я не знаю, как это у вас получается, — разочаровал ее путник. — Скорее всего, на удачу подвязано, но чью именно и при каких условиях… Понаблюдайте, поразмышляйте. Авось сообразите, в чем тут соль.
Кормилец, заметив, что вышибала подозрительно долго треплется с какой-то девчонкой, вышел на нее поглядеть. Крыс шмыгнул за воротник, со спины, чикнув хвостом по нежной коже меж лопатками. Рыскина улыбка, и без того робкая, превратилась в страдальческую гримаску.
— Здравствуйте, дяденька, — пискнула девушка. — Альк меня прислал свои денежки забрать…
— «Какой он тебе дяденька! — возмутился такому ребячеству крыс. — Какие денежки! Таким голосом только милостыньку у добреньких господинчиков просят! Сказала бы: уважаемый, я от Алька за двумя сребрами! Уверенней надо быть, нахрапистей!»
Рыска совсем смутилась и потупилась, вцепившись в спасительный поясок.
— А сам он где? — кисло спросил кормилец. Путник у дверей — это для дорогой столичной кормильни хорошо, чтоб даже тсарь мог без опаски за столом посидеть, а здешний люд к такой роскоши непривычен. Издалека глядят, маются, а заходить боятся. В драку тем более не лезут, дураков нет. И коровы от нетопыря шарахаются, пришлось его на задний двор отвести — так он там вмиг все цветы с розового куста обожрал!
— Приболел…
— Передай, чтоб к завтрему выздоровел, не то снова ленту на ручку вывешу, — сурово пригрозил кормилец. Деньги, впрочем отдал без возражений, с легким интересом заметив: — Чего жмешься-то, будто тебе мышь за шиворот упала?
— Если бы мышь… — вздохнула девушка. — Передам, дя… уважаемый. Мы… он постарается!

* * *

— И всего-то? — разочарованно сказал Жар, хрустя ломтиком лука. — Я думал, нужен какой-то жуткий обряд, в полночь, на перекрестке пяти дорог, с бочкой крови невинных младенцев… а оказывается, твой дед просто выкрысивался, тайну нагнетал!
— Всего-то… — буркнул крыс. — Проще бочку крови достать, чем с этим типом договориться. Я Райлеза хорошо знаю, семь лет вместе учились. Такой же сволочью с самого начала был, мне его даже в качестве крысы страшно было представить, не то что хозяина…
На сей раз разговор был чисто мужским, с Рыской Альк успел наобщаться за день. Теперь девушка сидела на ларе тихо-тихо, как мышка, чтобы не спугнуть волшебное перемирие, а крыс и «молец», не привередничая, ели жареную картошку с разных сторон одной сковороды. Выглядело это очень трогательно, хотя каждый наверняка считал, что сковорода поставлена для него, а второму он оказывает милость.
— Чему там семь лет учиться-то? — удивился Жар. — Рыска вон без всяких Пристаней дороги меняет.
— Видал я, как она их меняет. Гнутую вилку кувалдой чинит. — Крыс покосился на девушку, дабы убедиться, что она подобающе насупилась и покраснела. — Хватается за первую попавшуюся вероятность, лишь бы в ближайшую щепку беды избежать, а каким образом это произойдет и что там дальше, не смотрит. К тому же в Пристани преподают не только путничье ремесло. Нас обучали звездочтению, чистописанию, литературе, истории, военному искусству… даже игре на дудуке.
— А это-то зачем?!
— Затем, что сила без ума немногого стоит. Путник — это элитный воин, для которого дар — лишь один из способов достижения цели. — Альк отступил от сковороды и принялся умываться.
Жар задумчиво повернул вилку зубцами вверх, постучал черенком по столу:
— А ты уверен, что твои наставник не свистит?
— Саший его знает. — Крыс ожесточенно поскреб задней лапкой за ухом. — Если и не врет, то убей не могу понять, зачем он мне все это рассказал.
— По-моему, он правда чувствует себя виноватым, — робко подала голос Рыска. — Вот и хочет помочь.
— Хороша помощь, только соли на рану насыпал, — хмуро сказал Жар. — Взял бы сам Алька да расколдовал.
— Он не сможет этого сделать.
— Почему? Рыска якобы сможет, а он нет?
— Он сменил уже несколько десятков крыс. Для него расстаться со «свечой» — все равно что руку себе тупым ножом отпилить.
— Но сейчас-то он без крысы, — заметил вор.
— Ну да. Месяц-другой продержится. А потом в лучшем случае будет как с моим дедом, а в худшем — как с вашим Бывшим.
— И что, это всех путников ждет?! — опешила девушка. Ну уж нет, тогда она точно в Пристань не ходок!!!
— По-моему, все эти путники изначально рехнутые, — убежденно сказал Жар. — Чтоб, зная такое, в Пристань на учебу соваться.
— Умереть от старости в ските или глухой веске я в любом случае не собирался.
— А как же дар передать? — вспомнила Рыска.
— Чего? — не понял Альк.
— Ну Бывший же мне передал?
— Ерунда. Всего лишь пробудил твой собственный, который и так проснулся бы через пару лет. Уж больно старичку хотелось заполучить «крыску» — за то, что путник приводит в Пристань новых учеников, ему полагается награда.
— Но ведь он уже умирал, ему бы все равно никто ничего не дал!
— Поди объясни это безумцу.
Жар рассеянно наколол на вилку картошинку, хотя вроде как уже наелся. Покрутил ее перед глазами.
— А воля хозяина обязательно должна быть доброй?
— Это ты к чему?
— Ну можно пообещать отпилить ему не одну руку, а две. И ноги тоже.
— Жар!!! — возмутилась подруга.
— Так мы только пообещаем.
— Ты же духовное лицо, у тебя и мыслей таких быть не должно!
— Грешен, — застенчиво сказал Жар. — Но Хольга добра, а Саший поймет.
— Райлез тоже поймет, что мы его обманываем.
— А мы не будем обманывать. Мы честно пообещаем и будем молиться, дабы он внял гласу разума.
— И кто будет пилить, если не внемлет? — саркастически поинтересовался Альк.
— Как кто? Ты, конечно.
— Ага, — мрачно согласился крыс, представив себя с ножом в лапках. — Запросто.
— Ну или отгрызешь, — поправился Жар с учетом ситуации.
— Я еще не настолько рехнулся. — Впрочем, в целом идея Альку нравилась. Поговорить с хозяином в любом случае придется, и лучше бы с позиции силы, иначе он ничего и слушать не станет. Однако посылать на это дело Рыску с Жаром крыс зарекся, а в себе, увы, был уверен еще меньше. — Для начала надо разобраться, почему я превращаюсь туда-сюда и как этим управлять.
— Ну давай вспоминать, — согласился вор. — Первый раз ты стал человеком, когда за нами шош гонялся. Рыска, ты тогда что-нибудь делала?
— Убегала, — честно сказала подруга.
— А ты?
— Злился.
— На шоша? — удивился вор.
— На идиотов, которые носятся и вопят, вместо того чтобы взять себя в руки и что-то предпринять.
Жар хотел огрызнуться в том же духе, но передумал. Решать загадку было интереснее, вор вообще любил головоломки вроде: как украсть картину размером с обеденный стол, если в доме одиннадцать комнат, высота куста жасмина семь ладоней, из кухни видны ворота, хозяйка перед сном выпивает рюмку можжевеловой настойки, хозяин любит карточные игры, дочка гуляет с подмастерьем пекаря, а у ночного сторожа теща в Яблоньках.
— А обратно ты превратился почти сразу, — продолжал увлеченно рассуждать вор.
— И я жутко испугалась, — смущенно призналась девушка.
— Больше, чем шоша? —Крыс свернулся всклокоченным шариком, вылизывая живот. Не то чтобы Алька беспокоила чистота шкурки, но неподвижно сидеть больше щепки крыса не могла и человек предпочитал уступить ее инстинкту прихорашиваний, лишь бы не мешала думать.
— Нет, но… по-другому. — Девушка вспомнила, каким ужасом ее обдало, аж все внутри перевернулось: саврянин!!! А сейчас… Рыска как-то поймала себя на том, что уже даже не замечает, с белокосым купцом торгуется или со «своим», главное, чтобы цену хорошую давали. Права тетка Ксюта: все эти мужики одинаковые, что ниже пояса, что выше!
— Может, из-за этого? Ты же говорил, что путник имеет какую-то власть над «свечой». Рыска захотела, чтоб страшный саврянин снова стал крысой, он и стал.
— А с госпожой Лестеной тогда как? — скептически напомнил Альк, переходя к хвосту.
— Она тоже испугалась, — неуверенно предположил Жар, сам понимая, что натяжка ну очень большая.
— А в темнице кто меня пугался? Стражник?
— Не знаю, — уныло признался вор, — но, согласись, всякий раз превращение в крысу было очень кстати!
— Особенно вчера, — мрачно поддакнул Альк. — Работу пропустил, перед наставником крысой предстал, если б он хотел — отобрал бы у девки запросто… Стоп. — Крыс мигом развернулся, встал на дыбки. — Вот дрянь, а ведь точно! Оно было некстати мне, но всякий раз выводило из-под удара.
— Когда перепуганная Рыска могла отказаться тебе помогать, когда толстуха, увидев саврянина, могла поднять дикий визг и нас бы схватили, когда ты мог умереть в темнице, когда ты расхворался из-за раны, — перечислил Жар, воодушевляясь с каждым удачно укладывающимся в мозаику кусочком. — Похоже, сходится!
— 3-з-зараза. — Крыс повернул мордочку к боку и снова принялся вылизываться, ожесточенно, будто его укусила блоха, — получается, мне вообще нельзя ввязываться ни во что рисковое?! Тут же превращусь?
— По-моему, оно все-таки не каждый раз происходит, — осторожно сказал Рыска. — Были же и другие случаи, когда ты мог превратиться, — при драке с разбойниками, например.
— Как наставник и говорил — подвязано на удачу, но дикую, неуправляемую.
— А как же я вчера с ней управиться смогла? — ревниво возразила девушка.
— Есть у меня одна идейка… — Альк действительно нашел блоху и выместил на ней свою досаду. — Ты не улучшила мою дорогу, а окончательно испортила, заставив почти сдохнуть, и тут-то в дело вступила удача.
— Но… не могла я такого сделать! — перепугалась Рыска. — До сих пор же все получалось!
— Оно и получилось. Можно через калитку выйти, а можно забор снести, если сила есть, а ума недовесок. Ладно, с этим вроде разобрались. — Альк заставил себя успокоиться и выпрямиться. — А что у нас с обратными условиями? В человека?
— Когда мы спорили из-за лекаря, по дороге к скиту, когда встретились после виселицы, — перечислил вор. — М-да, эта задачка потрудней будет…
Но расстроенная девушка в разговоре больше не участвовала, а вдвоем Жар с Альком так ни до чего и не додумались.
— Как говорил Щучье Рыло, — потягиваясь, зевнул вор, — даже Сашию надо когда-то спать. Может, во сне осенит.
— И в каких же случаях он это говорил? — скептически уточнил крыс.
— В основном когда ломалась седьмая кряду отмычка, — признался Жар. — Но, по-моему, от этого совет хуже не стал.

* * *

Когда Рыскино дыхание стало ровным и глубоким, крыс спустился с печи и воровато, короткими перебежками пересек кухню. Вспрыгнул на ларь, приподнялся на задних лапках, заглядывая девушке в лицо и настороженно шевеля усами; окончательно убедился, что она спит, тихонько взобрался к ней на грудь и тоже свернулся клубочком.
Мерный стук Рыскиного сердца и медленно вздымающаяся и опускающаяся грудь успокаивали и убаюкивали. Не давали забыть о том, что Альк тоже человек. Там, на печи, его затмевала крыса — это было ее время, ее место, и доносящиеся с чердака шорохи иглами кололи уши и лапы. Больше всего Альк боялся, что уснет раньше ее. Это случилось всего один раз, еще во время лесной ночевки, когда Альк внезапно осознал, что сидит на пне в сотне шагов от костра — хотя убей не помнил, как и зачем там очутился.
С тех пор спать в одиночестве крыс не рисковал, хоть Рыска и отбрыкивалась, не понимая, чего эту тварь так тянет к ней за пазуху. Из вредности, не иначе. Возможно, если бы Альк поговорил с девушкой начистоту… Нет, пусть лучше злится.
Под утро Рыске приснился кошмар.
Та же поляна — но словно затопленная темным, вязким киселем, где даже мысль о движении отзывается болью в суставах. А вот разбойникам он почему-то не мешает, они скользят в нем хищными острозубыми рыбинами. На этот раз их много, огромная стая, против которой нет ни единого шанса даже у Алька.
И Алька тоже нет. Только лежит на траве коса, поблескивая ножом, как упавшим с неба месяцем. А рядом серым размытым пятном распростерто чье-то тело, и лишь кровь на бессильно протянутой к косовищу руке почему-то яркая-яркая…
Под ногой главаря «месяц» ломается с тонким жалобным звоном, как льдинка.
— А-а-альк!
Рыска не может даже попятиться, а разбойник кидается на нее, валит на землю, подминая длиннющим и тяжеленным, как два мешка с мукой, телом; под таким не то что шелохнуться — не вздохнуть толком.
Девушка вплотную видит его лицо — и захлебывается от ужаса. Глаза главаря подернуты мутной голубоватой пленкой, рот приоткрыт, и в нем сплошь копошатся мохнатые гусеницы бабочек-падальщиц…
…Поляна сменилась кухней, земля — постелью, и только страшная тяжесть никуда не исчезла.
— И-и-и! — отчаянно затрепыхалась Рыска, благо наяву это удавалось куда лучше. Хоть и ненамного успешнее.
— Ну чего ты орешь? — злобно поинтересовался Альк, приподымаясь на руках. Дышать сразу стало легче. Распущенные волосы саврянина белым пологом свисали по сторонам лица до самой подушки, не оставляя Рыске выбора, куда смотреть.
Девушка зажмурилась и выставила колени, пытаясь хоть так отгородиться от Алька.
— Ты чего делаешь?!
— Сплю… Спал. Завизжала в самое ухо, как резаная…
— Слезь с меня немедленно!!!
Но саврянин уже и сам отодвинулся — пряди крысиными хвостами мазнули Рыску по лицу, — спустил ноги с постели. Девушка украдкой перевела дух. Не то чтобы она вообразила, будто Альк собирался сделать с ней что-то нехорошее (по сравнению с тем кошмаром на что угодно согласишься!). Но лучше пусть все-таки уйдет! Недалеко, а то Рыску все еще потряхивало.
— Эй, что случилось?! — донесся из-за двери встревоженный окрик Жара. — Кто-то кричал?!
— Все в порядке, — дрожащим, исключительно неубедительным голосом отозвалась девушка. — Просто Альк…
— Кто бы сомневался, что Альк! Чего он опять выкинул? Пристает к тебе, что ли?! — Заскрипели кроватные доски: Жар не собирался спускать такого безобразия.
— А тебе завидно? — огрызнулся саврянин, — Иди присоединяйся, девка не против.
— Против! — тут же возмутилась Рыска. А если бы он еще за пазуху залез и там превратился?! Рубашка в клочья, телом к телу… Брр! — Пошел вон отсюда, крыса несчастная! И чтоб больше не смел на мне дрыхнуть!
Но пока Жар, спросонья спотыкаясь и натыкаясь на все подряд, добрался до места, Альк уже скрылся за печкой.
Вор посмотрел на смущенную, натянувшую покрывало по самые глаза подругу, потом на печь.
— Я вам чего, помешал? — сморщив нос, недоверчивым шепотом поинтересовался он у Рыски.
— Нет! — еще больше зарделась девушка. — Это… другое. Мы уже сами разобрались.
Во взгляде Жара только добавилось сомнения.
— Хочешь, давай местами поменяемся, — предложил он. — Я здесь лягу, а ты в комнате на кровати.
— Нет! — так же поспешно вырвалось у Рыски. Спать одной, за закрытой дверью?! Лучше уж с Альком вместо одеяла!
— Ну давай этого, — кивнул вор, — в комнату прогоним.
— Размечтался, — проворчало с печи. — Сам сейчас в сенях ляжешь. В свином корыте.
— А ты вообще заткнись, развратник!
— Неудачник, — презрительно отгавкнулся саврянин.
— Жар, иди спать! — взмолилась девушка, ловя за штанину всерьез нацелившегося на печь друга. Только ночной драки им для полного счастья не хватало! Хозяйка же за стенкой, если еще и она проснется, то все на улице окажутся. — Честное слово, все в порядке, никто меня не обижал!
— А почему ты меня, а не его останавливаешь? — возмутился друг.
— Потому что его бесполезно, а ты умный и добрый! Ну пожалуйста!
Польщенный вор еще немного поворчал, но отступил. Дверь, впрочем, подпер поленом, чтобы не закрывалась.
Рыска долго ворочалась, пытаясь стряхнуть воспоминание о навалившемся на нее теле (оно даже кошмарный сон вытеснило!) и проклиная вреднющего крыса, пока неожиданно не поняла что ей больше хочется не злиться, а хихикать. Альк, видать, тоже такой подлянки не ожидал, ну и лицо у него было!
— Мне в этом доме вообще дадут поспать?! — мрачно и зло спросил из подпотолочной темноты саврянин. — То визжала, то хрюкает… Что ей там такое снится — будто в свинью превратилась?
— Ей, по крайней мере, только снится! — немедленно отозвался с противоположной стороны Жар. — А кое-кто по жизни кабан!
— От борова  слышу.
— Скажи спасибо, что сейчас ночь и люди кругом спят, а то я бы тебе за такие слова!
— Спасибо, что ты такой трус и только языком махать и умеешь.
— Ах так?! Ну пошли за сарай выйдем!
— Ну пошли, — согласился Альк, но пол ни в комнате, ни у печи так и не заскрипел. Вылезать из-под покрывал не хотелось, оба спорщика втайне надеялись, что противник наконец заткнется и можно будет спать дальше. Но не оставлять же за ним, подлецом, последнее слово!
— Что, струсил?
— А смысл? Все равно ж тебя не дождусь.
Рыска поспешно накрыла голову подушкой, чтобы отсмеяться в свое удовольствие — к досаде мужчин, наконец сообразивших, что девушка не спит и это над ними.

ГЛАВА 17

В выборе самцов крысихи очень придирчивы.
Там же

— А обратно — когда это кстати Рыске, — уверенно сказал Альк утром. Настроение у саврянина резко улучшилось, позволяя необычайно покладисто терпеть ворчание не выспавшегося вора. Когда знаешь, кто твой враг, бороться с ним уже вполовину легче. — Даже если опасность ей только мерещится.
Жар подкрался к Рыске сзади и ткнул ее пальцами в бока. Девушка взвизгнула, обернулась и от души треснула друга полотенцем по шее.
— Вот так? — невинно поинтересовался вор. Рыска обиженно шлепнула его еще раз:
— Он же сейчас и так человек, нашел чем проверять!
— Ну зато я повеселился, — невозмутимо заметил Жар. Девушка снова замахнулась, но друг успел с хохотом отпрыгнуть.
— Думаю, нужно что-нибудь пострашнее, — серьезно сказал Альк, потирая совершенно здоровое, но словно чешущееся под кожей правое плечо. — И не такое внезапное, девчонка должна осознать надвигающуюся беду и прибегнуть к дару.
— Так дело все-таки в нем?
— Опосредованно, — туманно отозвался саврянин, поставив этим словцом в тупик не только Рыску, но и куда более поднаторевшего в «господском» языке Жара. — Ладно, пошел я в кормильню. А то за два дня простоя хозяин точно выгонит.
— Мечи-то зачем берешь? — подозрительно спросил вор. — Рука же…
Альк так на него покосился, что вор сам все понял.
— Может, не надо с ним драться? — взмолилась девушка. — Он же тебе и помог, и подсказку дал!
— Если первым не полезет — не буду.
Дверь захлопнулась. Рыска повернулась к Жару, но едва успела открыть рот, как Альк снова заглянул в избу и многозначительно добавил:
— И ходить за мной проверять — не надо!
Девушка виновато потупилась.
Перед кормильней Альк замедлил шаг, настороженно заозирался, но впустую: путника перед дверями не было. Нетопыря на заднем дворе — тоже, хотя глаз сразу цеплялся за общипанную, резко потускневшую клумбу.
Саврянин неожиданно для себя ощутил разочарование и даже легкую досаду. Да, наставник откровенно с ним играл. Но игра оказалась интересной.
— Ой Алечка пришел! — возрадовалась служанка, с сияющими глазами кидаясь навстречу саврянину и повисая у него на шее.
Альк мученически поднял брови (уменьшительных вариантов своего имени он терпеть не мог, а хуже «Алечки» было только «Алькусечка»), но отпихивать девку не стал. Обнять, впрочем тоже не попытался, позволив ей болтаться на себе, как мольцу на языке колокола.
— Еще больно, да? — неправильно истолковала его холодность смугляночка, отлепляясь и с жалостью глядя на перевязанную для видимости руку.
— Терпимо.
Загар с саврянина будто смыло, скулы снова заострились. Но подошедший кормилец счел это последствием ранения.
— Ты… это, — мрачно сказал он, — на будущее лучше Сиву проси. Нам тут путников не надо, люди пугаются. Я вчера половины выручки недосчитался!
— Ничего, сегодня втрое соберешь, — сдержанно огрызнулся саврянин, направляясь к своему месту у косяка. Как в воду глядел: завсегдатаи, увидев у дверей привычную белокосую фигуру, радостно повалили в заведение, стремясь залить скопившуюся за вчера жажду.
Пришел и Сива, тоже жутко обрадовавшись приятелю.
— Как рука?
Альк неопределенно пожал плечами и поморщился. Нарочно изображать раненого ему не приходилось, рука «помнила», как ей было плохо, и инстинктивно увиливала от работы.
— Я вчера вечером к вам заглядывал, — продолжал наемник, подтягивая к двери стул и усаживаясь по другую сторону косяка, — но Рыска меня выставила: сказала, спишь. Передала хоть?
Саврянин усмехнулся. Рыска «выставляла» Сиву полторы лучины, в то время как Альк мрачно сидел на полке для кружек, свесив с края хвост и наблюдая, как взопревший от старания наемник усиленно кокетничает с девчонкой. Хорошо хоть букет не приволок.
— Передала.
— А что именно сказала? — продолжал допытываться наемник, видимо надеясь услышать что-то вроде: «Приходил Сивусечка, ах, какой он душка!»
— Что мух напустил и натоптал на полкухни, — скучающе сообщил Альк.
Сива смущенно поскреб в затылке, потом догадался, что приятель его разыгрывает, фыркнул и шутливо ткнул его кулаком но напоролся на быстро выставленную ладонь. Застать саврянин а врасплох наемнику еще ни разу не удалось, хотя это был его любимый жест.
— Хорошая она у вас, — вздохнув, признался Сива. — Красивая, добрая. Хозяйственная.
— Да уж, — проворчал Альк, — последнее — самое главное.
— А чего? — не понял Сива. — Для бабы так оно и есть. Когда у нее в голове дом да детишки, на всякую дурь места не остается. Я б избу поставил — уже и местечко на пригорке приглядел, — хлев, сарайчик для птицы… А то надоело: бродишь по свету, хорохоришься, что птица вольная, а вернуться-то и некуда.
— Ну так женись, — равнодушно предложил саврянин. Наемник замялся, закряхтел:
— А вдруг я ей не нравлюсь?
— Что ты, — иронично заверил его Альк, — вы прямо-таки нашли друг друга!
— Правда? — обрадовался Сива. — Давай, может, по пивку, а? Обсудим…
Но саврянин покачал головой:
— Не сейчас. Слушай, ты не видал в поселке прихрамывающего мужика лет двадцати пяти с виду? Хорошо одет, при оружии, похож на путника… или наемника. Ведет себя скорее всего нагло, как знатный.
— Саврянин?
— Ринтарец. Черноволосый, коротко стриженный. 
Сива задумался:
— Саший его знает. Тут народ каждую неделю наполовину меняется, на чужаков перестаешь внимание обращать. И хромых полно, и кривых — все на целебные грязи уповают. Это твой приятель?
— Нет.
— Буду высматривать, — серьезно пообещал наемник. — А Рыска, она какие цветы любит? Или лучше пряник купить?
— Ты ей про домик у реки расскажи — она тебе сама ватрушку испечет, — саркастически посоветовал саврянин.
— Эй, вы, голубки! — недовольно окликнул кормилец. — Распорхнитесь-ка, гость уже пять щепок у порога мнется!
Приятели спохватились, что за время разговора незаметно съехались стульями почти вплотную, напрочь перегородив вход. Альк отодвинулся, Сива перетянул стул на ту же сторону косяка, и робкий мужичок воровато, как нашкодивший кот, пробежал мимо них к стойке.
— Эх, скучновато что-то тут стало, — с досадой сказал наемник осматривая кормильню. — Хоть бы хозяин менестреля какого позвал.
— Ага, вам только позови, — тут же откликнулся чуткий кормилец. — В прошлый раз чуть крыша от свиста не рухнула и всю стену от объедков отмывать пришлось!
— А ты хорошего найди, — не сдавался Сива, — чтоб пел, а не блеял, как козел, которого бабка сослепу за козу приняла.
— Хорошо он пел, это вы, пьянчуги, ничего в искусстве не понимаете! — обиделся хозяин. — А что двоих стошнило — так не надо было пиво с вином мешать!
— От искусства людям лучше должно становиться, а не хуже! — пристыжено буркнул наемник, которому в тот раз действительно было очень плохо.
Кормилец пренебрежительно отмахнулся и пошел собирать грязные тарелки, напоследок бросив:
— Тебе надо — ты и ищи! Хоть певуна, хоть игруна, хоть сказочника, только чтоб потом не жаловался.
— Вот завтра же и приведу! — запальчиво пообещал Сива.
— Давай-давай, — подстрекнула его служанка-зубоскалка, — а иначе самого плясать заставим!
— Да запросто!
Кормильня всколыхнулась смехом, запоминая его слова. Значит, следующим вечером здесь будет не пропихнуться: новость вмиг разнесется по скучающему поселку, и народ заявится поглазеть либо на лицедея, либо на Сивин позор.
Наемник презрительно фыркнул, встал и, коротко попрощавшись с Альком, отправился выполнять обещание.

* * *

Дым над соседской трубой стоял коромыслом — к непогоде. «Это можно было понять и по ветру, гнущему не только траву, но и куда более жесткие стебли лебеды у забора. Может, бурю несет, а может, простое похолодание, не помешало бы.
Рыска с обеда затеяла пироги, хотя настроение у нее было хорошее — а тесто положено злой бабе месить, чтоб отколотила его как следует. Но девушке хотелось побаловать Жара и задобрить Алька, который после супчика из бобровьей головы всякий раз с таким подозрением ворочал ложкой в миске, что Рыске становилось стыдно.
Начинки из подслащенной медом крапивы и вареной картошки с зеленым луком были уже готовы, девушка старалась подгадать как раз к ужину. Вот тесто вымесит, за несколько лучин оно подойдет (по такой жаре и пары должно хватить, если закваска хорошая), и можно лепить.
За окном радостно затявкал соседский щенок. Наверное, Жар с речки возвращается, подумала прикованная к квашне Рыска. Для Алька рано еще, а тетки Ксюты до завтрашнего обеда не будет, уехала к племяшке на свадьбу и там заночует.
— Здравствуй, Рысонька!
Девушка вздрогнула от неожиданности, подняла голову. На пороге стоял улыбающийся до ушей Сива. В непривычно белой рубашке, с расчесанной бородой, даже волосы водой прилизал.
— Здравствуйте, — озадаченно откликнулась девушка, поспешив добавить: — Только Альк сегодня в кормильне, а Жар купаться ушел, и он потом тоже на вечернюю службу!
— А я и не к ним сегодня. — Наемник словно бы даже обрадовался, подошел поближе и вытащил что-то из-за пазухи. — Вот, подарочек тебе принес.
Девушка растерянно уставилась на здоровенный пряник в виде сердца, по которому пропечатались поджаристые цветочки.
— Спасибо… на стол положите, а то у меня руки грязные.
Сива потянулся через Рыскино плечо и старательно пристроил пряник торчмя возле горшка, чтобы девушке хорошо видно было.
Удрать под предлогом «хозяйка за козами приглядывать велела» не получалось: руки намертво увязли в тесте, еще слишком жидком, чтобы отлипать, но уже и быстренько не оботрешь. Сива, не спеша отходить, как-то подозрительно громко дышал за спиной.
Рыска тихо запаниковала и принялась за тесто с такой силой, что оно зачпокало. Наедине с Сивой она еще ни разу не оставалась, Альк хоть в виде крысы, но был рядом, неслышно подсказывая ехидности, отчего девушка чувствовала себя куда увереннее.
— Ой!
— Нишего, — пробормотал наемник, держась за случайно подбитую ее плечом челюсть. — Шам виноват.
— Надо что-нибудь холодненькое приложить, — сердобольно посоветовала Рыска. — Да вон хотя бы крышку от горшка!
Сива, хвала Хольге, наконец отодвинулся, уселся на лавку и послушно взял крышку, почему-то положив ее на колени, а не прижав к подбородку.
— Булочки будешь печь?
— Пирожки, — пискнула Рыска.
— Ох, до чего ж я пироги люблю! Особенно с… — наемник вытянул шею, заглядывая в стоящую на ларе миску, — картошкой.
— Я вам завтра с Альком передам, — щедро пообещала девушка, но наемник почему-то не обрадовался, а, напротив, грустно посетовал:
— Завтра уже не то. Вот когда они с пылу-жару, чтоб корочка еще хрустела…
— Тогда попозже подходите, лучины через четыре. — Рыска по-прежнему не понимала, к чему он клонит.
— Хозяйки мне в доме не хватает, — доверительно пожаловался Сива. — Чтоб все пирожки сразу и мои были! А?
Рыска неуверенно хихикнула:
— Ну пирожки-то печь любая девушка умеет.
— Так ведь я не любую хочу, — голос у наемника стал вкрадчивый, бархатистый, — а любую: чтоб глаза будто звезды, губки малинками, косы до пояса… Вот как у тебя.
Рыска отчаянно посмотрела в окно, но улица была пуста, а щенок лежал под забором, скучающе вывалив язык.
Не дождавшись ответа, Сива поднялся и легонько, едва касаясь костяшками пальцев, погладил девушку по плечу. Та вся сжалась, зажмурилась, прикусила губу, как под занесенной плетью.
— Ладно, — неожиданно заторопился наемник, отдергивая Руку, — пойду я, пожалуй. Ты… это, извини, если помешал.
— Ничего-ничего, — с тщетно скрываемым облегчением зачастила Рыска. — Заходите еще!
— Ага. — Сива осторожно притворил за собой дверь. Девушка выдохнула и провела ладонью по лбу, не замечая, что за ней тянется белая мучная полоса. Вот наказание! А она-то думала, что все просто будет: выбрала хорошего человека, и вперед. Ну вот он, хороший. Почему же тогда так хочется броситься к двери и покрепче задвинуть засов?!
Глаза ему будто звезды, ишь ты! Глупости какие…
Девушка вытащила из квашни прекрасно вымешенное тесто, шлепнула увесистый ком на посыпанный мукой стол, для последней доводки. Все-таки правильно ее в веске дразнили: саврянское отродье. Не умеет она любить и, похоже, никогда не научится. Вон как Альк. Только использовать людей и умеет.
Тесто не выдержало сердитых Рыскиных рывков и разорвалось пополам. Левый получился кругленьким, будто Ринтар, правый вытянулся колбасой: точь-в-точь Саврия, залегшая вдоль морского побережья.
Девушка с досадой бросила оба куска в квашню: начинай месить сначала, если просто слепить, шов останется и при выпечке разойдется. Ткнула пару раз кулаком, вымещая досаду на себя и непрошеного ухажера. Куски слиплись, смялись, не поймешь уже, где «Ринтар», а где «Саврия».
Жар застал подружку обессилено нависшей над квашней.
— Чего там? — удивился он, заглядывая через ее плечо. — Тесто как тесто. А я думал, ты уже пироги в печь поставила…
— Сива приходил, — смущенно пожаловалась Рыска, поскорей возвращаясь к делу. — Отвлек.
— А чего хотел? — Вор заметил на столе пряник и гнусно захихикал. — О-о-о…
— И ничего не «о»! — вспылила подруга. — Мне, может, тоже не любой нужен!
— А какой? — заинтересовался Жар.
Рыска не ответила, продолжая яростно набрасываться на ни в чем не повинное тесто. Она уже и сама не знала.

* * *

Ветер усилился, добравшись уже до макушек деревьев. Но по-прежнему оставался теплым, как и дорожный песок. Альк шел босиком — за день ноги в башмаках устали, и, смешно сказать, саврянин снова натер пятки: огрубевшая за неделю кожа исчезла вместе с загаром.
В детстве Альк боялся темноты. Сейчас — просто не любил, как досадную помеху. Но другой дороги к дому не было, а нынешний ветер гасил свечки торговцев даже в дырчатых стаканах. Холмы словно лесным пожаром опалило: черные, с порослью дымков — если б они пахли гарью, а не жареным мясом, совсем неуютно стало бы.
Еще и ветки шумят так, что чужих шагов не услышишь, пока нож в спину не уткнется.
Опасности Альк не чувствовал, но это ни о чем не говорило.
В отношении хозяина «свечи» дар отказывал напрочь — если рядом не было Рыски. Оставалось только надеяться, что это действует в обе стороны, как и безумие. Но ведь как-то Райлез их нашел! Неужели наставник и ему «помогает»? В Пристани к заносчивому «дядюшкиному сыночку» относились с прохладцей, однако Альк успел убедиться, что личные симпатии для наставников ничего не значат. Они делали путниками не лучших учеников. И не худших. А верных.
Которые будут служить Пристани, как псы, в обмен на косточки власти. Остальные же — расходный материал. Те самые «косточки», без которых путник становится простым видуном, а там и безумцем.
Наивный идиот, ничем не лучше Рыски!
Альк прижал пальцы к вискам. Они не болели, нет, но мысли начали путаться, ускользать. Крыса беспокоилась. Ночь, хозяйкой которой она была, почему-то сделала ее совершенно беспомощной! Она бы видела, будь сама собой. Она бы чуяла. Она знала, как отделить нужные звуки от посторонних, — но ее упрямо отпихивали, как утопающего от мелководья.
И беспокойство в конце концов сменилось паникой. Крыса отчаянно рванулась — и вынырнула из черной непрозрачной воды в свежий, упоительно вкусный воздух.

* * *

Нищий бродяга неспешно поднимался на холм, помогая себя палкой. Лосиные Ямы — хорошее место, хлебное, особенно по ночам, когда не разобрать, кто там под тряпьем — скрюченный убогий, доживающий последние недели, или вполне еще крепкий, хоть и немолодой мужчина, терзаемый только ленью и страстью к выпивке. Подолгу засиживаться на одном месте он не любил: тут выклянчишь или стянешь, там прогуляешь, чтоб не узнали и не побили. Сегодня Ямы, завтра…
Темень теменью, но смутное копошение на дороге бродяга различил. Вначале решил, что это большая собака, а то и волчара из леса на промысел вышел, и боязливо выставил вперед палку. Однако «волк» внезапно привстал на «задние лапы», и нищий с оторопью понял, что это человек — мужчина, саврянин.
Бродяга попятился, и странный тип снова опустился на четвереньки — до того плавно и точно, будто ему не силы отказали, а так ходить и намерен: удобнее. Одет хорошо, на вескового дурачка не похож — разве что лучину назад свихнулся, не успел еще поистрепаться и щетиной зарасти. Глаза, правда, совершенно дурные: настороженные, звериные.
«Пьяный», — решил побирушка и начал хищно присматриваться, чем бы тут поживиться. Ага, вон и башмаки лежат! Бродяга подгреб их к себе концом палки, подцепил за связку и поднял. Хорошие, крепкие.
— Эй, мужик, ты далеко живешь? — на всякий случай окликнул нищий, легонько тыкая саврянина в бок палкой — вдруг кошель из-за пазухи вывалится? Если пьянчуга ответит, то можно его и поддержать, до дому довести, по пути без помех обшарив карманы. Вором бродяга не был, но полагал, что добрые дела должны вознаграждаться.
Однако в ответ на это «невинное» прикосновение саврянин взвился, как укушенный, и совершенно трезвым голосом вызверился:
— Чего тебе, урод?!
Нищий шмыгнул в личину безобидного убогого, как та крыса в нору.
— Пода-а-ай денежку, добрый человек! — загнусавил он, протягивая ладонь. — Я два дня не ел!
— Пошел к Сашию! — Альк дрожащими руками отряхнул пыльные колени. Как он на них очутился, саврянин совершенно не помнил. — Сначала брюхо втяни, а потом уж на жалость дави.
— Это я с голоду опух, — обиженно вякнул бродяга, но потом решил не искушать судьбу, потупился и ссутулился, прикидываясь кучей тряпья.
Саврянин и так больше не обращал на него внимания. Коснулся рукоятей мечей, убеждаясь, что они на месте, провел ладонью по разом взмокшему лбу и, слегка пошатываясь, побрел прочь. Человеческий голос спугнул крысу. Но они быстро ко всему привыкают…
Альк вспомнил, как оценивающе глядел на него наставник, и неожиданно понял, о чем он в тот момент думал.
Пристань отправила его в погоню не за бунтарем, нарушившим правила общины. Она не гневалась. Не беспокоилась, что Альк выдаст ее секреты, и уж тем более — не пылала священной местью. Все было куда проще — и страшнее.
Пристань послала его убить сумасшедшего. И если бы наставник решил, что Альк уже перешагнул черту, то выполнил бы приказ без жалости и колебаний. Из… сострадания.
Да, отставные путники тоже трогаются умом. Но они при том не воображают себя крысами, гибнет только их рассудок — а не другие люди.
И Райлезу совсем не обязательно шпионить за Альком, надеясь застать его врасплох, как раньше полагал саврянин. Достаточно затаиться поблизости — и ждать. Вопрос в том, кто продержится дольше.
Альк ускорил шаг, а там и перешел на бег.
Нищий поглядел ему вслед, покрутил пальцем у виска, сел на дорогу и принялся переобуваться.

* * *

К возвращению Алька Рыска уже успокоилась, злосчастный пряник был скормлен верному козлу, а пирога горой лежали на блюде, распустив дух не только на всю избу, но и на двор.
— Чего это ты такой встрепанный? — заметил Жар.
Альк присел на лавку, покосился на левую, наполовину распущенную косу и, не отвечая, взялся ее переплетать.
— А башмаки где?
Саврянин сначала машинально поджал босые ноги под стул, потом разозлился — больше на себя — и демонстративно их вытянул. Не везет ему с этой проклятой обувью, хоть ты тресни!
— Пропил.
— Питие без меры есть грех, Хольгой порицаемый, — язвительно сообщил Жар, измученный лучинным «постом» — Рыска любила, чтобы за стол все садились вместе, как на хуторе, и бдительно пресекала попытки друга снять пробу.
Белокосый мрачно поглядел на «мольца» и взял ближайший пирожок. Девушка расторопно наполнила кружки молоком, гордясь своей готовкой, — а жадно жующие гости лучшая похвала хозяйке!
Альку есть совершенно не хотелось, даже подташнивало, но он заставил себя откусить кусок. С утра ж не ел, не хватало еще силы растерять вдобавок к рассудку.
Смотреть на хлопочущую у стола девчонку оказалось неожиданно приятно, в доме было тепло, светло и уютно, крыса забилась в угол и затаилась, досаждая лишь воспоминаниями о недавнем кошмаре. Саврянин понемногу начал успокаиваться, Даже голод наконец ощутил и потянулся за вторым пирожком.
— Сиве завтра отнесешь парочку? — смущенно, чувствуя вину перед наемником, спросила Рыска.
— Боюсь, ему не до пирогов будет, — хмыкнул Альк, отхлебывая молоко.
— Почему?! — Рыске тут же стали мерещиться жуткие картины: отвергнутый ухажер напивается в тряпку, а то и лезет вешаться навроде того лекаря.
— Поспорил, что лицедея в кормильню приведет или сам народ веселить будет, — усмехнулся саврянин, окончательно придя в себя. — Но до ночи, насколько я знаю, никого не нашел.
— А ты?
— Что — я?
— Ты же так здорово на гитаре играешь! — искренне сказала девушка. — Взял бы ее завтра с собой…
— Еще чего, — отрезал белокосый.
— Он же твой друг!
Альк внимательно на нее поглядел, и Рыске сразу вспомнился подслушанный разговор: «Я больше не верю в дружбу». Девушка насупилась, смутилась.
Но подумал саврянин совсем другое.
— А ты сама ему помочь не хочешь? — вкрадчиво предложил он.
— Как? — не поняла Рыска. — Я и петь-то не очень, не то, что играть…
— Ему и сказочница сойдет.
— Ты что! — растерялась девушка. — Какая из меня сказочница? Я так… балуюсь.
— В Зайцеграде тебя это не смутило.
— Ну, там…
— И в обозе тоже.
— Да, но…
— А что, хорошая идея, — поддержал Жар. — Я сам с удовольствием приду, послушаю.
— Нет, я не могу… — Рыска осеклась, внезапно осознав: может. И очень-очень хочет!

ГЛАВА 18

Крысюк, напротив, охотно оседлает любую доступную крысиху, почти не тратя время на ухаживания.
Там же

Рыска с утра была сама не своя: все роняла, на все натыкалась и попеременно донимала Жара и Алька:
— А какую мне вначале рассказать — про медведя или про трех тсецов? А сколько их вообще надо? А страшные можно рассказывать или только веселые?
— Не волнуйся, — успокаивал ее друг, — у тебя все сказки хороши. Какая на душу ляжет, ту и расскажешь.
Саврянин молча закатывал глаза (сегодня на Рыску это не действовало, ей предстояло испытание похлеще), в конце концов цинично огрызнувшись:
— Ты лучше подумай, что тебе надеть. Чтоб и выглядела прилично, и немаркое.
— А немаркое почему? — удивилась девушка.
— Гнилая картошка лучше отстирается.
Рыска дрогнула, но послушно полезла перебирать свое добро. Его оказалось не так-то много: дорожная рубашка и штаны, простенькое домашнее платьице на смену тому, что на ней сейчас, полотняное, безо всякой вышивки, и, в самом низу ларя, свадебное платье, бережно отчищенное от грязи. Девушка к нему даже пояс на дощечках соткала, обережный, из белых, красных и черных ниток.
Рыска случайно кинула взгляд на Алька, увидела выражение его лица и поспешила спрятать платье на место. Хотя что он в ринтарских обычаях понимает, и вообще — она ж не за него замуж выходить будет! А жениху оно наверняка понравится. Вон Жар и то одобрил, хоть он и горожанин!
— Может, штаны и рубашку? — рискнула предположить она. Саврянин скривился:
— Только не эти.
— Почему?
— Тусклые. А менестрель должен с порога взгляд притягивать.
— Ты же только что говорил, что одежда немаркая быть должна? — запуталась девушка.
— Немаркое и ярким может быть, пестрым. Вон как юбки у цыганок.
— Но у меня ничего такого нет… — растерянно протянула Рыка. Она частенько заглядывалась на броские, крикливые наряды некоторых горожанок, представляя, как такие платья смотрелись бы на ней. Однако полагала — для них следует быть либо более знатной, либо менее приличной.
— Так пойди купи. — Девушка вначале опешила от такого простого решения, а потом обрадовалась, как ребенок:
— А можно?!
— Ох-х-х… — Альк выдал свой коронный уничижительный вздох, но опять-таки впустую.
Окрыленная Рыска запорхала по дому, как залетевшая в окно ласточка. Надо быстренько-быстренько тут разгрести и бежать на рынок, пока все получше и подешевле не разобрали! До вечера-то всего пятнадцать лучин осталось! Упал ухват, ларь сомкнул челюсти на крае абы как заброшенного в него платья, а натягивать башмаки девушка уселась прямо посреди кухни. Мужчины едва успевали шарахаться с Рыскиного пути.
— Хозяйских коз напоите и подоите! — крикнула девушка уже с порога. — А то я не успела! — И умчалась, не дожидаясь ответа.
Жар с Альком мрачно переглянулись.
— Ты умеешь доить коз? — с большим сомнением спросил саврянин.
Жар неопределенно пожал плечами:
— Коров когда-то пробовал.
— Пробовал или доил?
— Доить пробовал! Достал уже со своими шуточками.
— Ладно, тогда я напою, а ты подоишь.
— Почему это?!
— Потому что у тебя хоть какой опыт имеется.
— А что мешает тебе тоже им обзавестись?!
— Я доить не буду, — отрезал Альк. — Скажи спасибо, что хоть воды принесу.
— Рыска же нас обоих попросила!
— Но ты согласился, а я нет.
Жар понял, что лучше заткнуться, а то действительно и к колодцу самому идти придется.
Пасти коз во время своего отъезда хозяйка не требовала — ничего с ними не сделается, если день-другой в хлеву постоят. Целее будут. Сена им Рыска уже подкинула, веток с ближайшей ветлы наломала; налила б и воды, но в доме она закончилась.
Жар снял с полки подойник и, даже не удосужившись в него заглянуть, нехотя побрел к сараю.
Козы встретили парня настороженно. Обрадовался только козел, но для него у вора сегодня не было ни дела, ни пряника. Закрыв нижнюю створку двери, парень оттеснил в угол самую покладистую, старую козу, подсунул под нее подойник и наклонился, изучая место работы. Разница с коровами оказалась большей, чем Жар думал. Коза повернула голову и тоже поглядела парня — снисходительно, чуть ли не с жалостью.
— Но-но, — сердито прикрикнул на нее смущенный вор, — жуй давай свою жвачку! Сейчас… разберемся.
Коза честно попыталась выполнить приказ, но тут же поперхнулась, и морда у нее стала еще более озадаченная. Жар попробовал сменить тактику — перебирать пальцами, а не тянуть, и в подойник наконец брызнула первая хлипкая струйка.
— Ага! — возликовал вор и принялся за дело двумя руками. Коза его оптимизма не разделяла, но покорно терпела, время от времени вздрагивая и потрепыхивая хвостиком.
В хлеву потемнело — вернулся Альк и заглянул через створку, интересуясь доярскими успехами.
— Да у тебя же там таракан плавает! — возмутился он.
— Где?! Ох ты дрянь… — Жар попытался подцепить таракана пальцами, но тот проявил недюжинный талант ныряльщика.
— Выливай, — с гадливой гримасой велел Альк, — хоть бы глядел, куда доишь, дурак.
— А может, он с козы упал? — обиделся Жар больше на «дурака», чем на приказ.
— Скажи еще, что выдоился.
Вор досадливо выплеснул молоко в навоз. Подумаешь, один маленький тараканчик… Если бы незаметно выловил и выкинул, никому бы от этого молока не поплохело. Но мы же высокородные, мы же привередливые…
Подойник снова начал наполняться, медленно и печально. Альк поглядел-поглядел на это дело, заскучал и, приоткрыв створку, опорожнил ведро в корытце для воды. Животные кинулись пить, старая коза тоже заинтересованно подалась вперед и встала одним копытом в подойник — а под яростный вопль Жара и другим.
— Доил бы уж сразу на пол, — с ухмылкой посоветовал Альк.
— А какого Сашия ты им ведро показал?!
— Я думал, ты ее держишь.
— Чем?!
— Проповедью, — ехидно предположил саврянин.
Жар в третий раз принялся за работу, еле сдерживаясь, чтобы не запустить в него подойником.
Молоко в козе наконец кончилось — и неизвестно, кто ощутил от этого большее облечение. Старушка поспешила удрать за ясли с сеном, а вор нацелился на следующую жертву, молоденькую норовистую козочку. Увы, она материнского человеколюбия не унаследовала и для начала в притворном ужасе забилась задом в угол, а потом внезапно пошла на прорыв, устремив рога в самое чувствительное место мучителя. Жар успел выставить колено, но все равно взвыл от боли. Даже два раза: негодяйка оказалась такой костлявой, что, когда вор стукнул ее по хребту, в ладони хрустнуло. Догадавшись, что сейчас с ней сделают что-то очень плохое, козочка резко сменила тактику и замерла как вкопанная — на, мол, дои, в чем проблема-то? Жар замахнулся на нее еще раз, но решил пользоваться, пока дают, а ввалить заразе и потом можно. Потряхивая онемевшей рукой, вор кое-как принялся за дело, и вскоре козьи сосцы обвисли тряпочками — при полном вымени.
— Чего ты там копаешься? — снова заглянул в сарай Альк. — Мне уже в кормильню пора.
— Она молоко не отдает! — пропыхтел злющий, потный Жар, бесплодно горбатясь над подойником. Коза мстительно продолжала поджимать брюхо, не давая молоку оттекать вниз.
Белокосый неспешно, со вкусом вытащил из-за спины один клинок. Попробовал его остроту на ногте.
— Может, отрубить ей вымя и выжать?
Продолговатые козьи зрачки на миг стали круглыми, и в подойник упало несколько горошков из обильного их града. Жар взревел, как раненый медведь, вскочил и швырнул-таки подойником в саврянина. Альк отпрянул, одновременно захлопывая верхнюю створку, подойник отскочил от нее и упал козлу на голову, надевшись на рога, а ручкой зацепившись под бороду. Во тьме сарая началось столпотворение: ошеломленный козел тряс башкой, гремя рогами по подойнику и гулко в него блея, чем пугал мечущихся коз еще больше. Истоптанный и избоданный Жар наконец прорвался к двери и сдуру распахнул ее настежь. Козы, увидев свет в конце этой душегубки, дружно бросились к нему, чуть не сбив вора с ног. Сообразив, что за разбежавшуюся скотину Рыска его не похвалит, парень успел-таки ухватить последнюю беглянку за бока. Часть козы — по Жаровым ощущениями, большая — осталась у вора в руках, а меньшая вырвалась и, зияя проплешинами, вслед за стадом умчалась в незапертую калитку.
— Какого Сашия!!! — только и осталось возопить Жару.
— У меня руки ведрами были заняты, — огрызнулся Альк, держась на отшибе. — Нечего было хлев открывать.
— Нечего было железякой их пугать!
— Что ты с ними делал, я вообще молчу.
Жар скомкал два огромных клока пуха в войлочный снежок и бросил козам вслед.
— Надо их теперь ловить как-то, — мрачно сказал он.
— Сами к вечеру вернутся.
Почти сразу же с улицы донесся гневный женский вопль, перешедший в брань: Пошли вон от моей малины, паскуды! Уголек, ату их, ату!
Раздался заливистый собачий лай, заполошное мемеканье и удаляющийся топот.
— А сколько они за это время чужих огородов потравят?!
— Тогда лови, — разрешил Альк, неспешно направляясь к калитке.
— А ты?
— А я на работу пошел.
— Эй, так нечестно! Тут и твоя вина есть!
— Я как-нибудь смогу жить с ней дальше, — криво ухмыльнулся саврянин.
— Рыска расстроится, — припугнул Жар.
— А мне что с того? — Альк тем не менее рассеянно поглядел вслед козам. Они успели отбежать довольно далеко и сейчас теребили смородиновый куст, перевесившийся через плетень.
— Слушай, ну будь человеком! Я их в одиночку в жизни не загоню! — Вор забежал вперед и захлопнул калитку у Алька перед носом.
Саврянин посмотрел на него, как воробей на загородившего дорогу червяка, но неожиданно смягчился:
— Ладно, давай я здесь постою, а ты пробеги задворками и пугани их с другой стороны.
— Хорошо! — Жар умчался.
Альк распахнул калитку и вышел на середину улицы. Козы заметили его, на щепку насторожились, но потом продолжили ощипывать едва завязавшиеся ягоды. Хозяина, видно, не было Дома, потому что куст успел почти облысеть, когда вдалеке наконец показался запыхавшийся Жар.
— У-у-у, гадины рогатые! — зарычал он, раскидывая руки и слегка наклоняясь, чтобы произвести на коз наихудшее впечатление. — А ну кыш домой!
Козы попятились. Козел продолжал мусолить ветку до последнего, отскочив, когда Жар уже почти его коснулся. Бежать в сторону Алька, а потом в калитку стадо и не подумало.
— Ме-е-е? — поинтересовалась козочка-зачинщица у остальных.
— Бэ-э-э… — презрительно отозвалась ее мать. Мол, я на своем веку и не таких идиотов видала. Козы деловито рассредоточились во всю ширь улицы, не сводя с вора лукавых янтарных глаз и вразнобой помахивая хвостиками в ожидании его следующего хода.
Жар разочарованно выпрямился. Посмотрел на Алька: Ну, что дальше? И гут козы подло пошли на прорыв, обходя вора с обеих сторон. Жар метнулся туда, сюда, поймал еще клок шерсти и заорал козам вслед такое, что молоко у них должно было пропасть не меньше чем на неделю.
Альк оставил уже бессмысленный пост у калитки.
— Ну теперь я могу идти? — саркастически осведомился белокосый у вора. Козы опять-таки не ускакали за тридевять земель, а отбежали на четверть вешки и остановились, мародерствуя на цветочной грядке вдоль забора.
— Иди ты… — Жар был так нелюбезен, что даже указал саврянину самое подходящее, с его точки зрения, направление, а сам отправился догонять стадо. Альку все равно было в ту сторону, и он пошел наравне с вором.
Козы, увидев надвигающийся на них карательный отряд, отступили еще на пару дворов, а там уже и луг начался.
— Здесь мы их точно не поймаем, — с досадой сказал Жар. — Хоть бы в лес не ускакали…
Но козы вовсе были не дурами и прекрасно понимали, что в лесу их ждет быстрая и бесславная кончина. Поэтому с дорога они не сходили, то пощипывая обочины и подпуская преследователей на несколько шагов, то срываясь в бешеный скок.
— Надо сделать вид, будто мы за ними вовсе не гонимся, — шипел вор. — Пусть успокоятся, решат, что мы не опасны…
— Лично я и так… — Альк, не удержавшись от охотничьего соблазна, внезапно сделал рывок вперед и поймал козочку за рог. Та забилась и закричала, как ребенок. С другой стороны с ликующим воплем подскочил и вцепился Жар. Стадо растерянно остановилось, сообразив, что шутки кончились, но тут впереди на дороге показалась знакомая фигурка в светлом платьице.
Выбрав из двух зол меньшее, козы с истошным меканьем кинулись к Рыске, обступили, будто кучка потерявшихся и нашедшихся детей, и дрожащими голосами принялись ябедничать: Ме-е-ерзавцы! Извраще-е-енцы! Душе-е-егубы! Козел так и не сумел сбросить подойник с рогов, и его гулкие жалобы выходили особенно прочувственными.
Девушка непонимающе поглядела на коз, перевела взгляд на Алька с Жаром, и ее брови поднялись еще выше.
— А… э-э-э… мы тут с козочками погулять вышли, — нашелся вор, выпуская уже охрипшую жертву. — А то застоялись в хлеву, бедные. Верно, Альк?
Но саврянина рядом уже не было — он с непроницаемым лицом прошел мимо Рыски, делая вид, что вообще не замечает никаких коз и не слышит их обличительного блеянья.
Чем ближе Рыска подходила к кормильне, тем громче у нее колотилось сердце. А вдруг ее там действительно освищут и закидают всякой гнилью?! Да и вполне себе крепкой картошкой — тоже неприятно. В Зайцеграде слушатели хоть трезвые были, а лесорубы в обозе вообще от хуторских батраков не отличались: простые, добрые. Утренний кураж прошел, и девушка уже почти жалела, что согласилась. Но если бы отказалась, то, пожалуй, сейчас мучилась бы еще больше.
У крыльца Рыска остановилась, собираясь с духом (точнее, борясь с желанием развернуться и удрать), но дверь сама открылась ей навстречу, и на порог вышел Альк. На страже заведения он выглядел очень внушительно: высокий, суровый, с мечами и пристальным оценивающим взглядом (не знаешь, что опаснее!).
На рынке Рыска купила не юбку и не платье, а цветастую шаль-паутинку. Наброшенная на плечи, она действительно оживляла одежду и смотрелась… миленько. Как и ярко-красный бант на конце туго заплетенной косы.
Вместо того чтобы уступить девушке дорогу, Альк страдальчески поморщился:
— Снимай. — И тут же сам сдернул шаль с Рыскиных плеч.
— Что ты делаешь?! — Девушка попыталась ее удержать, но даже поймать не успела. Держа шаль за концы, саврянин перебросил ее через Рыскину голову и завязал на талии вместо пояса. Кое-как, не внатяжку и на боку.
— Криво же! — Девушка попыталась перетянуть ее узлом вперед и поправить, но Альк дал ей по рукам.
— Цыц. Теперь рубашка.
— С ней-то что… Ай!!!
Саврянин распустил узел на шнуровке ворота, еще и подергал ее, чтобы хорошенько расползлась, открыв ключицы и верх груди.
— А волосы… — Альк на миг задумался.
Рыска пискнула, когда саврянин по-свойски сцапал ее косу и принялся расплетать. Жесткие ловкие пальцы сновали между прядями, как челноки. После косы волосы были чуть волнистыми, жались друг к дружке. Альк небрежно растеребил их в закрывающий спину полог, а освободившуюся ленту повязал Рыске поперек лба, оставив концы свободно свисать вместе с волосами.
Все заняло не больше трех щепок.
— Теперь иди, — разрешил Альк.
Рыска посмотрелась в не просыхающую лужу и охнула:
— Что ты натворил?! Я две лучины собиралась, а теперь на пугало похожа!
— Давай проходи. — Саврянин развернул ее за плечи к двери и подпихнул коленом под зад. — Ждут уже.
Девушка влетела в кормильню, как пробка. Точнее, как краюшка хлеба в рыбный пруд. Народу в заведении собралось — тьма, хозяину даже светильники пришлось до срока зажечь — все окна заслонили.
— Э-э-э… здрасте. — Рыска слабо помахала рукой обернувшимся к двери, привлекая внимание и остальных. К огромному облегчению девушки, Жар с Сивой уже были тут. Одновременно вскочив с мест, они протолкались к Рыске, прикрыли ее с боков и проводили за стойку.
— Ага, вот и наша сказочница, — приветствовал девушку кормилец, насмешливо и слегка сочувственно. — Ну, добро пожаловать, девка. Чуть что — приседай.
Мужик отодвинулся на самый край, уступая девушке место. Стойка была достаточно высока и прочна, рядом выход на кухню и задний двор. Удобное местечко, хозяйскую предусмотрительность даже Жар оценил. Разгоряченный кружкой вина (да и вообще не страдавший от застенчивости), он оседлал стойку, как корову, и громким, хорошо поставленным голосом начал балагурить:
— Вниманию почтенной публики! Впервые в поселке и только для вас — великая путешественница и сказочница, Рыска-с-хутора! Странствовала по всем ринтарским городам, веселила людей тут и там! Выступала на помосте с самим Нетреплолом, заговорила так, что бежал с позором! Шутку скажет — народ ляжет, песню заведет — весь мир подпоет!
Рыска ошарашено уставилась на друга — голосок у нее был хоть и чистый, но слабенький, та же Фесся на раз перепевала; да и про мудреца Невралия вспоминать было жутко стыдно.
— Не робей, заказывай — страшилку, смешилку, былину, всякую напраслину!
— …пиво бурливо, вино-ледянку, борщ со сметанкой, — басом добавил кормилец, вызвав дружный смех гостей.
Напряжение спало, Рыска тоже улыбнулась и уже спокойнее осмотрела толпу. Люди как люди, глазеют на нее чуть ли не с благоговением — ишь Жар расхвалил!
— А про любовь сказка будет? — застенчиво спросила девчушка лет четырнадцати. Две ее подружки-ровесницы захихикали, но поддержали умоляющим: Да-да-да! И чтоб с прекрасным тсаревичем!
— Про любовь? — Рыска на миг задумалась — и с упоением ощутила, как за спиной уже привычно разворачиваются невидимые крылья вдохновения, сейчас подхватит и понесет. На стуле стало неудобно и тесно, девушка подпрыгнула и боком села на стойку, лукаво склонив голову к плечу. — Так уж и быть, будет вам тсаревич! Только чтоб потом не жаловались…
Убедившись, что все идет как надо, кормилец отправился разливать пиво по кружкам — подсовывать его увлеченным гостям очень удобно, выпьют и спохватятся, только когда счет увидят. А после пива и закусить непременно захочется!
Рыска без помех добралась до середины сказки, когда Жар виновато подмигнул подруге и стал пробираться к выходу — до вечерней службы в молельне остались считанные щепки, как раз добежать. Девушка весело кивнула в ответ: ей уже было ничуточки не страшно, и, хотя ее россказни понравились не всем, внимательных слушателей оказалось больше, а разочарованные ушли или мирно ужинали за дальними столами.
Рыска рассеянно проводила друга взглядом, набрала побольше воздуха… и поперхнулась. Альк сидел на стуле у двери, перегородив проем упертой в косяк ногой, и смазливая служаночка, пристроившись сбоку, любовно переплетала белую разлохматившуюся косу. Саврянин довольно щурился, как кот, которого чешут за ухом. Жар, проходя мимо, отвесил какую-то шуточку, э лицу видать — скабрезную. Альк ухмыльнулся, убрал ногу и лениво пнул ею вора. Не достал (видно, не старался), но заставил скакнуть.
- Ну?! — нетерпеливо окликнул сказочницу пожилой, почтенный с виду мужчина, увлекшийся байкой чуть ли не больше девчушек, тоже слушавших с приоткрытыми ртами. — Чего замолчала?
Рыска заставила себя оторвать взгляд от этой гадкой (почему, интересно?!) сцены и продолжить рассказ. Вот только лес, по которому шла ее героиня, становился все гуще и мрачнее — даже волки, несмотря на полдень, завыли.
И что эта чернушка в Альке нашла?! Вон сколько ринтарских мужчин вокруг, а она в саврянина вцепилась. Он даже не красивый. И тощий.
Рыске на глаза попался пивной живот кого-то из слушателей. Потом еще один, побольше. Нет, но бывает же и золотая середина! Как у Сивы, например. Девушка покосилась на наемника. Тот сидел совсем рядом, неприкрыто любуясь Рыской. Вот, отличный же мужчина! Волосы темные, лицо круглое, глаза добрые, нос… нос, прямо сказать, грушей, уши оттопыренные, в вырезе рубашки шерсть курчавится. Обрадованный ее вниманием наемник широко заулыбался, показывая щербину на месте давно выбитого клыка.
…Нет, ну что она в нем нашла, а?!
Рыска закусила губу. Жаровы подружки ее почему-то совершенно не тревожили, даже забавляли, а то и сочувствие вызывали, если для них это было всерьез. А тут… Бедная девочка! — попыталась настроить себя на жалость Рыска. — Как будто не видит, что Альку от нее только одно надо!
Бедная уселась к саврянину на колени и взялась за другую косу. Альк чуть отклонился вбок, чтобы по-прежнему видеть сказочницу, но взгляд у него стал затуманенный, рассеянный. Девица перебирала пряди медленно, со вкусом, явно наслаждаясь занятием.
Конец у сказки получился мрачноватый — у Рыски на каждую байку их было несколько, смотря по настроению. Но слушателям понравилось.
— Жизненно! — одобрил Сива. — Нечего было с этим поцем связываться, сразу ж видела: чудище.
— Все равно жалко, — обиженно возразила одна из девчушек. — Что вы, мужики, в настоящей любви понимаете?!
— Ничего, — согласился наемник. — Мы больше по той, что детьми кончается, а не гробом.
Вокруг захохотали: мужиков в кормильне было в разы больше, и девчонка обиженно поджала губки.
— Неужто они так и сгинули? — с надеждой обратилась она к сказочнице. — Или Хольга все-таки сжалилась и чудо ниспослала?!
Рыска застенчиво и загадочно улыбнулась, предоставляя слушателям самим додумать ответ, какой кому больше понравится.
А может, и видит? А может, и получил уже, вот она так к нему и льнет?!
Девушка решительно развернулась так, чтобы взгляд при всем желании не мог упасть на дверь, и начала другую байку.
Последний гость наконец ушел, и кормилец, заперев дверь, принялся подсчитывать выручку. В заведении остались только свои да Сива, тоже почти свой, его можно не бояться.
Здесь Рыске монет не кидали, полагая, что достаточно платы за ужин, а хозяин сам поделится со сказочницей.
— На, бери, — не обманул тот, отделив несколько монет от солидной кучки. — Может, денька через три-четыре снова зайдешь?
Рыска охотно кивнула. Удивительно, но на этот раз она почти не устала — то есть, конечно, и горло болело, и ноги подкашивались, но голова была совершенно ясной, без той опустошенности, как в Зайцеграде. А вместо запоздалого стыда (Что я несла?!!) появилась гордость за хорошо сделанную работу.
— Да-а-а, из тебя знатный сказочник вышел бы, — с сожалением заметил Сива.
— Почему — бы? — растерялась Рыска. — Вам не понравилось?
— Очень понравилось, — поспешил заверить ее наемник. — Ради забавы оно самое то, но вот как ремесло… Лицедею же вечно с места на место переезжать приходится, чтобы надоесть не успел, полжизни в дороге, полжизни на подмостках. И какой муж позволит, чтоб на его жену другие мужики так глазели?
— А как они на меня глазеют? — не поняла девушка.
— Ну… — Наемник неопределенно покрутил кистью, не зная, как объяснить Рыске, что с точки зрения зрителей распущенные волосы и ворот — это очень хорошо, а правильные мужья требуют, чтобы эта красота была доступна им одним. Ограничился емким: — Оно тебе надо?
Рыска задумалась, настроение у нее слегка подпортилось.
Разве нельзя одновременно и хозяйство вести, и иногда в кормильнях выступать? Как будто с мужа убудет, если кто-то на нее посмотрит. Она ведь девушка честная и ничего больше никому не позволит! Вот ей, Рыске, совсем без разницы было бы, с кем там муж разговаривает или кто у него на коле… Тьфу! И вовсе она не об этом думает!
— Эй, а за гостями кто убирать будет? — гаркнул кормилец на служанку. — Расселась тут, лентяйка…
Смуглянка с огромной неохотой оставила тепленькое местечко. Альк потянулся, разминая затекшие мышцы.
— Проводить тебя? — равнодушно спросил он у Рыски.
— Могу и я проводить, — тут же предложил Сива.
Рыска замялась. Темноты она не боялась, да и какая тут темнота по сравнению с Сурковым хутором, окруженным лесами и болотами? Правда, крепкая мужская рука под локтем не помешала бы… да только от Алька этой руки не дождешься, а Сива, похоже, ею не ограничится, вон с какой надеждой смотрит, аж стыдно: будто Рыска ему пообещала чего-то и увиливает. Вот бы Жар догадался после службы в кормильню заскочить… Но он скорее всего решит, что подруга уже дома, и отправится прямиком туда.
Между Альком и Рыской прошла служанка с полным подносом грязной посуды, так вызывающе виляя попкой, что составленные друг в дружку миски опасно качались и позвякивали.
Пожалуй, с саврянином все-таки… безопаснее будет, вот!
— Проводи, — поспешно сказала ему Рыска, потупившись, чтобы не видеть по-детски огорченного лица Сивы.
Альк нехотя поднялся со стула. Служанка обернулась и одарила девушку злым, ревнивым взглядом. Рыска почувствовала его, не поднимая головы, и на душе почему-то стало очень приятно.

* * *

Руку Альк девушке действительно не предложил, но пошел рядом, подстраиваясь под Рыскин шаг, а не наоборот. Погода все-таки поменялась, стало свежо, почти холодно, хоть и без дождя. Ветер, не унимаясь, ворошил траву, будто разыскивая в ней потерянную монетку. На ощупь, ибо луна по большей части пряталась за рваными облаками. Кузнечики молчали, и неудивительно: оторвешь лапки от ветки — тут же сдует. Девушка затянула воротник, распутала узел шали и накинула ее на плечи.
— Здорово все прошло, правда?
— Угу. — Голос у саврянина был не слишком восторженный, но Рыскиного счастья хватало на двоих.
— Как ты думаешь, я им понравилась?
— Не думаю.
— Почему?!
— Буду я еще о всякой ерунде думать, — пояснил Альк. — Хватит того, что я ее весь вечер слушал.
— Никто тебя не заставлял, — обиделась девушка. Конечно, где ж тут слушать, когда такая краля на коленях елозит! — А та… ну, служанка… это твоя подружка, да? — Рыска заставила себя хихикнуть, чтобы интерес выглядел полегковесней.
— Не-а, — равнодушно отозвался саврянин. — Так, ухлестывает.
— Она же тебе косу плела!
— Ну хочешь, ты поплети. — Альк наклонил голову к ближайшему к девушке плечу.
— Не хочу! — Рыска даже руки за спину спрятала. А они, предательницы, так и зачесались попробовать! На вид волосы саврянина были жесткими, как крысиная шерсть, но раз не расплетаются без лент, значит, это обманчиво. У Рыски вон живо до середины расползаются…
— Тогда и не завидуй.
Девушка хотела возразить, что не завидует, но догадалась, что тогда Альк ответит: И не ври. Рыска незаметно вздохнула и сменила тему:
— Ты его больше не видел?
— Нет, — резко ответил саврянин, не уточняя, о ком она.
— И не искал?
— Путника? Не смеши.
— А если я помогу? — легкомысленно предложила Рыска. — У него-то крысы нет, вдвоем мы его удачу пересилим!
Альк остановился, а когда девушка недоуменно подняла на него глаза, выразительно, по слогам произнес:
— И думать забудь.
— Почему?
— Потому что ты глупая неуклюжая девчонка, которой можно вышибить мозги одним ударом. Скажи спасибо, что Райлез пока не догадался, что нас связывает.
— А откуда ты знаешь, что не догадался?
— Ты ведь еще жива, — зловеще сказал саврянин, трогаясь с места.
— Думаешь, он захочет меня убить?! — Рыска, на миг опешив, догнала Алька и испуганно вцепилась ему в руку. Пальцы у саврянина оказались совершенно ледяные, будто в снегу держал.
— Нет, не захочет. Будет убивать и плакать, — съязвил белокосый, — но выбора у него нет: без тебя добраться до меня ему станет намного проще.
— Ты из-за этого и пошел меня провожать, да? — чуть разочарованно спросила Рыска. Ледышка в ее ладони быстро согрелась, стала почти горячей, и девушка, отчего-то смутившись, поспешила ее выпустить.
— Не только. — Про вчерашний срыв Альк ей не рассказал и не собирался. Сейчас они как раз подходили к тому месту, и саврянину становилось все больше не по себе, хоть он и понимал: злосчастный кусочек дороги тут ни при чем.
Рыска почувствовала, как Альк нащупал ее руку и сжал.
— Ты чего? — удивленно спросила она.
— Что? — бесстрастно уточнил саврянин.
— Э-э-э… — Девушке внезапно стало жарко под шалью. Не только, значит?! А тут темно, никто не увидит, никто не услышит… Рыска представила, какой формы может быть пряник от Алька, и окончательно вспотела. Ответить она так и не смогла, и с четверть вешки они быстро шли в тишине. Девушка пару раз пыталась незаметно высвободить руку, но саврянин лишь сильнее стискивал пальцы.
Приободрилась Рыска, только когда впереди показались светлячки окошек, — и одновременно Альк сам ее отпустил. Как ни странно, вместо облегчения это принесло легкую досаду.
— Интересно, Жар уже дома? — нарочито беспечно спросила девушка.
Ответить, что ему это неинтересно, саврянин не успел: кусты, мимо которых они как раз проходили, исторгли громкий, ни на что не похожий вопль. Рыска с визгом прижалась к боку спутника, рука Алька, опережая мысли, метнулась к рукояти клинка над плечом — и схватила пустоту. Забыл! Снял ножны в кормильце, чтобы сидеть не мешали, да так за стулом и оставил!
— У-а-ха-ха-а! — продолжала надрываться неведомая тварь, но переборщила.
— И ничего не смешно! — срывающимся голосом заорала Рыска. — Дурак ты!!!
Кусты, зловредно хихикая, раздвинулись, и показалась довольнющая морда Жара.
— А я зашел домой — вас нету, — сообщила она. — Дай, думаю, встречу!
— Я тебя щас так встречу… — пообещал осипший от ярости Альк, и Рыска вцепилась в него еще крепче — на сей раз чтобы удержать.
— Что, испугались? — еще больше развеселился вор, выходя на дорогу.
— Тебя — нет. — Саврянин взял себя в руки, хотя они зверски чесались закинуть Жара назад в кусты, да так, чтобы взвыл по-настоящему. Впрочем, злиться на вора было так же бессмысленно, как на придорожный дуб: если лбом в него врезался, то сам виноват. Ну да, Альк расслабился — пригрелся, заслушался, — но это не повод забывать оружие!
— Веди девку домой, — угрюмо велел саврянин, стряхивая Рыску, — а я вернусь в кормильню.
— Зачем?!
— Мечи заберу.
— Да ну, завтра уже! — попытался отговорить его Жар. — Ничего с ними за ночь не сделается.
— Главное, чтобы с нами не сделалось. — Альк решительно развернулся и пошел обратно.
Вор снова подленько захихикал ему в спину.
— Ну и рожи у вас были! — с наслаждением вспомнил он. — Будто у кошачьей парочки, на которую внезапно пес выскочил! Глаза по злату!
Рыска треснула его кулачком по груди:
— У меня до сих пор так сердце колотится, что, наверное, за вешку слышно!
— У белокосого, думаю, тоже. — Лицо у Жара было такое довольное, что его не устыдила бы и Хольга, явись она вдруг перед мольцом и укоризненно погрози ему пальцем. — Как твои сказочки?
— Хорошо, — рассеянно отмахнулась Рыска, с беспокойством глядя в поглотившую Алька тьму. — Он же теперь один и без оружия!
— И что?
— Вдруг на него путник нападет?!
— Который?
— Любой! — Девушка разнервничалась еще больше. Точно, их же двое, и наставнику этому тоже непонятно чего надо! Особенно если Альк продолжит с ним задираться.
— По дороге сюда ж не напал, — беспечно пожал плечами Жар.
— Тогда мы вдвоем были.
— Он и вчера один возвращался.
— И ты видел, какой вернулся?!
— Ладно, что ты предлагаешь? — предпочел спросить в лоб вор.
— Давай его догоним и проводим!
Жар драматично застонал. Белокосого он уже не видел, а учитывая размашистый шаг Алька, догнать его удастся в лучшем случае возле самой кормильни.
— Ну хоть обратно вместе пойдем! — настаивала девушка, дергая друга за рукав.
— Рысь, — вор вздохнул уже серьезно, — он по-любому однажды не вернется.
— И ты собираешься так просто это допустить?!
— А чем я ему могу помочь, если он сам не знает, что хочет и что делать?
— Знает, просто нам не говорит, — уверенно возразила Рыска.
— Ну вот когда скажет, тогда и буду помогать. А пока он просто по течению плывет, как… листик опавший, — съязвил Жар.
Девушка закусила губу. Друг был прав. Нет, Альк не сдался, это не про него! Но он словно подменил настоящую цель вымышленной, и жизнь в поселке убивала его так же верно, как роль свечи, только медленнее.
А Рыска, ослепленная сбывшейся мечтой, спокойно позволяла ему это делать.
— Ты как хочешь, а я за ним, — решительно сказала девушка.

* * *

В кормильне было темно и тихо, а когда Рыска с Жаром наконец выстучали из-за ворот хозяина, тот им не обрадовался.
— Альк? Да он уже с лучину как ушел! — возмутился мужик, отчаянно зевая.
— С лучину?! Мы ж лучину назад еще вместе были!
— Ну, может, со щепку, — уступил кормилец. — Только я снова заснуть успел, как вы барабаните!
— Он мечи забрал?
— Забрал, забрал. — Хозяин зевнул особенно раздраженно и захлопнул смотровое окошечко.
— Не понимаю, — удивленно сказала Рыска, поворачиваясь к Жару. — Дорога ж одна, мы не могли разминуться!
— Значит, еще куда-то пошел.
— Куда?!
— К Сиве, варенухи выпить. На речку — он же любит по ночам купаться, — начал перечислять Жар. — Молельня еще открыта.
— Вот уж куда Альк точно не пойдет!
— Почему, он заходит иногда, — огорошил подругу вор.
— Зачем?!
— С мольцом о чем-то говорит, потом монетку в чашу бросает и уходит. На статую Хольгину даже не смотрит! — ревниво заметил Жар.
— Наверное, о путнике расспрашивает, — решила Рыска. — В молельню же новости со всей округи стекаются. Пошли туда!
Вор почему-то поскучнел, но возражать не стал.
Идти пришлось недалеко, на соседнюю улицу. У порога молельни Рыска замялась. Хольге она исправно молилась и заветы ее соблюдала, как могла, но весковый молец отбил девушке всю охоту заходить в земную обитель Богини. Вдруг Хольга действительно не любит видунов? Лучше и ее не раздражать, и самой поберечься.
Жар, напротив, поднялся по ступенькам как к себе домой. Оттеснил Рыску и уверенно, но осторожно потянул за ручку двери. Та, предательница, все равно заскрипела, и молец, в благоговейном молчании стоявший напротив Хольгиной статуи, обернулся.
По рассказам друга Рыска почему-то вообразила, что Жар и здешний священнослужитель похожи как две капли воды, только один молодой жулик, а другой старый, такой же бойкий и хитроглазый. Но молец оказался щуплым, едва начавшим седеть мужчиной лет сорока, ростом, пожалуй, даже чуть ниже Рыски. Правой руки — точнее, ее кисти — у него действительно не было, однако длинный рукав рясы успешно это скрывал. К тому же под мышкой калека держал Хольгину книгу, большую, с золочеными уголками, и если бы Рыска не знала, куда смотреть, то вовсе не заметила бы его увечье.
— О, Жар! — обрадовался молец. — А я-то, грешным делом, решил, что ты домой удрал и мне самому пол мести придется.
— Что вы, — уныло ответил парень, надеявшийся, что священнослужитель занят каким-нибудь богомольцем. — Я только за сестренкой сбегал, она сегодня в кормильне выступала.
— Наслышан, наслышан, — улыбнулся девушке молец. — Знаменитая Рыска-с-Хутора, верно? — Голос у него был тихий и мягкий, взгляд прямой, ясный, и в другое время девушка, пожалуй, сразу прониклась бы к нему расположением. Но сейчас ей было не до того.
— Скажите, пожалуйста, к вам Альк недавно не заходил? — нетерпеливо спросила она.
— Нет, — с сожалением ответил молец, догадавшись, что для девушки его ответ очень важен. — Что-то случилось, милая? Я могу помочь?
Рыска сникла. Где живет Сива, она не знала, и дальше искать саврянина, похоже, было бесполезно.
— Я… Мы просто беспокоимся, — пробормотала она, отступая и опускаясь на лавочку у стены. Жар вытащил откуда-то растрескавшееся по краям корытце, вылил в него остатки воды из большой медной чаши перед статуей, обмакнул туда веник и пошел кропить пол, освящая и одновременно прибивая пыль.
Молец присел рядом с девушкой, бережно уложил книгу на колени. В молельне пахло людским потом, сладковатым чадом и немного — полевыми цветами, большой букет которых стоял в вазе как раз возле лавки. Половина светильничков перед статуей выгорела до дна, и прорех в одуванчиковом поле огоньков становилось все больше и больше. Одни угасали медленно, отчаянно цепляясь за остатки фитиля, другие, напротив, ярко вспыхивали, прежде чем исчезнуть. Дымки обвивали статую Хольги, как слетающиеся к настоящей Богине души.
— Любо-дорого поглядеть, верно? — как ни в чем не бывало заметил молец, кивая на Жара. — Старается. Уже под коврик почти не заметает, только под статую — ее-то не поднимешь, чтобы носом ткнуть.
Рыска несмело улыбнулась:
— Он вообще-то хороший. Просто… убирать не любит.
— Хороший, — согласился священнослужитель. — Шебутной только, еще ни разу его жизнь по-настоящему не припекала. — Молец перевел взгляд на отсутствующую руку.
— Некоторых и припечет — не поможет, — вырвалось у девушки.
— Читать в книге души человеческой может только Хольга, — с мягкой укоризной напомнил священнослужитель. — Нам же остается лишь гадать, что скрывается под обложкой. Верить. Надеяться. Беспокоиться. Иногда это куда важнее телесной помощи.
Жар открыл дверь и с размаху выплеснул содержимое корытца в канаву. В молельне резко потемнело — ворвавшийся в нее ветер пробил широкую черную просеку в огоньках.
— У тебя чего, глаза повылазили?! — заорал проходящий мимо мужчина, приподнимая обрызганную полу плаща и пытаясь рассмотреть ущерб.
— Это Хольгина благодать на тебя излилась, добрый человек, — смиренно ответил вор. — Возрадуйся и неделю не мойся.
Прохожий разглядел его рясу, смутился и поспешил дальше, не замечая, что молец осеняет его спину отнюдь не Хольгиным знаком.
— Жар! — неодобрительно окликнул настоящий священнослужитель, не видевший, что творит помощник, но успевший пролистать эту книжечку.
— Я лучше снаружи подожду, — пробормотала Рыска, вскакивая с лавки. — Душно тут.
И вдруг Альк мимо пройдет?
— Да поможет вам пресветлая Хольга. — Молец проводил девушку сочувственным взглядом и отправился совестить помощника.

* * *

Просто стоять на крыльце было зябко и тоскливо. Рыска сама не заметила, как спустилась по ступенькам и медленно пошла вдоль улицы. Ну куда, куда мог пропасть Альк?! А вдруг он в крысу превратился? Или с путником сражается? Или просто сидит на камне в чистом поле, невидяще глядя перед собой, как с ним часто бывает?
В такое позднее время была открыта не только молельня. Более того — некоторые заведения только по ночам и работали, и посетители слетались на три зеленоватых огонька над дверью, как мотыльки. На пороге дополнительной приманкой стояла девица в кружевной рубашке и короткой — до колена, вот срам-то! — юбке. Цыпочка покосилась на Рыску, но быстро поняла, что это не конкурентка и не клиентка, и презрительно отвернулась.
Рыска смутилась, спохватилась, что зашла уже слишком далеко, но зачем-то в последний раз окинула взглядом курятник… и оцепенела.
Окна на втором этаже были открыты, а в угловой комнате еще и занавески отдернуты. Тот, кто искал там утех, не боялся ни ревнивой жены, ни сплетен. Свет подвешенной к потолку лампы мягко переливался на серебристых косах, ручейками стекал по мышцам обнаженного торса.
На подоконник упал расшнурованный корсет. Освобожденные груди, полные и заостренные, как у козы, удобно легли в чашечки мужских ладоней. Альк ухмыльнулся, медленно пошевелил пальцами, что-то сказал. Девица рассмеялась — вульгарный, визгливый смех далеко разнесся по улице — и шутливо ударила его по руке. Мужчина в ответ толкнул ее в грудь растопыренной пятерней, опрокидывая на кровать, и тоже пропал из виду.
Рыска покачнулась, оперлась о стену. Ах вот, значит, что он тут забыл?! Они-то, дураки, бегают по всему поселку, ищут его, переживают, думают, что ему плохо… А ему, оказывается, очень даже хорошо! Ну и ладно! Ну и Саший с ним! Подумаешь! Какой-то паршивый саврянин! С самого начала же ясно было, что он собой представляет! Крыса, она крыса и есть! И вообще Рыске нет никакого дела, с кем он там развлекается! Хоть со служанкой! Хоть с потаскухой! Хоть с коровой!!!
Рыска шла по мостовой, не разбирая дороги, и рыдала в голос. Да так жалостливо, что засевший в подворотне грабитель устыдился и пропустил девушку мимо.

ГЛАВА 19

Решив уходить, крысиная стая делает это быстро и слаженно.
Там же

Девица под Альком извивалась, словно ее муравьи за пятки кусали. Помада размазалась, смешалась с белилами на щеках, и казалось, будто потаскухе расквасили губы. Но саврянин ее не бил. Пока.
— Кто? — повторил Альк, хорошенько тряхнув паршивку, чтобы та наконец осознала, с кем имеет дело. Нож, отшвырнутый саврянином вместе с подушкой, соблазнительно поблескивал на половице. И почему эти бабы свято уверены, что стоит им раздвинуть ноги — и мужчина забудет обо всем на свете? Лично Альк даже в такие моменты предпочитал знать, где находятся руки его подружки. И если одна без причины сползает с его спины…
— Кто тебя нанял?
Потаскуха обмякла, но синие глаза продолжали бешено сверкать.
— Никто! — заверещала она. — Это на всякий случай лежало! От извращенцев всяких!
— Это тоже — от извращенцев? — Альк подтянул ближе к лампе ее правое запястье, перевитое взбухшей от бесплодных усилий мышцей.
— Клиенты любят сильных девочек!
— Да-да-да-да, только ты что-то не то место тренировала. А здесь мясцо нарастает, если долго железяку крутить.
Девица снова попыталась вырваться, и тогда уж Альк без церемоний саданул ее локтем в солнечное сплетение.
— Всего пол сребра — и я твоя! — передразнил он, пользуясь паузой, пока цыпочка, вытаращив глаза, давится воздухом. — Потаскухи на этой улице берут не меньше трех, иначе свои же подружки рыльце подпортят. Вот мне и стало очень, очень любопытно, почему эта красотка так открыто подрывает торговлю? Да еще цепляется к босоногому наемнику, а не к идущему впереди купцу?
Девка наконец смогла завопить, но в курятнике это никого не удивило.
— И на помощь ты не зовешь, — довольно заключил Альк. — Потому что заплатила наседке не только за комнату, но и за молчание. Что бы тут ни происходило, она все равно не услышит. Только стражу с утра кликнет: ай-ай-ай, мою новую цыпочку какой-то негодяй зарезал! Зарезал, а? Или вначале ощипал и выпотрошил?
Теперь Альк удерживал ослабевшую девку одной рукой, а другой вытащил собственный нож, прилаженный ремешком к щиколотке.
Синеглазая больше не кричала. Только шумно выдохнула, когда из царапины под грудью выступила первая капля крови и поползла между ребрами.
— Ладно, — совсем другим, жестким и деловым тоном сказала девица. — Сдаюсь. Отпусти.
— Тараканиха?
— Да.
Альк разжал руки и отстранился. Девица, злобно бурча под нос, завернулась в простыню и, дотянувшись до ножа, спрятала его в складках ткани. Саврянин ей не мешал: заказ провален, наемная убийца это признала и сегодня покушаться на него уже не будет. Кодекс, чтоб его!
— Имени не знаю, — сразу предупредила она. — И описать тоже не смогу.
Альк кивнул. Подобные сделки заключались в темноте, причем таракан заходил в комнату после заказчика. Обоих знал только посредник, но его право на тайну охранялось общиной, и все спорные вопросы приходилось решать на ее внутреннем суде.
— Чего он хотел?
— Серебряную трубочку на цепочке, с бумажкой внутри. Если печать будет цела, то заплатит вдвое.
— И сколько же?
Девица на миг задумалась, потом пожала плечами и назвала.
— Негусто. — На самом деле заказчик не поскупился, но Альк ценил себя куда выше. Хотя за голову воришки хватило бы с лихвой.
— Я уже поняла, — поморщилась девица, трогая подсохшую кровь. — Но учти — он заключил контракт на три попытки. И пачкаться можно сколько угодно, лишь бы не на глазах.
— Предусмотрительный тип. Еще что-нибудь скажешь? Убийца досадливо передернула плечами:
— Голос обычный. Аванс обычный. Не скупился, но цены знал. Похоже, кто-то из знати, и уже не раз пользовался нашими услугами.
— Он описал именно меня?
— Нет, твоего чернявого дружка. Но я посчитала, что вначале надо избавиться от тебя, раз уж все позволено.
— Правильно посчитала. — Альк начал одеваться.
— Слушай, белокосый… — Красотка, отпустив край простыни, смущенно поскребла тюфяк коготками. — Раз уж заказ все равно утоп в нужнике… Ты вообще-то первый, кто сумел меня скрутить. Так, может, продолжим?
— Полсребра, — оскалился Альк. — И я твой.
— Крысий сын! — Девица с ненавистью швырнула в саврянина подушкой. Тот с ухмылкой отбил ее локтем и, развернувшись, вышел.
Краснолистные сливы, главная краса и гордость дворцового сада, уже отцвели, но и без них было на что полюбоваться: ринстанский розарий уступал только чуринским, откуда каждый год выписывались новые сорта. Да и тсарский садовник был не промах — вечно ворожил над кустами, что-то там подвязывал, прищеплял, отсаживал. Со смотровой площадки угловой башни клумбы сами казались огромными розами: белая, желтая, алая…
— Повторяю, — спокойно сказал тсаревич Шарес, — эта история с якобы отправленным мною в Саврию письмом — чистой воды выдумка.
— Но, ваше высочество, у вашего разговора с гонцом были свидетели. — Кастий мельком бросил взгляд на пальцы тсаревича. Так впились в ограду, что ногти наполовину побелели.
— Я люблю беседовать с простыми людьми. Как еще я могу узнать нужды своего народа?
— Однако сразу после этого он отправился в путь. Свидетель на самом деле был только один. И то — именно видел, а не слышал, иначе все обернулось бы совсем иначе.
— Значит, у него было какое-то поручение от моего отца.
— Нет.
— Значит, ему просто захотелось покататься, — тем же бесцветным голосом предположил его высочество.
— Вы дали ему записку для коровнюха с просьбой выделить лучшее животное.
— Я могу на нее взглянуть? — Шарес повернулся к Кастию, высокомерно протянул руку. Не дрожит, с одобрением отметил тот.
— Он не отдал ее, только показал.
— Вот мерзавец, подделал мою подпись. — Глаза тсаревича откровенно издевались над начальником тайной стражи. Но тому было не привыкать.
— И печать?
— Эти жулики такие умельцы.
— Странно слышать от вас столь нелестные высказывания о друге детства, — с укоризной заметил Кастий. — Если не ошибаюсь, вы до последнего времени изволили принимать его в своих покоях. Наедине.
— Что с того? Я и вас там принимал. Какая разница, с кем топить в вине скуку? А дети вырастают и становятся ублюдками, мерзавцами и сволочами, — мстительно повторил Шарес недавние слова его величества.
— Тем не менее гонец поехал в Саврию по вашему приказу. — Поединок взглядов продолжался. — И уже не в первый раз.
— Тогда почему я до сих пор не в вашем волшебном подвале?
— Простите?
— Где даже камни говорят, — пояснил тсаревич.
— Ну что вы, ваше высочество! — вежливо возмутился собеседник. — Как можно? Вы же не какой-то преступник…
— Мой отец так не считает.
— Возможно, если бы вы были с ним немного откровенней…
— То есть гонца вы не поймали? — презрительно перебил его тсаревич.
— Он мертв, — вздохнув, выдал тайну Кастий — чтобы поглядеть, как Шарес на миг прикроет глаза и словно невзначай прислонится спиной к колонне.
— Палач перестарался? — Голос у него остался неизменным.
— Несчастный случай. — Начальник стражи, в отличие от тсаревича, владел собой намного лучше — и глазом не моргнул. — Разбойники.
— Что, они явились к вам с повинной и этой небылицей? — позволил себе каплю злого ехидства Шарес — Или… за обещанной наградой?
— Мы их еще ищем.
— Ну вот когда найдете, тогда и приходите. — Тсаревич снова отвернулся к саду.
Щепку-другую Кастий деликатно понаблюдал вместе с ним за подстригающим куст садовником и позволил себе дружеский совет:
— На вашем месте я бы все-таки поговорил с его величеством начистоту.
— На моем месте, — спина его высочества оставалась прямой и непреклонной, — вы бы предпочли еще немного пожить. К тому же я ничего не знаю ни о каком письме. Это досужие выдумки ваших соглядатаев, так и можете передать моему отцу.
— Как скажете, ваше высочество, — смиренно согласился Кастий, не став убеждать тсаревича, что этот разговор останется между ними.
Спускаясь по винтовой лестнице, начальник тайной стражи беспечно насвистывал под нос: А у моей девчонки яблочки что надо, и это означало, что он раздосадован и одновременно доволен.
Что бы ни говорил старый тсарь, а у его никчемного отпрыска были клыки. Жаль только, что оскаливать их на своих он пока не научился — а для тсаря это очень важно. Медька цена тому властителю, что сам никак не может выйти из родительской власти. Слабовольный, трусливый? Нет. Кастий видел, как он управляется с оружием. Как судит. Как говорит с послами. Как отдает приказы. Смута после его вотсарения на троне не начнется, и начальник стражи надеялся, что при должной дипломатии ему удастся достойно — и в удовольствие — послужить новому ринтарскому тсарю.
Но пока волчонок не бросил открытый вызов вожаку стаи, приходится подчиняться старому, пусть и изрядно одряхлевшему, почти потерявшему чутье волку.
Кастию почему-то казалось, что ждать осталось недолго.

* * *

— Где вы шляетесь?! — раздраженно встретил Альк Рыску с Жаром.
— Кто бы говорил! — возмутился вор и, повернувшись к подруге, насмешливо заметил: — Ну вот, а ты переживала!
Рыска угрюмо шмыгнула носом. Друг, две лучины искавший ее саму и тоже здорово перепугавшийся, распекал девушку всю дорогу, но так и не догадался, что глаза у нее зареваны вовсе не из-за пропажи саврянина. К счастью, за это время Рыска успела успокоиться и теперь сама изумлялась, что на нее нашло. Ну пошел какой-то белокосый по бабам. За деньги ж, а не с мечом к горлу. Законом не запрещается. Даже наоборот — прибыток стране, курятник же тоже налоги платит. Наверное, Рыска просто устала, да еще сказки эти про прекрасных тсаревичей, растравила душу на пустом месте… Жару девушка ничего не сказала: если уж сама понимает, что сваляла дурака, то друг точно подымет ее на смех. Пришлось стиснуть зубы и терпеть его утешения до самого дома.
Рыска с гордо поднятой головой прошла мимо Алька к ведру, попить водички, — и тут только заметила, что в доме творится что-то неладное. До разгрома в воровском жилище Жара ему было далеко, но виновник нынешнего беспорядка с вещами тоже не церемонился. Рыскина постель кучей валялась в углу, распахнутый ларь опустел, со стола исчезли ножи и ложки, да и мисок на полке поменьше стало.
Спросить, что тут произошло, девушка не успела.
— На. — Альк поднял с пола туго набитую котомку и сунул вору в руки. — Пошли коров забирать.
— Чего?!
— Тебя выследили.
С лица Жара мигом слетели и насмешливая ухмылка, и румянец.
— Откуда ты…
— Попытались начать с меня. Видать, решили, что мы одна банда.
Вор смачно выругался.
— И что?
— Засадил твари… локтем и расспросил. — Саврянин кратко пересказал разговор с девкой.
— Вот змеюка! — Жар преисполнился праведным гневом к мерзавке, которая вначале распалила мужика, а потом вынудила прерваться на самом интересном месте. — Почему ты ее отпустил?! — Парень, не теряя времени, пробежался по дому, собираясь пополнить котомку. Но Альк так добросовестно подошел к сборам, что даже тайничок под половицей оказался пуст. Проклятье, вор же при белокосом никогда туда не лазил!
— Пусть лучше на нас охотится эта тараканиха, чем незнакомый убийца. Но, думаю, она к нам больше не сунется. Трижды на одни грабли наступают только азартные юнцы, а эта — тертая лиса, знает, когда пора свильнуть с тропки. Она передаст заказ другому. Если я произвел на нее хорошее впечатление — то с небольшой задержкой.
— А ты произвел?
— За хорошее не ручаюсь. А ты чего застыла?!
— Но… это же наш дом! — растерянно пролепетала девушка. — Разве можно вот так просто его бросить?!
— Оставь хозяйке плату на столе и пару монет сверх. — Альк взял вторую котомку и ногой подпихнул к Рыске третью. — Платье твое кошмарное я положил, не бойся.
Девушка продолжала потрясенно на него таращиться. Если бы дело было в платье! А как же огород, где она с разрешения хозяйки вскопала пару грядочек и посадила всякую зелень?! А кормильня, где Рыску так восторженно приняли? Опять — все сначала?!
— Я и один могу уйти, — отважно предложил вор.
— Если бы это помогло, я бы сам тебя за порог вышвырнул, — нетерпеливо пообещал Альк. — Ты вообще чем слушал? Меня собирались убить на всякий случай, а уж твою подружку в живых точно не оставят. И как соучастницу, и как свидетельницу.
— Что же в этом проклятом письме?! — Жар нашел-таки, что закинуть на свободное плечо — гитару. — Чего они никак от меня не отвяжутся?
— Если не перестанете тупить, то скоро сможете спросить прямо у них. Идем! — Альк решительно ступил за порог. Вор замешкался, поджидая подружку — и одновременно не оставляя ей выбора.
Рыска медленно подняла котомку — ох, тяжелая! — и привычно потянулась к светильнику, но саврянин осадил ее через распахнутое окошко:
— Пусть горит. Пусть думают, что мы еще вернемся. Девушка выпрямилась и послушно попятилась к двери, до последнего не отрывая взгляда от одинокого огонька. Вдруг и в самом деле вернутся?

* * *

Сарай стоял на опушке, уже наполовину проглоченный лесом. Для амбара — слишком маленький, для хлева слишком чистый, для дома — а где окошки? Только дверной проем зияет. Что здесь держали или хранили, понять так и не удалось. По запаху — трупы.
— Наверное, крыса где-то сдохла, — предположил Жар.
— Привередливые ночуют под деревом, — огрызнулся Альк, опуская сумку на глинобитный, но давно уже скрывшийся под слоем земли пол. По соломенной крыше шуршал дождик; понять впотьмах, насколько она надежна, не удавалось, но на головы пока не капало. И почему стоит нам пуститься в дорогу, как сразу портится погода? — уныло подумала Рыска. — Это Хольга на что-то намекает или Саший развлекается?
— Я ж о тебе забочусь! А вдруг у нее какая крысья болячка была? А вдруг ты заразишься и тоже околеешь? — Жар споткнулся обо что-то тяжелое и загудевшее. Наклонился, пощупал. — Котелок, что ли? О, да тут и дрова рядом лежат! У кого-нибудь кресало есть?
— В твоей котомке, сверху. Строгать щепу и разводить огонь на ощупь было тем еще удовольствием, но вор справился. Тяга в сарае оказалась хорошая — дыр в крыше все-таки хватало, и дым потянулся к ним. При свете удалось разглядеть голые, по углам затянутые паутиной стены, пепелище в двух шагах от того места, где костер пылал сейчас, да кучу еловых веток в углу. Альк на всякий случаи потыкал в нее ногой, и высохшие иглы зашуршали, осыпаясь.
Вор полез убирать кресало обратно в котомку, и лицо у него озадаченно вытянулось: белокосый не просто покидал туда все вещи, а сложил складочка к складочке.
— Ты б их еще погладил на дорожку!
— Так больше влезло, — бесстрастно отозвался саврянин.
Жару еще никогда не доводилось рассматривать аккуратность с подобной точки зрения. Порядок у него был только в рабочей сумке, от которой зависела жизнь, а не ее удобство. Хмыкнув, парень подобрал котелок — глубокий, с толстыми стенками, даже почти не ржавый.
— Целый! — радостно заметил вор, щелкнув ногтем по чугуну.
— Как мало дураку нужно для счастья. — Альк встряхнул покрывало, расстилая на полу.
— Может, в нем злые колдуньи зелья варят? — поежилась Рыска. — Собираются здесь в полнолуние…
— Ты за вечер не наболталась?
Девушка обиженно замолкла. Жар на всякий случай понюхал котелок, но тухлятиной пахло не оттуда.
— А чего мне, плакать, что ли? Если у тебя дурное настроение, то хоть остальным его не порть.
— У меня оно соответствующее, — процедил сквозь зубы саврянин, опускаясь на покрывало и протягивая руки к огню. — И если бы кое-кто не испортил кое-что другое, то оно было бы намного лучше.
Жар и сам уже стократно проклял халявную кружку пива, сведшую его с гонцом (грешить на свои шаловливые ручонки вор и не подумал). Сняв с шеи цепочку с трубочкой, парень выколупал пробку и в который раз принялся рассматривать смертоносную бумажку.
— Странно как-то, — задумчиво сказал он. — Если письмо ищут хорьки и в нем какой-то тсарский секрет, то они отдали бы приказ не убить меня, а схватить живьем и допросить — по чьему приказу крал, сумел ли прочесть, кому рассказал.
Альк тоже взял, поглядел:
— Тараканиха сказала, что за запечатанную трубочку ей заплатят вдвое. Но ее устроила бы и открытая, а ведь за три недели письмо могли сто раз прочитать и столько же копий наделать.
— Значит, заказчика интересует содержание письма, а не сохранность тайны? — закончил его мысль вор.
— Угу. Меня оно тоже очень интересует. — Саврянин посмотрел через бумажку на пламя, сосредоточенно прощупал ее кончиками пальцев. — Нет. Писали тонкой кисточкой, а не пером, вмятин не осталось. Надо искать тень.
— Чего? — Рыска непонимающе оглянулась на свою, длинную и изломанную.
— Вторую половинку чернил, которая сделает их видимыми, — пояснил Жар, наслышанный о таких штучках.
— И где ее берут?
— Покупают. — Но не успела девушка обрадоваться такому простому решению, как Альк мрачно добавил: — Только, боюсь, в обычной лавке нам нужный пузырек не продадут.
— Почему?
— Бумага гербовая. Трубочка серебряная. У отправителя, кем бы он ни был, вполне может быть личный, уникальный рецепт светотени — или, по меньшей мере, дорогой и редкий.
— А они разные бывают?
— У моего отца всегда штук десять на столе стояло, для переписок разного рода. И это только самые ходовые.
— А если пузырьки перепутаешь?
— Чернила расплывутся, и прочесть текст будет уже невозможно. Купцы и мелкие чиновники обычно самые дешевые светотени берут, чтоб только от простолюдинов защититься. А ключик к этому письму разве что у наместника или посла может быть, для сверхважных и тайных приказов. — Угрюмое выражение на лице Алька сменилось задумчивым, однако делиться мыслью со спутниками саврянин не стал. Просто перевесил трубочку на свою шею. Жар хотел возмутиться, но вместо этого позорно обрадовался. У Алька и письмо будет сохраннее, и сам письмоносец.
В сарай заглянула Милка, жалобно замычала.
— Иди-иди, нам самим тут места мало! — цыкнул на нее вор во весь рост вытягиваясь на покрывале.
Корова укоризненно тряхнула ушами и попятилась, как собака, чью будку с какой-то дури заняли хозяева, — но не гавкать же на них за это. Вор поворочался, покряхтел, обнаружив, что лежать на обоих боках и спине одинаково жестко, и внезапно со смешком спросил:
— Слышь, Альк, а та тараканиха хорошенькая была?
— Баба как баба, — равнодушно отозвался саврянин. — А что? Если тебя убьет уродина, будет обиднее?
— Нет, просто интересно — ты ее все-таки успел или как?
— Ты что, совсем сдурел? И не собирался.
— Ну и зря. — Вор сладко потянулся. — Вдруг бы…
— Доедем до города — возьми сребр и сам в курятник сходи. А то, вижу, тебя уже так припекло, что за козами гоняться начал.
— Ты ж сам недавно плакался, что полгода не был с женщиной, — чуть дрожащим (хоть бы Альк не догадался, что от радости!) голосом напомнила Рыска.
— И потратить весь запал на уличную потаскуху? — презрительно фыркнул белокосый. — Ну уж нет. Такое событие надо обставить с размахом: огромная ванна с подсоленной водой и розовыми лепестками, алые свечи, торипанское вино семилетней выдержки, изысканные закуски и прекрасная распутная девственница…
— Ты уж определись: или девственница, или распутная, — засмеялся Жар.
— Ничего, за ночь она успеет побыть и той и этой.
— Если честно, мне бы сейчас и просто ванны с вином хватило, — зевнул вор. — А девственница пусть с утра подходит.
— Согласен. — Альк тоже прикрыл ладонью рот. — Ладно, Рыска, свободна. До утра ты нам не понадобишься.
— Что?! — опешила та.
— Вообще-то я имел в виду готовку. Но твой вариант мне тоже нравится! — Белокосый выпятил живот и начал медленно, со вкусом распускать поясной ремень. Как Альк и ожидал, девушка немедленно покраснела, слов не нашла и поспешила удрать за Жара.
Саврянин, посмеиваясь, снял штаны, рубашку и завернулся в покрывало. Вор что-то там ворчал, но Альк уже не слушал: спать действительно хотелось так, что сейчас он заплатил бы те полсребра, лишь бы прекрасная девственница оставила его в покое.

ГЛАВА 20

Увидеть с утра живую крысу — к убыткам, дохлую — к удаче.
Там же

— Зачем он тебе? — не укладывалось в голове у Рыски.
— Как это зачем?! — Жар, в свою очередь, не понимал, как можно бросить в лесу такую добротную вещь. — Кашу на привалах варить будем. А доедем до города — кузнецу загоним.
— Он же чей-то!
— Был бы чей-то — в трухлявом сарае не валялся бы. — Вор тем не менее еще раз внимательно осмотрел котелок внутри и снаружи, опасаясь подвоха, как с коровами. Но все было чисто.
— Просто никому в голову не пришло, что на такую чушку кто-то польстится! Может, тут бродяги ночуют. Или рыбаки.
При дневном свете спутники обнаружили, что неподалеку раскинулось небольшое, но рыбное с виду озеро: по берегам камыши, над ними птицы кружат.
— Тогда бы они его в хворосте заныкали, — резонно возразил Жар, оборвав возражения подруги. Рыбаки не то что котелок — якорный камень на веревке так в плавнике схоронят, что сами потом лучину искать будут! — Я же тебя его тащить не заставляю, навьючу на корову.
— Ты еще булыжников в него насобирай, — поддержал девушку Альк. — Будем во врагов кидать или каменщику в городе продадим. Нужная вещь!
Жар насупился, но котелка не выпустил, привязал к седлу — хотя Болезнь тоже глядела на него с осуждением. Зато теперь было чему уравновешивать гитару.
За заозерным лесом, если сощуриться, виднелись какие-то шпили.
— Кругом объедем? — предположил вор. — В ближайших городах нас будут искать прежде всего.
— За день не найдут, — возразил саврянин таким тоном, словно хотел добавить: Наверное, но в последний миг передумал.
— Так у нас же вроде еды хватает, — удивилась Рыска, с утра пересмотревшая сумку. С продуктами Альк обошелся более сурово, чем с одеждой, запихал мягкие булочки и вареные яйца вперемешку с мешочками круп, так что на завтрак были лепешки с осколками скорлупы, зловеще хрустевшими на зубах.
— Если к собачьему хвосту привязали трещотку, то собаке надо думать, как от нее избавиться, а не как убежать подальше. Раз переждать грозу не удалось… — Альк вместо продолжения пнул корову в бока, направляя по дороге к городу.
— Ехать ей навстречу тоже не слишком-то умно, — проворчал Жар, но поехал следом. — И как мы будем избавляться от этой трещотки? Придумал уже?
— На месте додумаю. Главное, чтобы стражу у ворот насчет нас предупредить не успели.

* * *

Город был небольшим, тусклым и скучным, особенно после Лосиных Ям. Спутники въехали в него без помех, заплатив по две медьки с человека и по три с коровьей морды — на ремонт дорог. То ли путешественники сюда забредали редко, то ли карманы у стражников были дырявые, но мостовые, похоже, не чинили с закладки города. Неунывающие воробьи купались в наполненных дождем и грязью колдобинах; попадались и такие, что даже человеку не стыдно утонуть.
— М-да, — разочарованно сказал Жар. — Не Зайцеград.
— Зато гадить бесплатно можно. — По мнению Алька, отсутствие надушенного наместника перевешивало прочие недостатки городишки.
— Куда мы едем-то? — У Рыски настроение было еще хуже, чем у Жара. Сейчас бы она в охотку возилась в огородике или гуляла по рынку, здороваясь со знакомыми. Даже стирка, которую девушка не любила, по сравнению с бегством в никуда казалась невыразимо приятным и желанным занятием. Вот хозяйка, наверное, удивилась и обиделась, обнаружив, что жильцы внезапно съехали. Даже не попрощались. Рыска ей три сребра вместо двух оставила, и все равно стыдно было.
— На городскую площадь.
— Зачем?
— За новостями.
— А что ты хочешь узнать?
— Кто здесь самый главный и где он живет.
Ответ на второй вопрос нашелся сам собой: площадь, как и город, была мала и неказиста, и тень от замка накрывала ее почти целиком.
— Эй, любезный! — окликнул Жар пожилого гончара, торговавшего на углу расписной посудой; были и тарелки с изображением замка, и кувшины. — Чьи это хоромы?
— Господина Шарака Полтора Клинка, — неспешно ответил тот, вначале внимательно приценившись к всадникам взглядом.
— А это кто?
— О-о-о… — Судя по тону гончара, тот прикидывал, кем незнакомцы могут оному господину приходиться, то бишь ругать его или хвалить. Так и не решил и ограничился честным: — Господин Шарак — бывший тсарский военачальник, из старинного и знатного рода. Он же здешний наместник.
— Ну, — повернулся вор к саврянину, — доволен?
— Полтора Клинка, — задумчиво повторил тот. — Что-то я такое слышал… Да, доволен. И благородный, и главный. То, что
— Раньше тут его батюшка правил, — с гордостью добавил гончар. — А до него дед, этот замок уже сотню с лишним лет нашу землю оберегает! Хотите тарелочку?
— Нет, спасибо… — начала отнекиваться Рыска. Приставучие торговцы всегда ее смущали, вечно подлизываются-заливаются, а если откажешься, то в ответ и тогда вали отсюда, жлобыня, нечего за бесплатно глазеть! получить можно.
— Хочу, — неожиданно перебил ее Альк. — Вон ту, побольше.
— Моя любимая, — расцвел умелец. — Каждую башенку прорисовал, каждую лесенку, каждое окошко, даже бойницы все наперечет, вот поглядите!
— Надеюсь, ты найдешь силы расстаться с ней за разумную плату?
Гончар попытался торговаться, но проще было договориться с березой в лесу. Альк точно знал, сколько эта вещица стоит; за столько ее и получил.
Тарелка и впрямь была красивая, Рыска с такой есть пожалела бы, повесила бы на стену. По краю вилась надпись: Родовойзам окПолтораК линк а — крас аизащит аславн огогор одаПодзам ка. Промежутки между буквами зависели только от выступов рисунка — главный-то здесь он! К тому же большинство покупателей читать все равно не умело, а надпись выглядела внушительно.
— А, вспомнил, — сказал Альк, отъехав на несколько шагов. — Битва под Полутора Клинками. Закончилась отступлением саврянской рати.
— Ага! — восторжествовала Рыска.
— Потому что осадившее замок войско получило срочный приказ идти к Рыни на помощь левому крылу рати. Ринтарцы до сих пор считают это своим крупным военным успехом, несмотря на то что Рынь была сровнена с землей. — Саврянин с усмешкой поглядел на насупившуюся девушку и снисходительно добавил: — Тем не менее замок хорошо укреплен, имеет внутренние источники воды, предположительно — потайной ход и способен держать многодневную осаду.
— Ты что, все наши замки так зазубрил? — изумился Жар.
— Только стратегически важные. Держи. — Альк протянул вору тарелку.
— Мне-то она на кой?
— Ты же его грабить будешь.
— Что?!
— Ну ладно, вместе, — смягчил приговор саврянин. — Сам ты не поймешь, что надо брать. Но карта все равно нужнее тебе.
— Ты предлагаешь нам вдвоем сделать то, что не смогла вся ваша рать?! — Жар ошеломленно уставился на тарелку. Стены — их он прекрасно видел и вживую — были такими ровными, словно их отгладили, с откосом наружу. Тяжелый осадный крюк еще за край зацепится, с жутким дребезгом, а маленький воровской — вряд ли. Поверху бродили бдительного вида стражники, да и во внутреннем дворе, судя по картинке, их хватало.
— Не вся, а тысяча триста семьдесят человек, — педантично уточнил Альк, — Что, струсил?
— Я просто никогда замки не грабил, — с досадой возразил Жар. — Тут как-то по-другому действовать надо!
— Вот тебе прекрасный случай повысить свой уровень. Был домушником, станешь замчушником. Дружки зауважают.
— Ты на что его подбиваешь?! — возмутилась Рыска. — Он же поклялся не воровать!
— Это не воровство. Мы возьмем у наместника, — Альк в упор поглядел на девушку, — только один пузырек. Стоимостью пару златов. Не обеднеет.
— Даже брать не будем, — поддержал саврянина вор, в отличие от подруги сразу понявший, о чем идет речь. — Заметит. Возьмем с собой пустой и отольем в него пару ложек.
— А может, просто попросим продать? — наивно предложила Рыска. — Пара ложечек еще дешевле будет…
Мужчины переглянулись и обидно, сплоченно расхохотались.
— Ну да. Трое подозрительных незнакомцев просят у наместника продать им тень, которой он проявляет тайные тсарские распоряжения. Конечно же благородный господин Шарак с радостью согласится подзаработать!
Девушка обиженно насупилась. И почему бы Альку не объяснить это спокойно, без издевки?!
Жар снова углубился в изучение тарелки. Главную проблему, похоже, представляли именно внешние стены. Замок был идеально приспособлен для защиты от захватчиков — но не воров. Когда все спокойно и внутренние решетки подняты, есть и куда пролезть, и где спрятаться. Эх, еще бы внутренний план…
— Тут флажков нет, — внезапно заметил Жар.
Саврянин поднял глаза. На замковых шпилях действительно трепетали длинные остроконечные полотнища, разных и совершенно беспорядочно смешанных цветов.
Развернув корову, Альк снова подъехал к гончару. Народу на площади было на удивление мало, только оборванцы слонялись да торопливо служанки с корзинками пробегали.
— А флаги где? — ткнул пальцем в тарелку саврянин.
— Так их только вчера повесили и завтра снимут! — возмутился умелец.
— По какому поводу?
— Господин Шарак большой прием устраивает, — усевшись поудобнее, с охотой стал рассказывать гончар. Покупателей в ближайшую пару лучин все равно, похоже, не предвиделось, рано товар вынес — к вечеру-то наверняка повеселей станет. — Женку себе ищет. Приглашаются все девицы не ниже купеческого сословия и не старше двадцати лет, миловидной внешности.
— И когда этот бал начинается?
— Да поди, уже лучины через три-четыре съезжаться начнут. Сейчас-то все по домам сидят, прихорашиваются. С портнихами да причесухами за месяц вперед уговорились, сегодня свободную и за сто златов не найти, — ухмыльнулся гончар с видом человека, который считает подобные вещи блажью избалованных богатством девок. В лохани искупнулась, щеки-губы свеклой намазала — что еще для красы надо?!
— Ага. — Альк два раза подкинул на ладони монетку, а на третий позволил ей упасть в один из горшков. — Тогда последний вопрос: где тут у вас лавка готовой одежды?

* * *

— Ничего у нас не получится, — уныло сказала Рыска, держа в руках платье. Они купили самое простое и все равно — такое роскошное, что девушка боялась даже приложить его к себе.
— Ты уверена?! — встревожился Жар. Если видунья такое заявляет, пиши пропало!
— Нет, — поспешила успокоить его девушка. — Просто… мне страшно.
— Всем страшно, — покровительственно заметил вор. — Я, помнится, когда на первое дело шел, до того трясся, что на следующий день все жилы болели.
— Я про прием! — Девушка так и не рискнула померить платье, отложила на кровать.
— А чего с приемом?
— Ну… я же даже не купеческая дочка!
— Брось, — отмахнулся Жар. — На тебе это не написано.
— Но я не знаю, как себя вести!
— Держись рядом со мной, я буду подсказывать.
— А ты откуда знаешь?
— Ха, да я этих купеческих дочек… — Вор похабно ухмыльнулся. — Не бойся, короче. Главное — в замок пробраться. Или ты и вправду к Шараку в женки захотела?
— Нет!
— Тогда какая разница, что он о тебе подумает? Сурок вон тоже почти купец, а дочки у него — дуры дурами. Неужто ты хуже Диши или Маськи?
Дверь открылась, и вошел Альк. На нем серо-зеленый камзол смотрелся как родной, можно бы даже вышивку не желтыми нитями, а золотыми.
— Лови, — с порога сказал саврянин, взмахивая рукой. Рыска машинально сцапала нечто маленькое, темное и каплющее, но тут же с визгом выронила:
— Она же дохлая!!!
— Конечно, — подтвердил Альк, подходя и наклоняясь за крысиной тушкой. — Я ее из сточной канавы вытащил.
— Зачем она тебе?!
— Какой же путник без крысы?
— Но… она дохлая! — беспомощно повторила девушка.
— Предпочитаешь мучить живую? — И, не дожидаясь ответа, оптимистично продолжил: — Сейчас ты ее высушишь, расчешешь, завернешь, и будет как новенькая.
— Я?! Эту падаль?!
Альк оценивающе покрутил крысу за хвост:
— Обижаешь, она еще почти не пахнет.
— Зачем она тебе?!
— Затем, что приличную девицу должны сопровождать старшие родственники либо пара слуг. На худой конец — путник и духовник, но никак не просто двое мужчин. — Саврянин решительно сунул крысу Рыске в лицо, та затравленно попятилась.
— Давай ее мне, — примиряюще сказал Жар, которому все равно нечем было заняться: все необходимое он уже спрятал под рясой. — Рысь, переодевайся!
Девушка неохотно взялась за воротник рубашки и спохватилась:
— Отвернитесь!
— Ты все равно в одиночку его не наденешь, — отрезал Альк, поднимая платье. — Давай оголяйся.
— Ну хоть зажмурься!
— Чего я там не видел?
Время для споров было неподходящее, и Рыска, повернувшись к Альку спиной, обреченно стянула рубашку. Саврянин тут же нахлобучил на нее платье, одернул.
— Ой, оно с меня сваливается! — Девушка прижала руками сползающую с груди ткань.
— Не свалится. Сейчас корсет затянем… Выдохни!
Рыска выдохнула — точнее, рывок за концы шнура просто вытолкнул из нее воздух. Платье перестало спадать, но плечи все равно остались голыми.
— По-моему, оно мне большое, — нерешительно сказала девушка. — Вон ворот какой здоровенный…
— Это не ворот, а декольте, балда. Оно и должно таким быть.
— Каким?
— Чтобы все мужчины ждали, когда ж платье свалится. — Альк поправлял шнуровку, затягивая ее все сильнее, пока Рыске не показалось, что у нее сейчас хрустнут ребра. Но как раз в этот момент саврянин остановился. Скептически разворошил Рыскины волосы, приподнял одну из прядей, подержал и бросил.
— Можно и распущенными оставить, — неуверенно сказал Жар. — Под весчанку.
— Нет, так она будет слишком выделяться. — Альк ногой пододвинул к девушке стул. — Садись. Где твой гребень?
Саврянин, к изумлению спутников, выгреб из кармана целый ворох костяных шпилек, купленных в лавчонке неподалеку от канавы. Рыска испуганно заерзала, однако Альк хоть и обращался с ее волосами весьма вольготно, но нарочно не дергал и делал все очень быстро.
— Ишь как ладно у тебя выходит, — одобрительно сказал Жар, когда прическа была уже почти готова и девушке казалось, будто ей на голову надели высокую тяжелую шапку. — Будто у заправского цирюльника. Где наловчился?
— А, сестре вечно помогал на балы собираться, — нехотя проворчал белокосый сквозь последнюю зажатую в зубах шпильку.
— У нее чего, служанки не было? — удивилась Рыска.
— Почему, была… Обычная весковая девка, такая же неумеха, как ты, — внезапно вспылил саврянин, с размаху, как кинжал вгоняя шпильку в пук волос.
Девушка пискнула и втянула голову в плечи.
— Я гляжу, тебе это и самому нравится, — ухмыльнулся Жар, и до Рыски тоже дошла причина смущения и злости Алька. Как же, мужчина бабу обихаживает!
— Вставай, — велел саврянин, делая вид, что ничего особенного не произошло.
Девушка послушно поднялась, неестественно прямо держа спину, — но шапка даже не пошатнулась. Ощущение голой шеи было очень непривычным.
Альк осмотрел Рыску со всех сторон, даже на десяток шагов отошел, чтобы целиком охватить.
— Хороша, — довольно заключил он. — Прямо тсаревна.
— Чё, правда? — зарделась Рыска.
С лица саврянина мигом смело улыбку. Он страдальчески скривился:
— Уже нет. Какое чё? Ты кто — благородная дама или коровница из вески? Сморкнись еще в подол! На пол харкни!
Рыска виновато пялилась в пол. Она сама не понимала, почему в разговоре с Альком ее тянет огрублять речь и голос, подражая базарной торговке. Назло саврянину? Так ведь это еще больше убеждает его, что он имеет дело с полной дурой.
— Я… Извини, я больше не буду, — пролепетала она.
— Конечно, не будешь! Сейчас я скажу тебе несколько слов, и на время приема ты забудешь все остальные!
— Это такое путничье волшебство? — изумилась Рыска.
— Это такой приказ! Итак: да, нет, о-о-о! неужели? как интересно! фи! и хи-хи. Запомнила?
— Хи-хи? — недоверчиво переспросила девушка.
— Не гы-гы, а хи-хи! — Альк мастерски изобразил мелодичный, жеманный смешок дамы из высшего света. — Повтори.
— А давай лучше ты девицей на выданье будешь? — жалобно пошутила Рыска. — Вон как у тебя все хорошо получается…
— Не ерунди. И не трусь. Как там моя свеча?
— Вот. — Жар протянул саврянину скорбный сверток, из которого торчал хвост и самый кончик морды. Если не сильно присматриваться, то можно принять за спящую.
Альк невозмутимо подвесил крысу к поясу.
— Ну что, все готовы? Тогда пошли.
Когда наемная карета подъехала к замку, ей пришлось встать в хвост длинной очереди. На площади и простого люда было полно, собрались как на зрелище. Самые счастливые глазели из окон и с крыш, громко обмениваясь впечатлениями. Торговля у гончара шла намного бойче давешней.
— Там досмотр у ворот, — заметил Жар, чуть-чуть отодвигая занавеску на окошке.
— Конечно. Абы кого к наместнику в замок не пустят. Вдруг воры какие, — иронично предположил саврянин.
— А может, там только по приглашениям?
— Нет, я порасспрашивал. Любая девица может прийти. Он же женку ищет, а не жену, приданое и происхождение не особо важны, лишь бы смазливая была и пальцем в носу за столом не ковыряла. — Альк многозначительно покосился на Рыску. Та обиженно поджала губы. И вовсе она не ковыряет, Муха за такое по рукам била и быстро отучила!
— Тогда со всей округи небось съехались. — Вор внимательно разглядывал кареты. Некоторые аж сияли от позолоты, другие больше напоминали курятники на колесах. Две девицы в сопровождении пухлой суетливой тетушки вообще пришли пешком, но гордо задирали свои благородные обнищавшие носы.
Досмотр шел быстро, по две-три щепки на карету. Двое стражников заглядывали внутрь и под днище, задавали пару вопросов и пропускали. Впрочем, пару карет завернули — невесты оказались то ли недостаточно родовитыми, то ли недостаточно миловидными. Одна карета уехала молча, кучер другой долго и яростно спорил со стражей под доносившиеся изнутри рыдания.
— У тебя мечи, — встревожено напомнил Жар. — С оружием на прием не пустят.
— Я путник, мне можно.
— Все равно отберут.
— Ну и хорошо.
— Почему?
— Потому что без мечей я точно выглядел бы подозрительно. А так отдам, и все будут довольны. Хуже, что мы перчатки забыли купить…
Рыска виновато сцепила руки-предательницы. Кисти у нее были изящные, пальцы тонкие, но, конечно, на ладонях кожа не купеческая, загрубелая, а вокруг ногтей так до конца и не смылся черный ободок от копания в огороде.
— Ничего, вон у тех, — Жар кивнул на пеших девиц, — лапки вряд ли лучше.
— Потому они и в перчатках, — безжалостно срезал саврянин.
— Да ладно, кто ее там трогать будет? Только мы с тобой.
— Надеюсь.
Наконец настала их очередь.
— Госпожа Кариса Приболотная, — высокомерно сообщил Альк. — Дочь крупного скототорговца из Макополя.
Стражник внимательно поглядел на оцепеневшую, мучительно мечтавшую исчезнуть Рыску и уважительно кивнул: если у отца девушки хватило денег на такую охрану, то торговля у него шла хорошо.
— Мечи только позвольте, господин путник. Приказ господина Шарака. Не волнуйтесь, в замке ваша госпожа и так будет под надежной защитой.
Альк для виду поспорил и снял перевязи с ножнами.
Карета заехала во двор. Он был едва ли не больше площади, но уже наполовину заставлен экипажами. Стоило карете остановиться, как одетый в бордовое парнишка предупредительно распахнул дверцу и протянул даме руку, — однако первым выскочил Альк. Зыркнул на задрожавшего слугу и сам вывел Рыску. Очутившись на земле, девушка попыталась отнять ладонь, однако саврянин ловко перекинул ее на свой локоть.
— Иди рядом, — прошипел он. — Шаг мельче, подбородок выше. И рот закрой!!!
Рыска честно постаралась выполнить его приказ, но челюсть словно заклинило. Впереди остались еще одни ворота — внутренние, возле которых стоял пышно разряженный пожилой мужчина, поочередно приветствующий гостий.
— Это и есть господин Шарак?! — Девушке почудилось, что он раскусит обман с первого взгляда.
— Еще чего. У хозяина замка есть более важные дела, чем пол вечера торчать у порога. Это дворецкий.
— А о чем с ним надо говорить?
— Вспоминай.
— Что?!
Альк замолчал — до дворецкого осталось всего несколько шагов. По глазам оного было видно, что саврян он не любит, а путников побаивается, но широкая гостеприимная улыбка даже не поблекла.
— Добро пожаловать в замок Полтора Клинка! — Дворецкий склонился в почтительном полупоклоне. — Мой господин сердечно рад видеть вас на сегодняшнем приеме.
— Взаимно, — холодно ответил саврянин. От него иного и не ждали, пауза затянулась из-за Рыски. Девушка сглотнула, покосилась на Алька в поисках поддержки, не нашла ее и жалобно выдавила:
— Хи-хи.
Слова действительно оказались волшебными: дворецкий посторонился, давая им дорогу, и обратился к следующим гостям, с теми же фразами.
Прием был устроен на первом же этаже, в большом зале со сводчатым потолком и множеством отходящих в разные стороны галерей — будто внутри паука, подумалось Рыске. У каждого выхода стояло по стражнику в начищенных до блеска доспехах. Торжественные и неподвижные, как статуи, они тем не менее бдительно шарили взглядами по залу.
— Хм, — только и сказал Жар, идущий сразу за парочкой.
— А ты думал, все так просто будет? — шепотом же откликнулся саврянин.
— Думал, что будет хуже.
При виде висящих на стенах зеркал Рыска почувствовала себя маленькой-маленькой: у Сурковых дочерей было по зеркальцу размером с ладошку, в костяной оправе с ручкой. Но чтобы такие огромные… Это ж, наверное, целиком себя увидеть можно!
Девушка, не выпуская локтя Алька, подалась к ближайшему — и внезапно поняла, что уже видит, только не осознает. Это — она?! Из-за корсета живот прилип к хребту, а то и перетек в грудь, которая выпятилась куда дальше и выше обычного. Плечи расправились, голая шея казалась длинной и тонкой, а уж что Альк сотворил с Рыскиными волосами… как бы пчелы с ульем не перепутали.
Разглядев себя получше, девушка слегка успокоилась. Ненамного она и хуже этих благородных дам, а некоторых, пожалуй, и лучше. Белой крысой точно не кажется.
Народу в зале все прибывало. Одни, как и Рыска, растерянно осматривались, другие деловито, словно мыши на запах сыра, устремлялись к маленьким круглым столикам с угощениями. Блюда пустели почти мгновенно, но слуги неустанно подносили новые.
При взгляде на это изобилие Рыске почему-то жутко захотелось поковыряться в носу.
— О, закусочки! — обрадовался Жар, потирая ладони.
— Ты есть будешь?! — изумилась девушка.
— А чего? Нынче ж не пост. Смотри, смотри, там даже корзиночки с утиными мозгами! Пойду цапну парочку, пока не расхватали.
— Главное, не напейся, — хмуро предупредил Альк и взял с подсунутого слугой подноса высокий бокал с розовым вином.
— Обижаешь! — Вор устремился к столам, расчищая себе путь щедро раздаваемыми благословениями.
— Но разве мы… — непонимающе начала Рыска.
— Пусть вначале все войдет в колею. Стемнеет, гости освоятся, хозяева расслабятся.
— А что нам до этого делать?
— Развлекайся! — Саврянин иронично обвел зал бокалом. — Ешь, пей, сплетничай, заводи полезные знакомства. Попозже танцы будут.
— Я не умею танцевать, — смутилась Рыска. — А это обязательно?
— Нет. Но если пригласит сам хозяин, отказываться неприлично.
— Ой!
— Сомневаюсь, что он тоже это умеет. — Альк пригубил вино. — Кислятина. Мог бы хоть поначалу бочку приличного выкатить, жлоб.
Господин Шарак оказался немолодым, крупным и одышливым мужчиной. Он вышел к гостям в сопровождении путника (Альк недовольно, но без удивления прищурил желтые глаза), тоже пожилого и разъевшегося на хозяйских харчах, сказал складную, но совершенно пустопорожнюю речь, предложил чувствовать себя как дома и выразил надежду, что гости — а особенно прекрасные дамы! — останутся довольны приемом. О его цели Шарак не упомянул — все и так знали. Потом хозяин замка растворился в толпе, и веселье начало потихоньку набирать обороты. Выступил жонглер с горящими факелами, подали жареную поросятину на выпеченных из теста тарелочках. Рыска сжевала кусочек, едва почувствовав вкус, Альк даже не прикоснулся. Вино в его бокале тоже почти не убыло, саврянин держал его только для вида.
Потом начались танцы — и проблемы.
Девиц в зале, к счастью, было куда больше, чем мужчин, да и те старались не перебегать Шараку дорогу. Получив отказ, они безропотно переходили к другой девушке. Но тощий прыщавый юнец в черном с серебром камзоле оказался настойчив. И без того чванливый и избалованный, от вина он окончательно уверился в собственной неотразимости и пожелал во что бы то ни стало заполучить именно Рыску.
— Дама занята, — не выдержал Альк, видя, что сама она не отобьется.
— Кем? — искренне изумился юнец. Ну да, путник — так все равно ж слуга, быдло, не чета ему, красивому!
— Мной, — веско отрезал саврянин. На трезвого подействовало бы, но парень продолжал нарываться.
— Вы же не танцуете!
— Танцую, — процедил Альк, хватая Рыску за локоть и разворачивая спиной к нахалу, лицом к середине зала.
— Что ты делаешь?! — перепугалась девушка.
— Иначе он не отвяжется. Этот пьяный щенок уже готов на дуэль меня вызвать.
— Я же не умею!
— Я поведу.
— Куда?
— Куда поведу, туда и пойдешь. И улыбайся! А то он решит, что я тебя принуждаю.
— Ты и принуждаешь!
— Предпочитаешь танцевать с ним? — Саврянин кивнул на юнца, разочарованно потянувшегося за новым бокалом.
— Нет! — испугалась девушка. Не то чтобы ноги у нее пятками вперед росли, просто весковые пляски сильно отличались от этих, медленных и утонченных, когда не веселье выплескивают, а будто для картины позируют.
Альк отвел Рыску в самую неудобную (зато укромную) часть зала, поставил перед собой и с ходу потянул за руку, заставив шагнуть вперед. Вокруг уже танцевали, и на новую пару почти не обратили внимания.
— Два шага назад, шаг вбок, разворот… Руку не выпускай! — зловеще шипел саврянин, заставляя девушку чувствовать себя косолапым мишкой на веревке у цыгана. — Шаг вбок, два шага вперед…
Рыске казалось, что проклятая музыка никогда не кончится, — хотя танец был несложным, через несколько повторов девушка почти не сбивалась даже без подсказок. Но улыбнуться ей удалось, только когда пары остановились и господа стали благодарить дам за доставленное удовольствие. Альк тоже поцеловал Рыске руку — вернее, так выверено поднес ее к губам, что со стороны как будто коснулся, а на деле нет.
— Совсем ужасно было, да? — тоскливо спросила девушка.
— Сойдет. — Саврянин выпрямился, зорко огляделся. — Только в следующий раз держи руку расслабленнее. Так лучше партнера чувствуешь.
— А что, еще придется?!
— Надеюсь, нет.
Рыска озадачилась, не зная, то ли Альку так противно с ней танцевать, то ли он за нее, неумеху, радеет. Но уточнить не посмела.
На прежнее место они не вернулись, чтобы юнец снова не прицепился. Перебрались на другую сторону зала, к столикам, где их и нашел Жар.
— Идем, покажу кой-чего, — поманил он саврянина. — Не, Рыска пусть здесь постоит, мы быстро! Посоветоваться надо.
Судя по заговорщическому подмигиванию, советоваться вор собирался о том, что подруга не одобрила бы.
— Из-за колонны не выходи, — велел Альк, выпуская ее руку. — И надкуси что-нибудь.
— Зачем?
— Приглашать жующую даму неприлично.
Рыска осталась в одиночестве. Конечно, той жгучей паники, что при входе, она больше не испытывала, а после танца (чего она боялась больше всего) Плотинное озеро было ей если не по колено, то по пояс. Но все равно боязно.
Девушка посмотрела на столик с закусками. Гости уже расхватали самые изысканные, но Рыске и золотистые картофельные шарики на палочках были в новинку. Она осторожно взяла одну штучку, и тут за спиной словно упавшая колонна грохнула.
— О Божиня! Почему такая прекрасная девушка скучает в одиночестве?!
Рыска медленно обернулась, сжимая палочку с картошкой как волшебную. И перепугалась еще больше.
Господин Шарак был уже изрядно навеселе. Выполняя хозяйский долг, он обошел с бокалом половину зала, а со старыми друзьями приходилось пить до дна.
— Я вовсе не… — ошарашено начала девушка, но вовремя спохватилась: — Хи-хи!
Прежде чем Рыска успела опомниться, хозяин замка ухватил ее за руку и впечатался в нее губами куда ощутимее Алька. Еще и кончиками пальцев по ладони провел, ласково так.
Девушка приготовилась к позорной смерти, но Шарак внезапно просиял и воскликнул:
— Ага! Вы тоже любите верховую езду?
И сунул Рыске под нос собственную ладонь, жесткую и отшлифованную поводьями до блеска.
— О-о-о… — только и смогла выдавить девушка.
— Я угадал? — хвастливо потребовал подтверждения хозяин.
— Да, — соврала Рыска, привычно заливаясь румянцем. Господин Полтора Клинка был покорён. Такая миленькая и такая застенчивая! И крепенькая, как годовалая телка, — в отличие от его жены, которую на охоту даже в карете не затащишь. Похоже, без саврянской крови в родословной незнакомки не обошлось, но Шарак, заядлый коровник и охотник, любил помесок что у скота, что у женщин. Снова заиграла музыка.
— Позвольте вас пригласить? — Хозяин замка, не дожидаясь ответа, бросил недопитый бокал на столике и потянул Рыску в зал, не глядя, надкушенная там у нее картофелина или нет. По дороге девушка ее выронила, и миг спустя за спиной раздался изумленный возглас и грохот падения. Шарак оглянулся через плечо и небрежно кивнул ближайшему слуге: мол, помоги господину подняться, видать, оступился.
Танцевать с хозяином замка оказалось куда сложнее: он не только не помогал партнерше, но и всячески ее путал, постоянно наступая на ноги и извиняясь. Кабы не преподанный Альком урок, Рыска вообще провалилась бы с позором, а так ей удавалось хотя бы намечать нужные движения, пусть и невпопад. Шарак большего не требовал, списывая промахи девушки на свое неумение, а то и не замечая их: благородная беседа о коровьих статях поглотила его с головой.
— А какой масти ваша красавица?
Рыска судорожно перебрала в памяти разрешенный набор слов и решила рискнуть:
— Трехцветной.
— Потрясающе! — восхитился Шарак. — Вот и я считаю — к Сашию условности! В скаковом животном главное резвость, а не масть. У меня, помнится, тоже была коровка — с виду буренка буренкой, только простолюдину на ней пахать, но как она скакала! Как ветер! Зайца догоняла! Косулю!
— Неужели? — пискнула Рыска.
— Ха! — Господин Полтора Клинка в пятый раз наступил ей на ногу и в десятый извинился. — Да я на ней главный приз в Машанских скачках взял!
— Как интересно!
Шарак вообще забыл про танцы, остановился посреди зала, отнял руки и стал показывать ими размах рогов своей любимицы. Остальные пары вежливо их обтанцовывали.
— А как я на ней в атаку шел! Будто верхом на урагане! Налево саблей — хрясь! Направо — хрясь! — Пустое место вокруг него увеличилось вдвое. — А потом какая-то белокосая сволочь пикой… — Хозяин замка так расчувствовался, что вытащил из-за обшлага платок, изящно промокнул глаза, а потом трубно в него высморкался. — Простите. Надеюсь, я вас не слишком шокировал?
Девушка честно помотала головой. Что такое шокировал, она понятия не имела, но корову было жалко.
— Вы просто чудо! — растроганно объявил господин Шарак, обмахивая платком лицо, раскрасневшееся почище Рыскиного. — Что? Танец уже кончился? Как обидно. Но, надеюсь, вы подарите мне еще один, попозже?
— Хи-хи.
Пылко облобызав даме ручку, хозяин замка наконец выпустил ее из своих копыт, тьфу, пальцев и устремился к какому-то знакомому возле колонны. Рыска неверной походкой добрела до стола и, слабо понимая, что делает, взяла ближайший бокал и залпом отхлебнула половину. Закашлялась, зато вскоре полегчало.
В танцах как раз наступил перерыв. Рыска с удовольствием бы присела, но у стен стояло всего с дюжину стульев, и все они были заняты пожилыми дамами. Наверное, это нарочно сделано, чтобы прием не затягивался, подумала девушка. Как начнут гости без сил падать, так и до свидания.
Рыска снова потянулась за закуской — теперь ей действительно хотелось есть, кислое вино разбередило желудок — и снова не донесла ее до рта.
На освобожденную музыкантами площадку вышел и приветственно поднял руки знаменитый мудрец и путешественник Невралий. Для выступления в замке он приоделся в светло-серый плащ, прихватил высокий черный посох и напоминал старого доброго волшебника, готового за небольшую мзду сотворить чудо на радость людям.
Рыска торопливо отвела взгляд. Смотреть на мудреца, так ласково и безжалостно выпоровшего ее на глазах у всего города было неприятно. И хоть бы не узнал!!! Совсем отвернуться не получилось, очень уж девушке хотелось послушать, что Невралий рассказывать будет. Может, она и впрямь чему-нибудь дельному от него научится. У него все-таки опыта о-го-го как побольше!
Для начала мудрец прочитал пару стихов, складных и едких, но малопонятных. Ему вежливо похлопали — поэзия хоть и считалась благородным занятием, но на сытый желудок и усталые ноги ложилась плохо. Невралий быстро это просек и, заверив почтенную публику, что сейчас поведает ей удивительнейшую историю, которая исторгнет смех и слезы даже из самых черствых душ! сделал мальчишке-ученику знак тихонечко подыгрывать на флейте и начал творить.
Тут-то Рыска и допила вино, как воду.
Мудрец рассказывал ее сказку. Ну да, девочка стала мальчиком, волшебная летающая корова — обычной, только очень резвой, а веселое путешествие — занудным, с витиеватым поучением после каждого подвига. По мнению девушки, это только испортило байку. Если на пироге кучу завитушек из теста накрутить, то в печи они сухарями станут — пока до начинки доберешься, все зубы поломаешь!
Самое обидное, что гости слушали сказочника с большим интересом.
— Какое, однако, богатое воображение! — уважительно заметил пожилой купец слева от Рыски.
— Талант, — вздохнул его приятель. Свой отцовский долг они выполнили, дочерей на прием привели и теперь на пару наслаждались вином — то ли не обладая тонким вкусом Алька, то ли заглушив его парой-тройкой бокалов. Позабытые дочери гуляли по залу, не столько выискивая Шарака, сколько строя глазки братьям других девиц. — Старая выучка. Нынешние пустобрехи так не умеют, увы…
Рыска гневно уставилась на таланта, желая Невралию лишиться зубов по еще менее приятной причине. Мудрец, непрерывно обводящий взглядом слушателей, дабы каждый почувствовал себя причастным к таинству сказки, добрался до лица девушки… И, не прерывая рассказа, отечески улыбнулся ей и чуть заметно кивнул.
— Я же сказал тебе есть, а не пить! — возмутился Альк, незаметно подошедший сзади и заметивший пустой бокал в Рыскиной руке.
Девушка отмерла и заполошно вцепилась в локоть саврянина. Жар, вернувшийся вместе с Альком, изумленно на это уставился — обычно подруга повисала так только на нем.
— Он меня узнал!!!
Саврянин мельком глянул на мудреца. Верхняя губа белокосого дернулась, как у раздраженной собаки, но Альк сдержанно сказал:
— Саший с ним. Мы все равно уже уходим.
— Куда?
— Сейчас увидишь.
— А еще со мной господин Шарак танцевал! — Другой рукой Рыска вцепилась в Жара, как в домик заперлась.
— Мы видели, — буркнул белокосый, направляя девушку к стене и вдоль нее.
— И что?!
— Убогое зрелище.
— Я имею в виду и что нам теперь делать?!
— То, зачем мы пришли.
— Но он грозился, что потанцует со мной еще раз! Вдруг он будет меня искать?!
— И как же тебе удалось его очаровать? — приглушенно захихикал вор.
— Никак! — растерянно возразила Рыска. — Он сам очаровался, я просто поддакивала, как Альк научил. Да, нет, хи-хи…
— Неудивительно, что ты поразила его в самое сердце, — фыркнул и саврянин.
— Но ты же сказал, что все благородные дамы так себя ведут! Почему он именно ко мне прицепился?!
— Я сказал, что так ведут себя идеальные благородные дамы, — поправил Альк. — С точки зрения богатых толстых женихов не первой свежести.
— Но зачем им такие дуры?!
— Зато это воспитанные и образованные дуры, — нравоучительно сказал саврянин, чем распалил Рыску еще больше.
— Можно подумать, от этого с ними интереснее!
— Нет, но они меньше раздражают.
— А разве даме нельзя быть образованной и умной?
— Рядом с умной и самому надо быть на высоте. Что удается далеко не всем. Но ты без жениха не останешься, не переживай. — Альк и Жар одновременно остановились.
— Видишь вон ту галерею? — прошептал вор, склоняясь к уху подруги. — Я порасспрашивал — это самый короткий путь к покоям господина Шарака. Где скорее всего он и ведет секретную переписку.
Рыска видела. Но видела и стражника, нерушимой железной глыбой перегораживающего проем.
— Сейчас мы подойдем как можно ближе, — продолжал наставлять Жар, — будто вон к тому столику. А когда начнется суматоха и кот отвлечется, шмыгнем внутрь.
— А почему она должна начаться?
— Потому, — друг сделал скорбное лицо, — что лучшая из нас пожертвовала собой ради этого.
— Кто, я?! — перепугалась Рыска.
— Ты себе льстишь, — высокомерно ответил Альк, подпихивая замешкавшуюся девушку к галерее.
Стражник бдительно шевельнул бровью, но, когда господа и дама обступили столик, успокоился и снова уставился прямо перед собой.
— И тут они, — фыркнул Жар. На столе стояла глубокая серебряная миска, доверху наполненная густым соусом, из которого, как мачты затонувшего судна, торчали длинные белые палочки. Вор потянул за одну и выудил котлетку, скрученную из пяти видов мяса. — Попробуй.
Подруга осторожно, стараясь не обкапаться, укусила ее за бочок.
— Странная какая, — прожевав, удивленно сказала Рыска, привыкшая, что из мяса готовят сытную еду, а не лакомство. — Сладкая.
— Во-во, девушкам нравится.
Тем временем другая девушка у другого столика тоже изволила отведать закуску. Оттопырив мизинчик, она со старательно изображаемой неохотой потянула за палочку. У благородной-то дамы ничего не капало, ни на платье, ни на пол. Ей даже не было нужды глядеть, как она это делает, да и вкус орлиного гнездышка дочка ювелира прекрасно знала.
Но здешнему кухарю удалось-таки ее удивить.
Девица потрясенно вытаращила глаза, подняла руку повыше — и обнаружила, что на палочку вместо котлетки цинично насажена мерзкая, мятая, уже изрядно пованивающая даже сквозь соус крыса.
Оказывается, благородные дамы визжали ничуть не благозвучнее простолюдинок. Даже пронзительнее. Последним судорожным движением отбросив угощение, девица рухнула в обморок, впервые в жизни не проверив, есть ли кому ее ловить. Было, но без предупреждения никто не успел, зато потом сразу четверо лбами столкнулись.
Палочка с крысой несколько раз перевернулась в воздухе и шпилькой воткнулась в пышную прическу еще одной претендентки на левую руку господина Полтора Клинка. Вокруг закричали от ужаса и омерзения, дама с визгом затрясла головой, стряхнув крысу на пол, — и миг спустя тоже улеглась рядышком.
— Убили-и-и! — истошно крикнул кто-то от стены. Видеть, что в точности там происходит, паникер не мог, но стражники, и так нервно напрягшиеся от воплей, сорвались как стрелы с тетивы. Невралий прервался на полуслове и закрутил головой, пытаясь понять, что происходит. Для знатока шести видов оружия лицо у него слишком побледнело и вытянулось — видно, дабы ввести врага в заблуждение. В зале началась паника: кто поотважнее, проталкивались вперед, преодолевая напор более трусливых. Самые сметливые спасали дам, в спешке не выбирая мест, за которые их можно увести в безопасный уголок.
К счастью, недоразумение быстро прояснилось. Крысиных жертв привели в чувство, подняли, отряхнули и засыпали извинениями и утешениями. Одна, возмущенная до предела, потребовала немедленно отвезти ее домой, вторая избрала роль великомученицы и полулежала на спешно составленных в ложе стульях, наслаждаясь всеобщим вниманием и сочувствием.
Господин Шарак раздраженным взмахом руки отослал стражников обратно и распорядился поскорей сменить блюда. Поднял палочку с крысой, задумчиво повертел.
— Найду этого шутника — сделаю с ним то же самое, — емко пообещал он.

ГЛАВА 21

В каждой крысиной норе имеется великое множество входов и выходов.
Там же

В галерее было темно. Два факела на всю ее длину не в счет, особенно после стосвечных люстр. В стены слепыми щенками тыкалось эхо голосов из зала — а потом и веселой музыки. Прием продолжался.
Под музыку воры пошли быстрее — она глушила шаги. На углу под факелом Жар остановился, вытащил из-за пазухи тарелку.
— На ней ведь только замок снаружи, — удивленно прошептала Рыска.
— Окошки-то насквозь. Так, мимо трех квадратных со ставнями и семи бойниц мы уже прошли, сейчас нам направо, чтобы попасть в южную башню. — Тарелочка и впрямь оказалась бесценной, подробно расспрашивать слуг было слишком опасно. А так — у одного выведал, в какой башне, у другого — на каком этаже, третий проговорился, что на такой высоте это единственная комната с решетками на окнах.
Альк осторожно выглянул из-за угла:
— Никого. Поднимаемся.
Лестница, поначалу прямая, закрутилась винтом. Пришлось красться со ступеньки на ступеньку, выжидая перед каждым шагом, чтобы не столкнуться лоб в лоб с внезапно вынырнувшим из-за поворота слугой или охранником.
Рыска наступила на край подола, раздался треск.
— Приподними его! — шикнул саврянин.
Девушка, спохватившись, задрала платье выше колен. К такому длинному она не привыкла, хуторские кроили на полторы ладони короче, чтобы не цепляли росистую траву и не пачкались навозом.
На площадке Жар снова сверился с тарелкой.
— А почему нигде никого нет? — дрожащим голосом спросила Рыска, подозревая какой-то подвох.
— А кто тебе нужен? Стража двор и зал охраняет. Слуги на кухне суетятся. — Саврянин вел себя как-то странно. Уверен, расчетлив, спокоен…
Слишком уж спокоен, будто это давалось ему огромным напряжением воли. Лицо Алька на миг исказило судорогой, но белокосый двинул бровями, и Рыске начало казаться, что ей просто померещилось.
— А жена Шарака? В зале ее не было!
— Она в другой башне живет и до утра оттуда не выйдет, — ответил за саврянина Жар, наслушавшийся сплетен между гостями. — Больно приятно ей глядеть, как муженек себе молоденькую деваху выбирает! Так что не порть лопухи.
— Чего?!
— Не трусь, — поправился вор. — Нам туда.
В этом коридоре факелов вообще не было. Видно, господин Шарак рассудил, что другим обитателям замка ходить сюда незачем, а сам он и светильник взять может.
Рыска вздрогнула: Альк внезапно поймал ее ладонь и болезненно стиснул.
— Ты в порядке? — обеспокоенно шепнула девушка.
— Да. Темно просто. Не спеши. Впереди раздался мягкий негромкий удар.
— Что?!
— Тупик, — досадливо прошипел Жар, потирая лоб. — Значит, нам нужна вторая дверь по правой стороне.
— Сходить за факелом? — предложил Альк.
— Не надо. Щас нащупаю. Во, вроде оно. — Друг легонько потянул за ручку. В косяке неподкупно брякнуло железо о железо. — Заперто.
Рыска разочарованно выдохнула, но миг спустя внизу что-то тускленько, голубовато засветилось, слабо очертив профиль сидящего на корточках вора.
— Ой, что это?
— Стружка болотного корня. — Жар веревочкой прикрепил стеклянный пузырек к ручке чуть повыше замочной скважины. — Эх, подвыдохся уже… Его лучше бы перед самым выходом крошить. Ладно, справлюсь. — Следующим парень вытащил из-под рясы кольцо с отмычками.
— Откуда они у тебя? — Девушка помнила, что богатый Жаров набор отобрали в зайцеградской тюрьме. Этот был поменьше, но тоже впечатлял.
— А, приходил к нам один вор каяться. — Парень, не отрывая взгляда от скважины, пробежался пальцами по связке. — Молец его пожурил и велел торжественно отмычки в крапиву выкинуть.
— То-то ты потом весь вечер чесался, — припомнил Альк.
— Зачем же добру пропадать?
— Хозяйственный ты наш, — ухмыльнулся саврянин.
— А то! — Жар наконец остановился на длинном тонком щупике с крючком и осторожно ввел его в скважину.
Рыска впервые видела друга так упоенно работающим. Он глядел в замочную скважину, как влюбленный в окошко своей избранницы, пытаясь и так и эдак уломать ее на прогулку под луной — упаси Божиня, без шума и насилия, только терпением и лаской! Да-а-а, это вам не заборы чинить…
Когда штук десять отмычек было перепробовано, а Жар, сладострастно высунув кончик языка, орудовал внутри одиннадцатой, в замке наконец щелкнуло, и вор поспешил потянуть ручку на себя.
— Готово! — с торжеством объявил он и первым скользнул внутрь.
В комнате было куда светлее — хозяин покоев полагался на частую решетку, оставив ставни открытыми: лето, душно. Луна смотрела прямо в окно, отражаясь в стеклянных глазах чучел — оленьи, лосиные, медвежьи, волчьи головы скалились на гостей со стен, как голодные беспокойники. Лисья вообще напомнила Рыске ту, бешеную. Возле стола стоял целый кабан, с двумя пролысинами на хребте, — очевидно, Шарак любил класть на него ноги.
Изнутри на двери обнаружился засов, который Жар тут же задвинул, и воры почувствовали себя куда увереннее.
— Вот сволочь, — хриплым от гнева шепотом сказал Альк, глядя на боковую стену. — Он бы и сюда голову приколотил!
Рыска повернулась и охнула. У стены стояла кровать, застеленная шкурами поверх перин, а над ней крестом висели два меча, короткий и длинный, и саврянский шлем. С наушей которого спускались две длинные белоснежные косы.
— Думаешь, он…
— Нет, что ты! Мы их по весне, как олени рога, сбрасываем, — издевательски возразил саврянин.
— Альк… — сочувственно прошептала девушка, но тот уже взял себя в руки.
— Давайте искать тень. — Белокосый подошел к столу и стал один за другим выдвигать ящики. Все они оказались заполнены бумагами и безделушками вроде выточенных из кости фигурок животных, наконечников стрел — тоже, видать, памятно-трофейных, кусочков руды (наверное, господин наместник владел какой-то шахтой) и прочим хламом. На столе стояло несколько пузырьков, но на них Альк даже не глянул.
— Слишком короткие ящички-то, — тут же насторожился вор. — Вытащи-ка совсем, на пол!
Саврянин послушался и, присев на корточки, по локоть запустил руку в верхний проем и тут же что-то нащупал.
— Тяжелая, — заметил он, вытаскивая и ставя на стол большую квадратную шкатулку. Она тоже оказалась заперта, однако с этим замком Жар справился куда быстрее: чернила все-таки не такая драгоценность, чтобы прятать их от воров за семью засовами. Скорее чтобы слуги не лазили.
— Оно? — Жар вытащил один пузырек, взвесил в руке. Увесистый. На этикетке было что-то написано, но вряд ли Для проявления краденых писем.
— Угу. — Альк, бегло просматривая этикетки, выстроил пузырьки на столе двумя рядами. В каждом получилось по полторы дюжины. — Так, свет нам не нужен. Будем выбирать вот из этого, первого.
— Слушай, — недоверчиво сказал Жар, — если видун запросто может угадать нужные чернила, то какой в них смысл?
— Не запросто. У нас примерно один к семи.
— Альк!!! — возмущенно взвыл вор, и Рыске жутко захотелось к нему присоединиться. — Ты опять за свое? Делать абы что, лишь бы делать?!
— Это все-таки выше, чем один к восемнадцати, — и глазом не моргнул саврянин.
— А каковы шансы, что среди них вообще есть нужный?
— Ты правда хочешь это знать? Вор обреченно махнул рукой:
— Ладно, выбирай… ненормальный.
— Не я. — Альк отступил за Рыску, открывая ей вид на пузырьки. — Она.
— Что?! — Девушка испуганно повернулась к белокосому.
— А кто у нас путник?
— Ты!
— Я — свеча. — Саврянин развернул девушку обратно, стиснул за плечи. — Давай иди.

* * *

Музыканты играли, пары кружились, будто ничего не произошло. Закуски, правда, стали убывать куда медленнее — кто знает, из чего их там, на кухне, крутят? Некоторые подозревали, что это шуточка самого господина Полтора Клинка, решившего спьяну позабавиться над гостями — чего греха таить, многие из них заявились прежде всего на бесплатное угощение и развлечение, а замуж уже как получится.
Шарак продолжал расхаживать по залу, со смущенным видом выслушивая шуточки насчет своего кухаря (порой весьма едкие) и заверяя, что такое безобразие не повторится, но внимательный наблюдатель заметил бы, что вина он себе больше не подливает, а путник неотвязно маячит поблизости.
Прием близился к концу, и хозяин замка, подозвав жонглера и сказочника, щедро расплатился с обоими, хотя байку мудрец так и не досказал.
— Вы не предупредили, что у меня будет соперница, — словно в шутку упрекнул Невралий, с полупоклоном принимая деньги.
— Какая еще соперница? — не понял Шарак.
— Та милая черноволосая девушка с желто-зелеными глазами, — пояснил мудрец, поворачиваясь к столику, возле которого в последний раз ее видел, — но там уже стояли другие люди. — Сказочница. Которая зачем-то вырядилась в купеческое платье. У вас сегодня еще и спектакль будет, да?
— Нет, — насторожился хозяин. Путник подошел поближе. — Что значит — вырядилась?
— Так ведь она простолюдинка, — с ноткой жалости (Эх, такой самоцвет топорной огранкой испортили!) сообщил мудрец. — По крайней мере, когда мы пару недель назад с ней в Зайцеграде столкнулись, говор и повадки у нее были как из дремучей вески, горожане с одного этого веселились. Надо признать, бойкая девчушка и не без искры, но, увы, выше площадных баек ей не подняться.
— Она пришла на прием с моим коллегой, — припомнил замковый путник. — Я все хотел перекинуться с ним словечком, но парень словно нарочно держался на другом конце зала. Саврянин.
— Высокий, тощий и мрачный? Полноте! — добродушно рассмеялся Невралий. — Никакой он не путник. Бродяга, хам и пьянчуга, весь Зайцеград знает, как этот белокосый тамошнего наместника в кормильне отделал. Их, кажется, даже повесить за это хотели, но гляди ж ты — как-то выкрутились.
— Нет, он путник, — уверенно возразил замковый. — Или, по меньшей мере, обученный видун. Я почувствовал его дар, хотя было в нем что-то… странное. И крыса моя забеспокоилась.
— Крыса… — Шарак задумчиво поскреб подбородок, обмениваясь с путником понимающими взглядами. — Давай-ка разыщем этого саврянина и проверим, на месте ли его собственная свеча.
Мудрец глядел им вслед, продолжая светло и приветливо улыбаться. Только в глубине глаз злорадные искорки проскакивали.

* * *

Луна просвечивала пузырьки по-разному, одни ярче, другие слабее. То ли от налива зависело, то ли от самих чернил — стекло было слегка затемненным, не понять. Рыске вспомнилось, как она выбирала записки для Сурка. Но там была одна из двух-трех, а тут — полторы дюжины!
Девушка раз перебрала их взглядом, другой. Этот? Или вон тот? Пятый слева почему-то больше других нравится…
— Вот, — робко сказала она.
Альк взял у нее пузырек и… молча поставил обратно.
— Почему?!
— Ты не использовала дар.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Давай еще раз.
— Только быстрее, — прошипел Жар. Когда вор забирался в дом, в голове у него словно лучина зажигалась: пока горит, безопасно. И огонек только что перевалил за середину.
Как же их выбирать-то?! Рыска вспомнила, что рассказывал саврянин, и попыталась представить вместо первого пузырька кучку цветных горошин, но в ее воображении они принялись кататься по столу, перемешиваясь и только что не хихикая.
— Любую задачу можно решить несколькими путями, — чуть слышно шепнул-дыхнул Альк в самое ухо. — Не пытайся найти вероятность для каждого пузырька. Выбери ту, в которой ты сможешь прочесть письмо.
Рыска сглотнула, заталкивая внутрь очередной рвущийся с языка — и совершенно лишний вопрос. Учить и учиться было некогда. Только делать, уповая на ту крошку удачи, что Хольга припрятала в рукаве от назойливых всезнаек-путников. Для их же блага, иначе останется только сдаться и умереть.
Письмо. Желтоватый плотный листок, так и норовящий скрутиться обратно. Где-то внутри него, будто древоточцы под корой, прячутся буквы, которые уже погубили одну жизнь и незаметно подбираются к следующим. Надо как-то выковырнуть их оттуда, пока они не натворили новых бед, выманить наружу… В ушах зашумело, стол и чучела начали расплываться, и только пузырьки почему-то остались четкими-четкими, как пузатые бусины на нитке. Рыске показалось, что еще чуть-чуть — и она увидит буквы, сможет прочесть безо всяких теней. В углу листка блеснула золотинка, медленно поползла вверх, оставляя за собой линию…
Пальцы на ее плечах стиснулись.
— Альк! — спохватилась девушка и затрепыхалась, пытаясь высвободиться, но саврянин не позволил.
— Продолжай.
— Но… тебе же больно!
— Ничего, потерплю.
Рыска снова попыталась сосредоточиться на письме. Закрыла глаза — так было проще, хотя сердце все равно колотилось как бешеное. Это еще хуже, чем руку ему зашивать! Тогда девушка хоть знала, что делает, и лечила, а не калечила!
— Прислушивайся к себе, а не ко мне, дура. Нашла время сопли распускать.
От злого голоса саврянина Рыску чуть отпустило. Перед внутренним взором снова возникло письмо — такое осязаемое, что у девушки зачесались кончики пальцев. Еще чуть-чуть и из глубины бумаги начнут проступать буквы; вот, уже что-то виднеется, подсеченной рыбкой бьется на конце лески-дороги…
Рыска неосознанно вытянула вперед руку.
Дыхание за ее спиной стало еще тяжелее, с присвистом. Альк слишком хорошо понимал, что если закричит или даже застонет — заставить девчонку попробовать в третий раз не удастся.
Протянутая рука медленно двигалась над пузырьками, как ворот над перекрестком восемнадцати дорог.
А потом, резко потяжелев, упала.
Как только холодные стеклянные грани врезались в ладонь, наваждение исчезло. Разомкнулись и клещи на плечах.
— Молодец, — в нос прохрипел Альк, отступая назад. — Прячь, ворюга.
— Рысь! Да отпусти ж его наконец. — Жар еле выковырял пузырек из судорожно стиснутого кулачка. Девушка изумленно заморгала, уставилась на проплешину в ряду. Седьмой слева. Никогда бы не подумала. — Уходим?
— Погоди щепочку. — Саврянин вернулся к кровати, встал на нее одной ногой и принялся отцеплять мечи.
— Что ты делаешь?! — перепугалась Рыска.
— Компенсация за моральный ущерб, — злорадно прошипел Альк. — И возвращение украденных реликвий на историческую родину, если тебе так будет понятнее.
— Но мы же не собирались ничего брать! Наместник заметит!
— Плевать. И так уже слишком много ошибок допустили.
— Каких?!
— Хозяйское внимание привлекли. Мудрец нас узнал. Ковер закапали.
— Чего?
Рыска попыталась рассмотреть темноту под ногами, но тут белокосый вернулся, и девушка с ужасом заметила у него под носом черные усы.
— Ой, Альк…
— Мы это сделали. Остальное — неважно. — Саврянин протянул более длинный меч Жару. — Спрячь под рясу.
Сам Альк приподнял камзол сзади и засунул второй клинок вдоль хребта, острием вверх. Притянул рукоять поясом.
— Кончик у шеи торчит, — заметил вор.
Саврянин молча поднял воротник. Клинок лежал в желобке между мышцами прочно и удобно, как в ножнах, почти не сковывая движений. Только осанка у Алька стала еще прямее, чем у Рыски в корсете.
— Как меч проглотил, — хихикнул Жар.
— Идем. — Белокосый осторожно отодвинул засов. Девушке показалось, что он заколебался, прежде чем шагнуть в темноту, — но лишь на миг.
В коридоре по-прежнему было пусто и тихо, только умиротворяюще доносилась снизу музыка. На нее хотелось бежать, как из страшного дремучего леса к желтеющим вдали огонькам. Но кто знает — веска это, светящиеся гнилушки или волчьи глаза?
Когда воры спустились с лестницы и Рыске начало казаться, что самое страшное позади (трясти ее почему-то стало еще сильнее), Жар внезапно свернул не налево, а направо, пояснив:
— Будем выходить через кухню, сразу во двор.
— А там стражи нет?
— Скорей всего есть.
— Тогда какая разница? — не поняла Рыска.
— Увидишь.
Найти кухонную дверь оказалось проще простого. За ней словно бой шел: звон, крики, беготня, треск, запах чада. Она была заперта — с этой стороны, на большой амбарный замок, что вызвало у Жара ехидный смешок: никто не ожидал, что воры будут не заходить тут, а выходить. Еще и ключ рядышком висел, на вбитом в косяк гвозде.
Чужаков заметили далеко не сразу. Хотя те вовсе не пытались прошмыгнуть за спинами суетящихся слуг, а, закрыв дверь, принялись с важным видом расхаживать между жаровнями, заглядывая в котлы и под крышки шкварчащих сковородок.
— Что господам угодно? — наконец спохватился главный кухарь, не переставая помешивать утробно булькающее варево, выглядевшее так, будто его один раз уже съели. Пахло, впрочем, вкусно.
— Господин Шарак попросил меня помочь в розысках негодяя, оскорбившего его гостий. — Альк опустил правую руку, прикрывая ладонью отсутствующую крысу. — Он подозревает, что это кто-то из кухонных слуг.
— Что вы, господин путник! — обиженно выпятил немаленький живот кухарь, успевший получить нагоняй и от хозяина замка. — Да я сам готов придушить мерзавца, осквернившего мое искусство!
— Пресветлая Богиня осуждает лжецов, — мягко упрекнул Жар.
Возмущенный до глубины души (или, по меньшей мере, желудка) пузач поспешил осенить лоб Хольгиным знаком. Варево мигом засосало выпущенную ложку, и кухарь с причитаниями заскакал вокруг котла, пока помощник спешно искал ему новую.
— Что ж, — громко сказал Альк, — давайте теперь осмотрим двор.
И уверенно направился к двери, возле которой стояли аж два стражника. Обмершая Рыска судорожно вцепилась Жару в рукав, но между охраной у главного и заднего выхода действительно была разница. Этим вменялось следить, чтобы слуги не вынесли из замка половину снеди, под выдуманными предлогами бегая во двор и пряча добычу в укромных уголках. Бегать-то пускали, но тщательно обшаривали.
При виде путника, мольца и благородной дамы стражники растерялись не меньше кухаря.
— Кто-нибудь чужой через эту дверь заходил? — грозно спросил Альк, захватывая инициативу.
— Нет, господин путник, — залебезили тсецы, подмятые командным тоном саврянина.
— А сами не отлучались? — продолжал допрос белокосый, буравя их подозрительным взглядом.
— Только по очереди, господин путник!
— Хм… — многозначительно уронил Альк и, небрежным жестом велев страже расступиться, вышел во двор. Жар с Рыской поспешили следом. — В замок после начала приема кто-нибудь въезжал? — Саврянин, прищурившись, поглядел на ворота. Там ярко горели факелы и тоже стояла охрана.
— Не видели, господин путник!
— Плохо.
Стражники позеленели, но путник наконец оставил их в покое и решительно направился к воротам, не иначе задавать головомойку тамошнему караулу.
По дороге Альк снова подцепил Рыску под локоть, и к выходу из замка они подошли с совсем иным видом.
— Госпожа пожелала прогуляться вокруг замка, — благодушно сообщил он тсецам.
— В зале страшная духота, — доверительно пожаловался Жар.
Ближайший стражник поглядел на бледное личико дамы, на запруженный каретами двор, где свежего воздуха тоже было негусто, и, сочувственно кивнув, приоткрыл одну створку.
— Мы ненадолго, — пообещал вор, для пущей достоверности беспокойно уточняя: — Вы же нас запомнили, правда? Назад впустите? А то у нас тут и карета, и оружие… и торт скоро должны подать!
— Впустим, впустим, — ухмыльнулся тсец. Молец с чувством его благословил.
Дав спутникам выйти, Альк напоследок обернулся — и столкнулся взглядом с господином Полтора Клинка, как раз вышедшим на широкое замковое крыльцо.
Шарак уставился на саврянина так, словно узнал убийцу своей любимой коровы. Наглость путника до того его огорошила, что Альк успел как ни в чем не бывало скрыться в арке, когда хозяин замка наконец опомнился и заорал:
— Хватайте этого белокосого!!!
Пока стража осознала приказ, прошло еще несколько драгоценных мгновений. Жар, у которого опыта по внезапной смене планов было побольше, схватил Рыску за руку и, петляя между стоящими на площади каретами (в замковом дворе, как оказалось, все не поместились), нырнул в ближайший переулок. Там, грызя сухарь, скучал парнишка с коровами. При виде наемщика он встрепенулся и сурово цыкнул на Милку, чесавшую бок о стену.
— Спасибо, друг! — Жар выхватил у пастушка поводья и тут же сунул их Рыске: — Влезь на Милку и стой здесь!
— Спасибо можешь себе на память оставить, — солидно пробасил паренек.
Вор с усмешкой швырнул ему обещанный сребр и помчался обратно к воротам, на ходу вытаскивая меч из-под рясы.
О булыжник возле ноги Алька цокнула стрела, но лучнику дали по шее свои же: на саврянина уже налетала стража.
Вместо того чтобы встретить ее лицом к лицу, белокосый, напротив, наклонился, словно нарочно подставляясь ближайшему тсецу. Тот без малейших угрызений совести рубанул его поперек хребта и изумленно вскрикнул: меч со звоном отскочил. В следующий миг саврянин выдернул оружие из ослабевшей от неожиданности руки и развернулся ко второму тсецу. Звон клинков, неуловимое движение — и мечей у Алька стало два.
— Ну? — злорадно поинтересовался он, так раскручивая клинки, словно его руки принадлежали разным бойцам и обе были правыми (точнее, в случае Алька — левыми).
Тсецы попятились, растерянно переглядываясь, — но от замка уже спешила подмога, сразу расходясь веером, чтобы взять белокосого в кольцо. Оно почти сомкнулось, когда из расщелины переулка летучей мышью вынырнул Жар в развевающейся рясе, с разбега ударил одного из стражников плечом и сшиб с ног.
— Меч! — заорал саврянин вместо благодарности.
— Еще в зубы?!
— В…!!!
— А, — сообразил Жар и, упав на колени, засунул руку Альку под камзол. Саврянин слегка наклонился, чтобы вору было сподручнее вытаскивать клинок, и раскинул руки с мечами, готовясь защищать обоих. Но со стороны зрелище оказалось столь впечатляющим, что на время чудесной добычи меча из… из-под камзола тсецы оцепенели с открытыми ртами. Разом обретя гибкость и проворство, саврянин метнулся влево, вправо, расшвыривая врагов, в то время как Жар сунул краденые мечи подмышки, а пальцы в рот и пронзительно засвистел.
На площади начался переполох: дремлющие возницы встрепенулись, поняли, что происходит что-то неладное (уж не война ли с Саврией началась?!), и дружно хлестнули вожжами. Две кареты тут же врезались друг в друга, из-под колес с визгом вывернулась бродячая собака. Одному тсецу тоже пришлось отскочить, чтобы его не зашибло, а бездоспешные, более поворотливые Жар с Альком, напротив, кинулись под самые копыта, разминувшись с ними на какой-то волос. Пока стражники, рыча от досады, огибали карету, беглецы шмыгнули за другую, а оттуда в переулок, где тсецы застали только несколько свежих лепешек навоза.
— В погоню!!! — вне себя от ярости орал Шарак, сбегая по лестнице. За схваткой он, как и положено военачальнику, наблюдал со стены и прекрасно видел, как саврянин с дружком вскочили на коров и дали деру. Прекрасная незнакомка была с ними и подол платья совсем не по благородному плескал на ветру, открывая ножки по самые ягодицы. Конечно, разглядеть их в темноте господин наместник не мог, но воображение услужливо дорисовало, подбросив в костер гнева вязанку ревности. Вот мерзавка, а он на ней почти женился!
Рыске было не до подола и даже не до ягодиц. Гонка по темным, узким и извилистым улочкам могла в любой миг обернуться кувырком через голову, а с учетом разбитой мостовой — и вместе с коровой. Позади нарастал, дробился и множился топот, крики: П-п-пошла! Держи крыс! Не уйдут!!! Погоня не то чтобы приближалась — коровы у стражи и беглецов были одинаковые, — просто угодила в лабиринт каменных домов, плодивший живучее эхо.
— Лови-и-и! — неожиданно поддержал Жар.
Альк глянул на него как на идиота, потом вдруг понимающе ухмыльнулся и тоже заорал:
— С дор-р-роги! Именем наместника!
Когда три коровы галопом подлетели к городским воротам, стража была уже всполошена до предела: ворота закрыты, все четверо охранников сгрудились возле них плечом к плечу, выставив вперед копья.
— Дело государственной важности! Откр-р-рывай! — гаркнул Альк, так круто осаживая корову, что та почти села на хвост.
— Но прика… — заикнулся было стражник, в то время как его менее подозрительные, зато более расторопные напарники бросились отодвигать засов.
— Живо!!! Вон сзади сам господин Шарак скачет! Объяснит! — Саврянин, не давая ему опомниться, хлестнул Смерть по крестцу и проскочил в щель между створками, едва та позволила.
За спиной будто разъяренная волчья стая взвыла. Из нецензурного многоголосья выделился отчаянный вопль Шарака:
— Хватай их!!!
— Хвата-а-ае-е-ем! — с готовностью откликнулся Жар, бок о бок с Рыской проносясь под аркой. — В ата-а-аку! За господина наместника! За пресветлую Хольгу!
Стражники так и торчали у распахнутых ворот, ошалело глазея то вслед передовому отряду, то на приближающуюся погоню, пока господин Шарак до них не доскакал и действительно все не объяснил, чередуя ядреную ругань с оплеухами.
На счастье беглецов, оседланных коров в замке оказалось его шесть. На одну из них вскочил Шарак, на другую путник, Стальных расхватали тсецы. Еще десяток верховых должны, вот-вот подтянуться — за своей порцией хозяйского гнева. Преследовать беглецов впотьмах за пределами города было слишком опрометчиво. Может, они как раз этого и ждут — выманить наместника в лес и захватить в плен, а то и вовсе расстрелять из кустов? И кстати, кто — они?
— Что им надо-то было? — поостыв, обратился Шарак к путнику. — Воры или шпионы?
Тот устало пожал плечами, с трудом переводя дух. И ему, и корове скачка далась нелегко.
— Что-то они определенно взяли.
— Деньги? Драгоценности? Бумаги? — заволновался Шарак. Как у любого наместника, грешков за ним водилось предостаточно. То бишь не больше того, что согласны терпеть народ и тсарь, но при желании докопаться можно запросто.
— Сложно сказать. — Путник сощурился вслед беглецам, уже почти невидимым в тени леса. — Но, сдается мне, особого вреда они вам не причинили. Не успели либо вообще не за тем в замок проникли.
Господин Полтора Клинка слегка успокоился, однако так просто оставить это дело, разумеется, не собирался.
— Возвращаемся в замок, — скомандовал он, с омерзением глядя на подкрепление из одиннадцати тсецов, наконец доскакавших до ворот. — Проверим, что там изменилось.
Три коровы гуськом мчались по дороге. Жар впереди, Альк в конце, чуть поотстав, как и положено прикрывающему. В разгоряченные лица бил свежий ветер, следы зарастали темнотой, соловьи и кузнечики пели хвалу победителям, и душа вора ликовала. Как они с Альком и рассчитывали, главным оказалось вырваться из города. Сколько там тсецов в мирное время — три дюжины, четыре? Больше городу кормить не резон, и на четверть ослаблять защиту ради погони невесть за кем наместник не стал, молодец.
Они ограбили замок!
Пусть на мелочь, но белокосый был прав: теперь у Жара было что рассказывать вечером у костра, наполняя завистью сердца юных воришек. И ни у кого — ни царапины!!!
Вор обернулся, собираясь завопить что-то вроде йо-ха-хо-хо-хо! от избытка чувств, — но закричала Рыска. А упал — Альк.
Шарак и его люди уже подъезжали к площади по главной, самой широкой и худо-бедно освещенной улице, когда услышали многоголосый визг, словно навстречу им пинками гнали стадо поросят.
— Что за… — Наместник приподнялся на стременах — и увидел.
От замка стаей выпущенных из шкатулки бабочек и шмелей разбегались благородные дамы и господа, в панике бросившие не только кареты, но и веера с тростями.
Следом за ними ползла темно-серая тень, подпитываясь отростками от домов.
Шарак оцепенел, не в силах отвести от нее глаз.
- И выйдут из нор неисчислимые полчища, и станут они рвать плоть человеческую без страха и жалости, рассевая мор, голод и смерть… — зазвучал в голове дребезжащий голос бродячего мольца-проповедника, которого господин наместник третьего дня велел выкинуть за городские ворота. Правда, получилось только выпроводить — у пророка оказалась куча последователей, грудью вставших на его защиту (груди по большей части были тощие и хлипкие, но огонь фанатизма сделает льва даже из кошки).
Молец ушел, а пророчество осталось. И начало сбываться.
Крысы бежали молча и сосредоточенно, словно на звук дудочки из детской сказки. Стеклянно блестели глаза, ровным осенним ливнем шуршали лапки. Если на их пути попадалось непреодолимое препятствие вроде дома, они обтекали его, как вода. Если преодолимое, но крепкое вроде кареты, — накрывали ее с крышей. Если хрупкое или живое — поглощали в считанные щепки. Истошные крики — даже не понять, кошачьи, собачьи или человечьи, — вспыхивали и угасали, как зарницы. Тех, кто успел вскарабкаться на крышу или хотя бы на подоконник в пяти ладонях над землей, крысы не трогали. Главное, чтобы идти не мешали.
Шараку почему-то вспомнилась осада замка восемнадцатилетней давности. Савряне, уже неделю как окопавшиеся под стенами, внезапно сворачиваются и уходят. Уходят быстро и слаженно, не затушив костров и побросав часть обозов. Горожане высыпали на стены, радостно вопят и глумятся им вслед, кое-кто даже спустил штаны и крутит задом между зубцами, рискуя получить стрелу в такую заметную мишень. Но белокосые не обращают на них внимания. Они знают, что возьмут свое в другом месте. Где?!
Жар и Рыска растерянно стояли на краю дороги. Как назло, в этом месте левая обочина круто уходила вниз, к ручью, и небольшой овражек зарос непролазными кустами — друзья уже сунулись, проверили. Точного места, где Альк в них упал, они не заметили, а что-либо разглядеть в лесной тьме не удавалось.
— Может, корова споткнулась? — предположил вор.
Рыска натужно, всухую сглотнула и покачала головой. Лишившись седока, Смерть проскакала еще сотню шагов, прежде чем сообразила, что ее уже никто не понукает. Теперь она стояла посреди дороги и недоуменно косилась назад.
— Мне показалось, будто он… спрыгнул.
— Но зачем?!
— Темно… — вместо ответа прошептала девушка, обхватывая дрожащие плечи и поднимая глаза к небу. Луна, так охотно помогавшая им в покоях Шарака, скрылась за тучами, изредка проявляясь мутным желтым пятном. — Альк!
В кустах что-то шевельнулось.
— Ты там?!
Ни звука, ни стона.
— Посторонись-ка. — Жар вытащил один из мечей и стал махать им направо и налево, прорубая просеку.
— Смотри, Алька не задень!
— Если мертвый, не задену. Если живой — тем более. Эх, факел бы… — Вор шаг за шагом спустился к самой воде, вляпался в нее по щиколотку и выругался. — Ну и как его тут искать?!
Рыска уткнулась в его спину и, вздрогнув, резко обернулась — ей почудилось, будто по просеке за ними кто-то прошмыгнул.
— Альк?
Цепляясь подолом за обрубки веток, девушка поспешно вскарабкалась назад. Коровы стояли на дороге, все три — Смерть вернулась и встала рядом с Милкой. Вид у них был настороженный, но не испуганный: морды повернуты в одну сторону, уши растопырены и вздрагивают, ноздри раздуваются. Милка изредка поматывала головой и рыла землю копытом.
Рыска неуверенно шагнула к кусту, на который они смотрели, — и наконец поняла, что произошло.
Крысы не ездят на коровах. Крысы не любят открытых мест. И ходить на задних лапах тоже не приучены.
Поза получилась неестественной и для крысы, и для человека, но Альку, похоже, в ней было удобно. Он смотрел на Рыску не мигая, и порванная в нескольких местах рубашка казалась белой всклокоченной шерстью.
— Альк!
Существо по-звериному плавно попятилось, оскалило зубы. Косы мазнули по земле. Рыске на миг почудилось, будто она стоит на пороге родительских сеней, а руку оттягивает спасительное полено. Дыхание перехватило, будто хватанула морозного воздуха, сковавшего грудь колким льдом.
— Вот зараза! — охнул Жар из-за спины подруги.
На него крыса зашипела, сгорбилась еще больше. Ей не нравилось это место, она помнила, что ей грозит смертельная опасность, а членам стаи — особенно самцу — полагалось проявлять к вожаку больше почтения!
Рыска очнулась и поспешно загородила друга собой, растопырив руки в стороны.
— Альк, — дрожащим голосам начала она, стараясь не замечать зловещего фырканья и пощелкивания зубов, — ты же не крыса. Ты сильный, ты можешь с ней справиться, я знаю! Ну пожалуйста, хоть попытайся, ведь ты никогда не сдаешься! Я в тебя верю!
Саврянин слушал, чуть наклонив голову и вроде бы успокаиваясь. В желтых глазах как будто даже появились проблески разума — но тут крыса внезапно развернулась и неторопливо полезла в кусты. Главенство подтверждено, подданные устрашены и раболепствуют, можно заняться более важными делами. Поискать еду, например.
Выхода не было.
— Держи его!!! — отчаянно крикнула девушка и первой прыгнула на Алька.

* * *

До копыт наместничьей коровы оставалось всего несколько шагов, когда серая река внезапно остановилась. По ней пробежали волны: крысы вставали на дыбки, принюхивались, огрызались друг на друга, будто впервые заметив, что рядом кто-то есть Некоторые принялись умываться, выкусывать блох — с яростью, выдающей растерянность.
А затем крысиная рать развернулась и поползла обратно, рассыпаясь, как пепел на ветру. Гнетущее ощущение, будто ими двигает единая сила, исчезло. Теперь это были обычные крысы, спешившие вернуться в теплые уютные норы. Они шарахались от людей, норовили юркнуть в укрытие или хотя бы в тень.
Полностью затопленная зверьем площадь очистилась в считанные щепки.
Шарак трясущейся рукой провел по волосам — и словно ощутил на них свежую седину.

ГЛАВА 22

Когда крысиный вожак не в духе, подданные раболепствуют: валятся на бок, полузакрыв глаза, или даже подползают к нему на брюхе.
Там же

Перед рассветом с востока потек туман, будто на спрятанное за окоемом солнце набросали много-много сырых дров. Утро выдалось не холодное, но промозглое и молочно-белое, тихое, как осеннее. Впечатление смазывала только сочная зеленая листва да птичьи посвисты — редкие и сонные, но неоспоримо летние.
— Ну вот! — Жар торжествующе повесил котелок на перекладину меж двух рогатин. Пламя пригнулось и зашипело, облизывая мокрое днище. — А вы нудели: зачем, зачем…
Альк мрачно покосился на вора, не переставая водить оселком вдоль лезвия меча. Три остальных лежали рядком на траве, уже заточенные. Тсецкие клинки были похуже Сивиных, саврянские — много лучше.
Вор, покряхтывая, осторожно опустился на землю возле костра.
— Ты мне, кажется, ребро сломал! — пожаловался он, ощупывая грудь.
— Извини, — буркнул белокосый. Ему ночная история обошлась в несколько синяков, царапин и дырок на одежде. Внешне.
— Ишь какое красивое слово ты знаешь! — восхитился Жар. — А можно еще раз? Слушал бы и слушал.
Альк сказал другое, некрасивое.
Вор не обиделся. Но еще долго, выжидательно глядел на белокосого, наконец не выдержав:
— Ты как?
— Что? — неубедительно переспросил саврянин, не отрывая взгляда от меча.
— Чувствуешь себя как?
— Хорошо.
— А кем? — вкрадчиво уточнил Жар. Альк раздраженно на него уставился:
— Что, вы меня теперь каждую щепку теребить станете?
— Ну надо ж убедиться… — отвел глаза Жар.
— Днем ничего не будет.
— Ты уверен? Погоди, так с тобой это не впервые?! — догадался вор. — И чего молчал?!
— А вам-то оно зачем?
— Да хоть бы знали, что делать!
— И что — теперь знаете?
Жар сердито засопел. Схватка была короткой и отчаянной, хорошо еще, что Альк вначале пытался стряхнуть неприкосновенную для крыса самку, а уж потом вгрызться в горло самцу.
— Ну не так бы исп… удивились. И часто с тобой такое?
— Один раз было, — нехотя признался саврянин. — Возле моста. Напугал бродягу какого-то, он меня окликнул, и я опомнился.
— Рыска с тобой говорила.
Альк кивнул. Он помнил — не слова, но ощущение. Так и крыса, наверное, запоминает окружающих ее людей, запахи, голоса, отношения, хоть и неспособна оценить их с человеческой точки зрения.
На этот раз человеческого голоса она не испугалась, пришлось добавить парочку оплеух. Что нужно будет сделать в следующий?
Этим вопросом, видно, задался и Жар, потому что неловко кашлянул и сменил тему:
— Кстати, куда она запропастилась? Сказала же, что умоется и вернется!
— Пойду гляну. — Саврянин отложил как раз доведенный до ума меч.
Альк нашел Рыску на берегу, в шатре старой ивы. Девушка сидела, привалившись спиной к стволу, и так сосредоточенно глядела на поджатые к груди колени, словно там был начертан ответ на вопрос о смысле жизни. Подол бального платья напоминал половую тряпку, которой мыли заброшенную на год избу: черный, мокрый. Кончики ивовых ветвей колыхались в воде, как волосы утопленницы. Прибитая к берегу тина пахла дохлой рыбой.
Саврянин постоял рядом, тоже поглядел. Ответа не нашел, но вид на декольте был неплох.
— На будущее: мы с тобой не на сеновале кувыркались, чтобы туда-сюда, ах, помедленнее, милый. Если уж зажгла свечу — бери силу рывком, как занозу вытаскиваешь. Иначе только больнее.
Рыске на юбку капнуло. Девушка недоуменно подняла голову, Альк выругался и зажал нос пальцами. Когда ж она остановится-то?! Чуть заговоришь — снова течь начинает.
— Тебе очень плохо? — так жалобно спросила Рыска, будто это на нее, а не на Алька накатило безумие и теперь приходится оправдываться за совершенные злодеяния.
— Нет, что ты, — сердито прогнусавил саврянин. — Не беспокойся, мне просто плохо.
— Ты же сам велел мне выбирать!
— Тогда почему ты сразу бросаешься оправдываться?
— Я не… — Рыска осеклась и снова уставилась вниз. — Я не хочу быть путницей.
— А тебя никто и не просит. — Альк прислонился к стволу, задрал голову. Туман обволакивал иву, как сметана, струйками просачиваясь между ветвями. — Тебя заставляют, потому что иначе все мы умрем.
— Мне такой дар не нужен! — с отчаянием выкрикнула девушка коленям. — Я вообще, может, с детства мечтаю от него избавиться!
— Ну это как раз проще простого. — Саврянин сорвал один листик, растер в пальцах и стряхнул на землю. — Убей человека.
— Что-о-о?! — потрясенно уставилась на него девушка.
— Воспользуйся при изменении пути не свечой, а человеком, — невозмутимо пояснил Альк. — Вытяни из него силу — ведь немножко везения есть у каждого — до последней капли, и, когда он умрет, уйдет и твой дар.
— Предлагаешь мне замарать руки кровью?!
— С рук кровь легко смывается, — заверил ее саврянин. — Пополощешь в холодной водичке, и все. Так что, пойдем снимать с тебя проклятие бывшего путника? Поймаем какую-нибудь бабку, я подержу, а ты на что-нибудь используешь…
— Нет!!!
— Ах да, забыл, проклятая женская солидарность. — Альк осторожно потрогал переносицу. — Тогда дедку. Такого старенького и горбатенького, чтоб не жалко было.
— Мне всех жалко!
— Тогда терпи, путница. — Саврянин рискнул опустить голову, а потом и присесть на корточки у самой воды. Кровь действительно смывалась легко, но каждая капелька превращалась в здоровенное розовое пятно, долго не тающее в стоячей воде.
— Альк…
— Чего?
— Я так больше не могу, — тоскливо пролепетала Рыска, совсем утыкаясь лицом в колени. — Это не жизнь, а какой-то кошмар! Хорошего пути как будто вообще нет, мы постоянно выбираем только между плохим и очень плохим, и я совсем не уверена, что правильно…
— А ты помолись, — серьезно посоветовал Альк, отряхивая руки.
Рыска засопела в подол.
— Кажется, я уже не верю в богов, — боязливым шепотом призналась она, как будто Хольга подслушивала возле ивы. — С такими-то мольцами… Может, они их сами и выдумали ради дармовой колбасы!
— А зачем тебе боги? — удивился саврянин. — Молитва нужна, чтобы поверить в себя. Чтобы утвердиться в мысли, что на нашей стороне правда, а значит, мы победим.
— А она точно на нашей?
— С нашей точки зрения — да.
— Какая ж это тогда правда?! — разочарованно протянула Рыска. — Она должна быть настоящей, всехней!
— И как ты себе это представляешь? — хмыкнул белокосый. — Заяц хочет жить, а волк хочет есть. Кто-то мечтает о дождливом лете, кто-то о жарком. Рано или поздно все равно придется сделать выбор, на каком ты пути. И наречь его хорошим.
— Ага, на путничьем или на крысином, — с досадой поддакнула девушка, выныривая из подола.
— Верно, — легко согласился Альк, подхватывая ее под мышки и ставя на ноги. — И, по мнению крысы, кража тени как раз то чего хочет от нас Хольга. Пойдем. Надо же наконец узнать, из-за чего мы так мучились!

* * *

Толпа просителей уменьшилась едва ли на треть, но приемное время подошло к концу, и стража стала выгонять разочарованно ворчащих людей из зала. Громко протестовать никто не решался: спасибо батюшке тсарю, что хоть один день в месяц отводит на разбор жалоб простого люда. Прошлый вообще только раз в год снисходил; Витор Суровый, впрочем, последние лет пять показывался в зале все реже, и дела разбирал его высочество Шарес. Впрочем, народ это устраивало: тсаревич был толковый и справедливый, некоторые именно к нему напрашивались.
Двери захлопнулись, шум за ними стал утихать, отдаляться. Шарес все еще улыбался: весчанский мужичок, дошедший в поисках правды до самого дворца, оказался таким бесхитростно-забавным и так красочно расписывал свое горе, что тсаревич без колебаний присудил его богатому соседу не только вернуть межу на место, но и отдать те пять мешков пшеницы, что вор успел вырастить на чужой землице. Мужичок на радостях в пляс пустился, под общий смех славя тсаревича-заступника и клянясь ему в вечной преданности. Еле выпроводили, еще и стражника от избытка чувств напоследок поцеловал.
— Что это ты такой радостный? — желчно, с подозрением осведомился Витор, заходя в опустевший зал. Брезгливо поморщился: в нем еще пахло потом и навозом. Слуги, зная привычки тсаря и его тяжелую руку, суетливо подметали пол, распахивали окна и поджигали ароматные стручки, спеша изгнать из дворца мужицкий дух.
С Шареса мигом слетело веселье, но он постарался удержать улыбку, поворачиваясь к отцу.
— Смешную тяжбу разбирал. Два весчанина…
— Ну и дурак, — оборвал Витор, едва уловив суть.
— Что, надо было вора оправдать? — удивился тсаревич.
— Нет, обоим плетей всыпать: двадцать ответчику, что украл, и десять истцу, что на такую чушь тсарское время истратил.
— Это не чушь, — вежливо возразил сын, — а народная любовь. Народу приятно знать, что на тсаря можно положиться даже в таких мелочах.
— Любовь с девками крутить надо, а не с народом, — жестко отрезал тсарь. — Он тебя все равно не оценит, как ни извернись. Лучше бы купцов вперед этого шута принял, с них хоть казне прок.
Тсаревич смолчал, хотя прекрасно знал, как судит сам отец: на выбор и исход тяжбы, которую он брался разбирать, влияло и его настроение, и внешность ответчика. Будь богатый сосед мужичка белокосым, Витор мог вовсе отобрать у него надел для восстановления справедливости. Впрочем, с послами и саврянами знатных кровей тсарь вел себя вежливо, давая волю неприязни только за закрытыми дверями.
— А кто за дурака заступился, того тоже дураком считать будут, — безжалостно, даже с наслаждением добавил тсарь. — Понял?
— Да, ваше величество, — кротко отозвался Шарес. Понял, и уже давно, что спорить с отцом себе дороже. Чем настойчивее сын будет отстаивать свою точку зрения, тем приятнее Витору будет его сломать. Проще сразу выпустить кость из зубов, а затем, когда старый пес потеряет к ней интерес, спокойно ее подобрать.
Тсарь разочарованно отступился. Тряпка, слабак! Совсем своего мнения нет, как и мозгов. Как помощник еще туда-сюда, но на троне Витор его не представлял. Угробит тсарство в считанные годы. Удивительно, что народ тсаревича действительно любит, да и среди знати, как доносил верный Кастий, у Шареса много приверженцев. Но у Витора, к счастью, больше.
Слева в груди заныло. Тсарь уже привычно положил на нее ладонь, стал по кругу растирать.
— Как ваше здоровье, батюшка? — вежливо осведомился тсаревич, от которого не укрылся этот жест.
— Прекрасно, — буркнул Витор. Что, гаденыш, не можешь уже дождаться? — Так, зачесалось что-то.
— Может, вам лучше прилечь?
— Сам разберусь, — огрызнулся отец. — С вами как приляжешь, так потом не встанешь. Что ни поручи — напортачите, здорового в клеть загоните.
Тсаревич не стал настаивать, хотя подлая мыслишка о приятности такого исхода проскользнула. Но Шарес старательно прогнал ее прочь. Корона была не только символом власти, но и ее кандалами. Придется посвящать делам не три четверти времени, а все без остатка, распоряжаться не десятком слуг, а целым тсарством, выходить из дворца только с охраной, не снимать кольчугу даже во сне, забыть про старых друзей… Нет, отрекаться в пользу двоюродных родственников тсаревич не собирался — достойных или хотя бы умных среди них не было, дорвутся до власти и начнут самодурствовать, расшатывая Ринтар — в процветании которого была и его заслуга. Но и торопить события Шарес не желал. Придворный лекарь говорил, что отцу осталось всего два-три года, от силы пять. Ничего, он потерпит. Заодно и нагуляется.
Но последнее время кольчугу тсаревич все равно носил. И от приглашений на пирушки отказывался, отговариваясь занятостью. Одного друга он уже потерял. И не хотел, чтобы та же судьба постигла остальных.
О чем отец знает? О чем только догадывается? Если бы тайной службе удалось перехватить хоть одно письмо, Витор вел бы себя совсем иначе. Насмешничал. Издевался. Намекал, пока Шарес не вспылил бы, а там устроил бы сыну взбучку, закончившуюся многомесячной ссылкой в какую-нибудь глухомань, якобы с охраной, а по сути со стражей.
Конечно, можно было соврать. Придумать что-нибудь достаточно невинное, покаяться и притвориться дурачком: мол, не вели казнить, хотел как лучше, а что за отцовской спиной — так не подумал, что батюшка на такую мелочь осерчает.
Но тсаревич слишком хорошо знал отца. С возрастом тот стал недоверчивым и подозрительным, и даже будь исповедь сына чистой правдой — ему все равно не поверят, прочно запишут в ряды врагов и заговорщиков.
Остается только одно: не признаваться вообще. Вести себя как обычно. Не давать больше поводов для подозрений… но, пресветлая Хольга, как же это тяжело! Надо потерпеть еще три года. Всего три года. А если…
Отец — прекрасный правитель, — строго напомнил себе Шарес — А я — его преемник и должен в первую очередь думать о благе тсарства, а не своем. Ничего. Мы молоды. Еще успеем.
Целых три года. А если пять?!
Витор бегло просмотрел сделанные во время суда записи и, презрительно фыркнув, бросил листки обратно; несколько слетело на пол. Писец испуганно вжал голову в плечи, однако тсарь его даже не заметил. Сыночек. Кровинушка. Чья только, интересно? С женой они жили в любви и согласии, но кто поручится, то во время одной из размолвок ее внимание не привлек статьи красавец из стражи, как привлекали самого тсаря придворные дамы? Иртан был копией отца, а этот… и нос не тот, и губы гонкие, и подбородок бабий, круглый. Витор глянул на чисто выбритого, будто нарочно подчеркивающего свою инакость сына и распалился еще больше. Снюхался с саврянами, ублюдок! Тайные послания им шлет! Небось спит и видит себя на троне, пусть и на поводке у белокосых! Ну да ничего. Тсарь стар и болен, но еще успеет. Все уже почти готово. Еще неделька и можно начинать. Тогда-то крысеныш больше не сможет скрывать, на чьей он стороне, — но тайная служба наготове и следит за каждым его шагом.
— Вечером будет прием в честь послов из Лоени. Постарайся договориться с ними хотя бы на седьмую часть, — сварливо распорядился Витор. — Уж точно не меньше девятой.
— Да, ваше величество. — Тсаревич почтительно поклонился и, уже поднимая голову, столкнулся с тсарем взглядом.
Что было в письме?! — пылал яростью отцовский.
В каком письме? — невинно отвечал ему сыновний.
Витор ошибался. В Шаресе было куда больше от него, чем тсарь думал: тот же ум, та же отвага, те же помыслы, те же мечты.
Но жизнь изменяет людей куда сильнее крови. И, увы, сами они этого зачастую, не замечают.
Рыска и Жар затаив дыхание глядели, как Альк выковыривает пробку из пузырька. Листок с письмом уже лежал, разглаженный, у саврянина на колене.
— Может, сначала на краешке попробуешь? — предложил вор. — Вдруг не угадали?
— И что — вернемся за другим?
— Нет, — вздохнув, согласился Жар, шмякаясь с корточек на попу. — Эх, надо было хоть штучки три прихватить, на всякий случай!
— Вот сам бы свечой и поработал, раз такой умный. — Альк сорвал былинку с пушистым колоском и обмакнул его в пузырек.
— Я ж не крыса, — удивился вор, не понимая, почему Рыска побледнела и отодвинулась. — Можно было любых взять, наугад. Десяток распихали бы по карманам…
— А толку нам с десятой части письма? — Альк вытащил колосок, по-прежнему зеленый, но слипшийся и набрякший. С виду чернила ничем не отличались от обычной воды.
— А толку с вообще испорченного?
Саврянин упрямо сжал губы в линию и провел травинкой по листку, одним взмахом перечеркивая его, как некогда свою судьбу. Бумага всосала влагу, как песок. Попробовать на краешке по-любому бы не удалось, разве что нарезать письмо на кусочки. Осушенный колосок распушился, и Альк снова потянулся им к пузырьку, но это оказалось излишним. Листок начал темнеть, весь сразу, словно действительно погружаясь в тень.
Светлыми остались только буквы.
Рыска успела только понять, что написано по-ринтарски, как саврянин поднял бумажку и жадно вчитался.
Наблюдать за его лицом оказалось не менее интересно. Сначала оно вытянулось, даже челюсть начала отвисать, но Альк вовремя спохватился и ее подобрал. Затем белокосый (неужели?!) слегка покраснел, хмыкнул и встал, держа листок на вытянутой руке, будто из него, как из окошка, било в глаза солнце. Жар с Рыской тоже вскочили, даже пламя колыхнулось и нетерпеливо затрещало, а позабытый котелок с шипением плюнул в угли закипевшей водой.
Саврянин перечитал письмо два раза — Рыска видела, как его взгляд перескакивает с нижней на верхнюю строчку. Потом он вообще остекленел: Альк пытался поверить, что на листке написано именно это.
— Ну? Что там?! — приплясывал рядом изнывающий от любопытства Жар.
— Покажи! — потеребила саврянина и Рыска.
Альк заколебался, но все-таки отдал ей листок — хотя тайна была крупновата даже для сына посла, не то что для простой весчанки.
Чтобы разобрать текст, девушке понадобилось втрое больше времени: почерк мелкий, незнакомый, да и волновалась она здорово. За минувшие дни Рыска успела напридумывать столько секретных посланий, что на дюжину сказок хватило бы: и карта старинного клада, и страшный заговор против тсаря, и шпионский доклад… Но такое!
— Ой… — сказала девушка, прижимая ладошку к левой щеке. Правая продолжала алеть, будто свеклой намазанная.
— Да вы что, издеваетесь, что ли?! — возопил вор. — Читай вслух!
— Я… я не могу. — Рыска поспешно вернула письмо саврянину и прикрыла вторую щеку. — Пусть Альк.
— Еще чего. У меня от первой половины челюсти сводит. — Белокосый потер подбородок, будто пытаясь избавиться от потеков чего-то липкого и приторного.
— А у меня — от второй! — поспешно добавила Рыска. — Особенно там, где про ноги и дальше.
— У вашего тсаревича весьма богатое воображение, — согласился Альк. — А судя по тону письма, и опыт.
— Но откуда?! — Рыска переложила ладони со щек на уши, тоже раскаленные докрасна.
Это для Алька как раз не было загадкой.
— У нас же якобы мир. Послы постоянно ездят, и вашу сторону возглавляет младший тсарский сын. По неделе-другой живет в гостевой части дворца, дожидаясь приема, — надо ж чем-то занять свободное время.
— Странно, что тсарь его отпускает, — заметил Жар. — После того, как вы старшего пришибли.
— Сам нарвался, — жестко отрезал Альк. — Мне было пять-шесть лет, когда отец принимал его в нашем замке, но я прекрасно помню этого типа. Как после выразился дед, крыса в голубиных перьях. Если б еще пару лет прожил, то спихнул бы обожаемого папашу с трона и в открытую объявил нам войну. Он ехал не заключать мирный договор, а устраивать провокацию, но перестарался и погиб сам. Впрочем, не буду врать: мы тоже не собирались ничего подписывать.
— Тем более странно — вдруг младший тоже перестарается? — скептически возразил Жар.
— Мне кажется, что ваш тсарь как раз на это и рассчитывает. Старший сын был его любимцем, а Шарес только мозолит глаза непохожестью на брата — и внешне, и по характеру. Я с ним пару раз разговаривал — хороший парень, только уж слишком отца слушается, даже когда не одобряет его приказов. Если за последние годы ничего не изменилось, то представляю, как он сейчас разрывается между долгом и…
— И?!
— И ногами и дальше. — Саврянин скатал листок, засунул его в трубочку, прихлопнул ладонью пробку и решительно объявил: — Мы должны его доставить.
— Кому?!
— Прекрасной, бесценной Исечке, — с содроганием процитировал Альк, вспоминая, как сестра с придыханием зачитывала ему творения пораженных любовной лихорадкой поклонников, навсегда отбив охоту к подобному сочинительству. А это был один из тяжелейших случаев. — Свету его души и колодцу его.
— Там вроде про колодцы глаз было, — неуверенно возразила Рыска. — Бездонные.
— Смысл один и тот же.
— То есть это… обычное любовное письмо?! — сообразил Жар.
Альк в упор поглядел на вора и медленно сказал:
— Письмо, от которого зависит судьба двух тсарств, вряд ли можно назвать обычным.
— Каким боком она зависит-то? Ну влюбился наш тсаревич в какую-то саврянку… Ты ее хоть знаешь?
— И довольно неплохо. — Саврянин неожиданно усмехнулся. — Хотя мне ее высочество Исенара на Исечку вряд ли откликнется.

ГЛАВА 23

Крысы любят играть друг с другом, хотя дружеские потасовки нередко оканчиваются царапинами и проплешинами.
Там же

Дрова наконец занялись, и дым-туман сменился ровным солнечным жаром. Высохшая трава распрямилась, в ней зажурчали кузнечики, и загудели над цветами дикие пчелы. Ноги коров выжелтило пыльцой: всадники ехали по бездорожью, вдоль неизвестной речушки, почти сплошь заросшей тростниками. Гитара и котелок бренькали в лад.
— Но в саврянскую столицу… — нудел Жар. — Это ж далеко как!
Рыска молчала, хотя при мысли о стране, населенной одними Альками, ее прошибал холодный пот. Однако с ролью гонца девушка смирилась безропотно. Во-первых, цель наконец-то была правильной и по-сказочному героической, во-вторых, другой ей Хольга не предложила.
— Всего-то три-четыре дня от границы, если по прямой.
— А до границы сколько?
Альк козырьком приставил ладонь ко лбу, скользя взглядом по бликующей под солнцем воде. Речушка почти наверняка впадала в Рыбку, и саврянин как раз прикидывал, стоит ли держаться ее и дальше, не слишком ли петляет.
— Вряд ли больше. Может, уже завтра вечером к переправе подойдем.
— Так близко?! — вырвалось у Рыски.
— Вы договоритесь вначале, далеко или близко, а потом нойте.
— Я не ною, — поспешно возразила девушка. В детстве ей казалось, что Саврия находится на краю света, а то и за ним — какой свет такую дрянь вытерпит?! Впрочем, тогда для Рыски и Макополь чем-то сказочным был. А выяснилось — обычный грязный городишко, по сравнению с Зайцеградом чуть ли не веска. — Просто запуталась, где мы.
— Мы от границы далеко и не отходили, двигались вдоль нее, немного забирая к югу, — смягчился Альк. — От Мириных Шахт до Рыбки всего десяток вешек было. А отсюда с полсотни, не больше.
Рыска вспомнила, как вместе с мальчишками улюлюкала и выкрикивала дразнилки вслед проезжавшим через Приболотье белокосым, и в животе скрутился новый клубок страха.
— Нас в Саврии тоже камнями зашвыривать будут, да? — обреченно спросил она у Алька.
— Поменьше рот разевай, никто и не догадается, что ты ринтарка, — отмахнулся тот.
— А Жар?
— Мольцов, как и путников, в любой стране уважают. А если вдобавок блаженным прикинется, вообще прекрасно будет.
— Двое блаженных на компанию многовато будет, — не остался в долгу вор.
— Ничего, я как-нибудь попытаюсь вас уравновесить.
— Благослови тебя Хольга, убогий, — смиренно ответил Жар, осеняя его знаком Богини.
Святость оказалась куда лучшим оружием против ядовитого языка белокосого, чем попытки перещеголять его в острословии.
— Кончай ты эту несчастную Хольгу поминать! — не выдержал Альк. — Нашел корову отпущения.
— Да оно прилипчивое, как не знаю что, — со смешком признался вор. — Как целый день наблеешься: Храни тебя Хольга, во имя Хольги, Хольга с тобой…, так потом само с языка слетает.
— Ты уже не в молельне, отвыкай.
— А образ?! — шуточно возмутился Жар. — Мне же и в Саврии мольца изображать придется!
— Изображай глухонемого мольца.
— Ы-ы-ы ы-ы ы-ы, — торжественно, легко переводимо возвестил вор, повторяя знак.
Альк махнул на него рукой, впервые на Рыскиной памяти оставив последнее слово не за собой. То ли настроение у него было благодушное, то ли у сплоченных общими невзгодами приятелей имелись привилегии по сравнению с нанятыми за сто златов попутчиками.
— Ты рад, что возвращаешься в Саврию? — спросила девушка, посчитав, что первое предположение более правдоподобное.
— Не знаю, — честно ответил белокосый. — Никогда не понимал этого идиотского стремления издохнуть на родине.
— Что ты, не говори так! — испугалась Рыска.
— А ты желаешь упокоиться исключительно в ринтарской землице? — Альк повернулся к девушке, прищурился, будто переводя на нее прицел заряженного ехидством арбалета. — Хотя правильнее было бы бросить тебя в Рыбку…
— Я про то, что ты помирать собрался!
— Все мы когда-нибудь умрем, — равнодушно пожал плечами саврянин. — А некоторые даже в муках.
— Но ведь не прямо сейчас!
— Откуда ты знаешь?
Рыска испуганно закрутила головой по сторонам, пытаясь понять, откуда подкрадывается беда.
— Перестань! Если говорить о смерти, то можно ее накликать.
— Какая жалость, что нельзя накликать, скажем, деньги, — саркастически посетовал белокосый.
— Альк, я серьезно! Ты что, уже не надеешься найти Райлеза?!
— Я надеюсь, — саврянин криво усмехнулся, — отвезти письмо до того, как он нас найдет.

* * *

На главной (она же единственная) площади Йожыга было необычайно людно, и народ все прибывал.
— Чего там? Убили кого? — испуганно допытывался пьяненький мужичок, хватая за рукава окружающих.
— Не, — сжалился над ним такой же красноносый и помятый, только пока трезвый. — Пророк в город пришел. Сейчас вещать будет.
— А-а-а, — разочарованно протянул мужичок, но остался поглазеть и послушать.
И без того худой, за недели странствий бывший приболотский молец высох, как посох, на который опирался. Нестриженая борода и нечесаные волосы космами торчали в стороны, ряса обтрепалась в махры, на босых, исцарапанных тернием ногах ярко желтели длинные ногти. Но уверенности в себе и своих речах у него только прибавилось. Еще бы, раньше весчане от него отмахивались, насмехались, заглушая глас Хольги, а теперь толпы народа ходят следом, заглядывают в рот, ловя каждое слово, молят заступиться за них перед Богиней… Поневоле поверишь в свою избранность.
Поблизости тревожно переминались стражники: если бы пророк хулил власти или подстрекал к беспорядкам, они давно отволокли бы его в тюрьму. Но молец не разменивался на мирскую суету. Его беспокоили только души, и он так дотошно следовал заповедям Хольги, наизусть цитируя священную книгу, что подкопаться к нему было сложнее, чем к самой Богине. Даже денег, что удивительно, не просил.
— Люди, покайтесь! — взывал пророк с такой глубокой убежденностью, что вера наполняла и чужие сердца. — Близок час расплаты за грехи ваши! Выйдут реки из берегов, дабы смыть с земли скверну, выползут твари ночные из нор и пожрут младенцев в колыбелях, дабы прервался род человеческий… Пока не поздно — одумайтесь! Отриньте дурное! Кто будет добр и бескорыстен, честен и трудолюбив, благочестив и богобоязнен, тот спасется! Злодеи же и предатели, лжецы, лентяи и воры в муках сгинут во мраке, а равнодушных пожрет бездорожье…
В молельне, возможно, это прочувственное воззвание не произвело бы такого впечатления, однако слухи, бежавшие впереди пророка, распахали и щедро унавозили почву для рассеваемых им слов. А из Подзамка его наместник выставил! — шушукались в толпе. — Небось скрывают правду от народа… — И-и-и, это еще что! В Зайцеграде сама Хольга свой лик с висельного помоста явила и такое предсказание сделала, что только держись! — А в Голубином Крыле, слыхали? Крысы тамошнего наместника вместе с камзолом сожрали! — Тю, дура, эта сплетня давно плесенью поросла! И не в Крыле это было, а в том же Зайцеграде — видать, крепко на него Богиня прогневилась! — Да не врите, жив он! Мне сам начальник стражи вчера сказал! — Вот и я о том — скрывают правду! — Ой, лю-у-у-ди, а что я вам сейчас расскажу! Мой свояк гонец, он только лучину назад из Подзамка…
Конечно, были в толпе и те, кто глядел на кликушество пророка как на представление с ряженым. Но делиться правдой с народом не собирались — все равно не поверят.
— Кого я вижу! — раздалось за плечом у путника.
Видеть окликнувший мог только затылок, но семи совместных лет в Пристани было достаточно, чтобы один с легкостью узнал спину, а другой голос.
— Добрый день, Райлез, — не оборачиваясь, безмятежно отозвался наставник. — Чего тебе надо?
Бывший путник, оскорбленный таким пренебрежением, схватил его за плечо, рывком развернул к себе и с вызовом заявил:
— Я вам… тебе больше не ученик!
— Верно, — благодушно отозвался путник, глядя на него как на забавную, хоть и кусачую козявку. — Ты мне теперь никто.
Лицо Райлеза исказила судорога, будто его пнули ниже пояса. Да, не ученик. Но и не равный. Даже не соратник. Просто видун, зачем-то прицепившийся на улице.
— Врешь, — с ненавистью прошипел он, отдергивая руку. — Ты ведь тоже его ищешь.
— С чего ты взял?
— Тебя ведь недаром прозвали… — Райлез сглотнул. Он тоже изменился, и тоже не в лучшую сторону: осунулся, зарос щетиной, зрачки даже в покое непрерывно расширяются и сжимаются. — …Крысоловом.
— Недаром, — спокойно согласился путник. — Но тебя это не касается. Оставь Алька в покое. Крыса не спасет тебя, а только усугубит безумие — особенно когда сдохнет и тебе понадобится новая. К тому же я все равно буду вынужден ее отобрать: Пристань лишила тебя права на свечу.
— Ты не просишь его отпустить, — внезапно разухмылялся видун. — Значит, я прав.
— Я просто вижу, что это бесполезно. — Крысолов снова отвернулся к помосту. Увы, он слишком хорошо понимал, что произошло. Райлез в одночасье потерял все: крысу, путничье звание, полученное с таким трудом, уважение окружающих и любовь родственников — а с ней источник существования. И к сосущему чувству пустоты, как у лишенного выпивки пьянчуги — бичу всех бывших, — добавилась навязчивая идея, что если он вернет свечу, то вернется и все остальное. — Забавный мужи чок. Вот почему, интересно, толпа так истово верит во всяку чушь? Он же не говорит ничего особенного. Просто стращает общими фразами, а люди уже сами накладывают их на действительность…
Райлез не поддержал перемены темы. Точнее, был уже неспособен воспринимать что-либо, кроме завладевшей его рассудком мании.
— Я докажу, что достоин быть путником, — лихорадочно пообещал он, переходя от бравады к мольбе. — Только помогите мне его поймать!
— А кто, по-твоему, путник? — заинтересованно глянул на него Крысолов. — Любой человек с крысой?
— Видун со свечой, — поправил тот, слегка сбитый с толку. — И не любой, а лучший!
— Нет, Райлез, — разочарованно вздохнул наставник. — Именно человек. Стань для начала им — а потом, может, свеча тебе и не понадобится.
— Но вы же сами меня выбрали! — запальчиво напомнил видун. — Тогда, значит, было за что?!
— Было, — согласился Крысолов. — Но ты сломался. К сожалению.
— Ах вот, значит, как у вас это называется? — снова заскрипел зубами Райлез. — Сломался — и все, выкинуть на помойку?
— Отстранить, — невозмутимо поправил путник, продолжая любоваться ужимками пророка. — Калечному тсецу тоже нечего делать в войске, согласись?
Райлез порывисто наклонился к уху путника и зашептал, ощутимо брызгая слюной:
— Вы же все равно его убьете. Так лучше отдайте мне! Я… я буду очень благодарен. Все что угодно. Деньги. Услуги. Любое… поручение.
— Лучше я его убью. — Крысолов, поморщившись, отстранился.
— Что, жалеете своего любимчика? Напрасно. Он сам подставился. Значит, хотел такой судьбы.
— Почему? — удивился наставник.
— Он же саврянин, — презрительно скривился Райлез. — Неужели он всерьез надеялся стать путником в Ринтаре?
— Мы не разделяем учеников ни по расе, ни по полу, — возразил Крысолов. — Нас интересует только дар — единый, как ниспославшая его Хольга.
— Да-да, конечно, — разухмылялся видун: Так я тебе и поверил!
Путник пожал плечами. Ему это было без разницы.
— Все-таки попытайся взять себя в руки, — искренне, хоть и без надежды на успех посоветовал он. — Увлекись чем-нибудь. Без разницы: разведением овец, резьбой по дереву, религией. Вон хоть к этому мольцу в ученики попросись, сейчас он и то разумнее тебя. По крайней мере, только живым головы дурит.
Намек на связь с падалыциками-гробокопателями — и откуда только Крысолов узнал? — окончательно вывел Райлеза из себя.
— А что еще мне оставалось делать?! — огрызнулся он. — С голоду подыхать?
— Альк же не подох. А все, что нас не убивает, делает нас сильнее. — Крысолов усмехнулся, вспомнив, как на это же поучение белокосый мигом парировал: Или калеками. — Иди себе с миром, Райлез. Или ты и меня хочешь ножом в бок ткнуть?
Видун побелел от ярости.
— Я найду его раньше тебя, — срывающимся шепотом пообещал он и, стиснув кулаки, начал выбираться из толпы.
Путник с сожалением покосился ему вслед. Жаль — но не Райлеза, а что нет повода остановить его до того, как оный повод появится. А это, похоже, неизбежно.
До Рыбки спутники добрались без приключений. К обеду второго дня впереди показалась не только оторачивающая горизонт река, но и прибрежный город. Жар уже предвкушал пиво с раками (какая ж речка без раков, а город без кормильни?!), однако Альк внезапно закочевряжился и свернул с дороги вправо.
— А что это за город? — заоглядывалась Рыска.
— Йожыг. — Саврянин нахмурился. Когда он проезжал тут в прошлый раз, семь лет назад, от крепости оставалось только две башни, соединенные не столько стенами, сколько грудами щебня. Сейчас их снова было пять, пусть не слишком высоких. Разросся и поселок на берегу. Не то чтобы Алька огорчал расцвет соседской державы, но выглядел он как-то подозрительно. По слухам, еще три года назад строительные работы тут велись спустя рукава. А сейчас все города, через которые проезжала компания, будто норовили перещеголять друг друга оборками свежих стен. Лучше бы дороги замостили.
— Да ты что?! — Рыска приподнялась на стременах, чтобы лучше видеть. — Тот самый?
Жар тоже с интересом присмотрелся к главному герою любимых в детстве баек. Вживую Йожыг выглядел как тот дедок — маленький, сухонький, скрюченный, но бережно хранимое в сарае копье убеждает в честности его заслуг. Здесь в роли копья выступала крепость, грозно взиравшая на тот берег.
— Ну во-о-от, — разочарованно протянул вор. — А мы в него даже горло промочить не заедем…
— Из речки напьешься, — огрызнулся белокосый.
— Это ж не то…
— Напротив города в нее столько помоев сливают, что не сильно от вашего пива отличается.
— А нормально объяснить можешь, почему тебе туда не хочется? — с досадой спросил Жар.
— Могу, — проворчал Альк. — Не хочется. Вор тяжко вздохнул, принимая ответ видуна.
— А как мы тогда через реку перебираться будем? Переправа-то от Йожыга налажена, в обход города к ней не подойти. Или что-то с войны поменялось?
— Не поменялось. Но на паром нам все равно нельзя. Это ж приграничье, тут тайной стражи больше, чем обычной, и досмотр на въезде-выезде такой, что даже крысе без тсарской грамоты не проскочить.
— И что же нам делать? — растерялась Рыска.
— Договоримся с кем-нибудь из местных рыбаков. Наверняка ж возят в обход закона, проходимцы. — Альк пришпорил корову.
Напротив Йожыга Рыбка была уже всего — неудивительно, что тут крепость поставили (даже две, хотя саврянская отсюда была не видна). Чем дальше спутники от нее отъезжали, тем больше отдалялся противоположный берег. Совсем из виду, впрочем, не пропадал: не такая уж она и широкая, граничная река.
— Вплавь, наверное, запросто, — прикинул Жар. — Одежду с оружием на кучу плавника, и вперед.
Альк кивнул. Он в прошлый раз так и переправлялся. Не хотелось светиться перед досмотрщиками, хотя задерживать его тогда у них повода не было.
— А коровы? — тут же озаботилась Рыска.
— В крайнем случае здесь продадим, а там других купим.
— Жа-а-алко…
— Я же сказал, в крайнем. — Саврянин тоже не хотел связываться с обменом животных — и время потеряешь, и ехать на знакомой корове сподручнее, быстрее.
Позади остались две приречные вески, но Альк на них даже не посмотрел. Так близко от города все равно никто не возьмется, побоятся.
Наконец Йожыг скрылся за излучиной, и берега одичали. Редко-редко к воде тропка скатится, и та зачастую звериная. Коровы стали путаться в высокой траве, пришлось пустить их по мелководью.
— Ой, лодка! — заметила Рыска наполовину вытащенный на берег остов, похожий на обглоданный рыбий хребет и черный, как коряга-топляк.
— Угу, осталось весла найти, — пошутил Жар.
На голоса забрехала собака, и, обогнув ивняки, спутники увидели грубо сколоченную из бревнышек пристань, возле которой стояли две хорошие лодки — старая плоскодонка в серебристых брызгах чешуи и новехонькая, узкая, как щучка, только что просмоленная. Выше по склону неровными рядами росла репа. По ее чахлому и неухоженному виду было ясно, что хозяин приземистой, едва заметной с воды избушки живет не с этого.
Поднявшись к дому, спутники увидели хорошо утоптанный и огороженный дворик, почти весь занятый развешенными сетями. Под крышей в пять рядов сохла рыба, зияя выпотрошенным нутром с щепками-распорками. Псина зашлась еще пуще, готовая удавиться на цепи, но отпугнуть незваных гостей. Из избы вышел широкоплечий угрюмый мужик и с вызовом уставился на белокосого, будто не замечая остальных: чего, мол, привел стаю в мои бирючьи угодья?
— Через реку возишь? — без обиняков спросил Альк. — Трое всадников.
Рыбак даже не удивился, только долго, задумчиво жевал нижнюю губу, и без того толстую и отвислую, прежде чем назвать цену. Рыске она показалась огромной, но Альк, подумав, кивнул. С таким начнешь торговаться — вообще откажется везти, еще и заложит.
— Только… это, ночью, чтоб речная стража не заметила, — предупредил мужик, получив задаток и слегка смягчившись. — Если туман ляжет, вообще хорошо будет.
— Ночью так ночью, — согласился саврянин. — Куда подходить?
— Да прямо сюда, — показал рыбак на причал. — Как луна взойдет, так и отчалим. Только морды и копыта коровам тряпками обвяжите, чтоб не мычали и днище не долбили!

* * *

Смеркалось. Небо и вода постепенно перецветали из золота в пурпур, а тот в глубокую темную синь.
— Проклятое комарье! — Жар так хлопнул себя по щеке, что голова мотнулась. Комар, зараза, успел вспорхнуть мигом раньше. — Даже гнус у этих саврян вдвое паскудней нашего!
— Мы ж еще не переправились, — удивленно возразила Рыска, тоже искусанная с ног до головы. Мошкары у реки расплодилось столько, что берег казался затянутым дымкой. Не вся она жаждала кровушки, но даже безобидная мелочь доставляла кучу неудобств: лезла в глаза и рот, укропной крошкой сыпалась в котелок — девушка сначала вылавливала ее ложкой, потом сдалась. Наваристей будет.
— Ну и что? Видать, долетают. У-у-у, чешется как! Чисто змея ужалила. — Вор принялся ожесточенно скрестись, разрисовывая кожу красными полосами.
— Отсосать яд? — иронично предложил Альк, останавливаясь и переводя дыхание. В ожидании ужина саврянин разминался с мечами. Босиком и без рубашки — выстиранные в реке вещи сохли на рогатинах у костра. Клинки порхали так быстро и четко, что комары на белокосого сесть не успевали — рубились на подлете. Доставалось как будто даже тени саврянина, рассыпающейся в клочья и снова собирающейся после его атак.
Рыска заворожено наблюдала за действом. Лицо у Алька было сосредоточенно-застывшее, работало только тело — и как! Смотрела бы и смотрела, спохватываясь, когда на кипящей каше начинали лопаться пузыри, обжигая брызгами застывшую руку с ложкой.
— Спасибо, пока не надо, — вежливо отказался Жар. — Подожду, пока пониже не укусят.
— Если змея цапнет в корпус, то все уже бесполезно, — невозмутимо возразил саврянин. — Только добить, чтоб не мучился. — Альк развернулся и коварно атаковал куст орешника. Побеги-трехлетки ссекались, как лучины, даже без хруста. Саврянин только успевал уворачиваться от падающих макушек. Последним аккордом Альк перерубил центральный ствол толщиной с руку, трижды кряду. Один обрубок подкатился к самому костру, Жар хозяйственно его подобрал и подкинул в огонь.
— Пойди вон на той сосенке потренируйся, — посоветовал вор. — Она горит жарче.
Белокосый покосился на деревце, но решил его пощадить, не пачкать меч смолой.
— Лучше бы с кем-нибудь в паре поработать.
— Ну давай я тоже мечом помашу, — больше в шутку предложил вор, понимая, что его поединок с Альком очень быстро превратится в догонялки.
— С тобой мне неинтересно, — презрительно отбрил саврянин, но в обращенных к спутникам глазах внезапно вспыхнул интерес. — А вот с ней…
— Да ну тебя! — растерялась Рыска. — Я отродясь меча в руках не держала.
— Так подержи. — Саврянин бросил ей тот клинок, что покороче. Девушка даже не попыталась его поймать, и меч, жалобно зазвенев, упал на траву.
— Альк, я не умею… — Рыска все-таки подобрала оружие. Ого, она и не представляла, что эта штука такая тяжелая!
— Неважно. Становись в позицию.
— В какую?
Мужчина похабно ухмыльнулся. Дожидаться пояснений девушка не стала, неуклюже скопировала его позу: правая нога впереди, меч вертикально вверх.
— Руку согни. — Альк шагнул вперед и поправил ее стойку. — Вот так. И после каждого удара возвращай клинок в это положение.
— Зачем?
— Затем, что из него удобнее всего парировать.
— Чего?
— Отбиваться. Гляди, вот основная звезда: сверху слева, сверху справа, так же по ногам и тычок в живот. — Альк наметил пять ударов. — Повтори, а я покажу, как отвечать.
— У меня сейчас каша пригорит! — попыталась отвертеться девушка.
— Стоять. — Саврянин мечом загородил ей дорогу. — Жар, помешивай. А ты начинай.
— Я все равно ничего не запомнила!
— Сейчас поработаем, и запомнишь.
— Зачем?!
— Ты разве не хочешь доставить мне удовольствие?
— Не хочу!!!
— Тогда защищайся, не то доставлю силой. — Альк взмахнул клинком. В четверть обычной силы и скорости, но Рыска все равно ойкнула и коряво отмахнулась. Меч зазвенел и чуть не вывернулся из руки.
— Альк, не надо! Я боюсь!
— Чего?
— Ну… — Девушка замешкалась. Конечно, всерьез Альк бить ее не станет, а себя задеть не позволит. Страха перед оружием Рыска тоже не испытывала; убить, как оказалось, и косой можно, и голыми руками. Пришлось со стыдом признаться себе, что самый честный ответ: Боюсь, что ты смеяться будешь! Но Альк, разумеется, об этом не узнал.
— Представь, что ты героиня своей сказки, — посоветовал саврянин. — Которая направо-налево чудищ крошит.
— Сравнил! — обиженно возразила Рыска. — Она-то колдовать умела.
— Ты тоже умеешь. Давай, бей меня сюда. — Альк похлопал левой ладонью по правому плечу.
Девушка занесла меч и остановилась:
— А вдруг попаду?
— Не смеши. — Саврянин легко отвел ее неуклюжий удар. — Теперь в левое. Ага. В бедро.
— В какое?
— Какое тебе больше нравится.
Рыска с досадой ткнула его в живот. Попыталась, точнее. Но Альк вроде остался доволен.
— Поняла? — спросил он, когда девушка закончила звезду.
— Нет!
— Отлично, теперь я нападаю.
Рыска обреченно подняла меч, жалея, что за ним нельзя спрятаться целиком. Но на деле все оказалось не так страшно. Сверху слева — сверху справа — снизу слева — снизу справа — выпад. Знай подставляй клинок, как показали.
Хуже стало, когда Альк принялся коварно менять порядок ударов, ускоряясь с каждой серией. Рыска запуталась, наделала ошибок и вообще перестала соображать, как что парируется.
Саврянин остановился, поморщился:
— Да не на меч смотри, а на меня!
— Как же я его тогда отбивать буду?
— Так и будешь. С тобой ведь я дерусь, а не меч. Ты должна не замечать, а предугадывать удары — по моему лицу, позе, движениям. Меч — это так, краем глаза. Ну и на слух.
— Это как?
— Если звякнуло — все в порядке. А вот если чавкнуло, надо срочно проверять у кого, — серьезно пояснил белокосый. — И чего ты к земле приросла? Двигайся! Когда все тело работает, и рукам сподручнее.
— Там каша не переварилась? — с надеждой покосилась на котелок девушка.
Жар попробовал и сплюнул:
— Середка еще жесткая.
Альк отошел на несколько шагов, поманил Рыску пальцем:
— Напади на меня с разбега.
Саший с ним, — решила девушка, — потерплю. Скоро он наиграется, разочаруется и отвяжется. Она подняла меч и, стараясь не думать, как это выглядит со стороны, тупо бросилась на Алька, ожидая, что тот остановит ее клинок в клинок.
Но саврянин в последний момент гаденько ухмыльнулся и шагнул в сторону. Рыска проскочила мимо, споткнулась и грохнулась на землю. Хорошо хоть меч выпустить успела, и он отлетел далеко вперед.
— Ты как? — Жар кинулся к подруге и помог ей перевернуться. Падая, девушка выставила вперед руки и теперь тоскливо подвывала, изучая содранные ладони. — Ты, скотина, ногу ей подставил! Я видел!
— Ну подставил, — лениво согласился Альк, покачиваясь с носков на пятки и обратно. Меч в опущенной руке, напротив, оставался неподвижен, будто служил видуну подпоркой.
— А если б она на клинок напоролась?!
— Так не напоролась же. Эх ты, баечница, — презрительно бросил саврянин. — Только языком махать и умеешь. И чего тебе в родном коровнике не сиделось?
Рыска сердито отпихнула Жара и поднялась. Чудище в этой сказке точно было, и теперь ей действительно захотелось хорошенько треснуть его мечом. Пусть даже бесплодно.
— О! — восхитился Альк, глядя, как на него, насупившись и шмыгая носом, надвигается отважная героиня. — Давай-давай, девка, разозлись как следует! Или ты годишься только на подстилку?
Жар кусал губы, сгорая от желания кинуться на мерзавца и намять ему бока. Но Рыска вроде бы уже и сама справлялась — хотя скалка в ее руке смотрелась бы уместнее, именно с такими лицами весчанские бабы гвоздили муженьков-забулдыг.
Альк по-прежнему без труда отбивался, а потом и перешел в нападение — не выходя, впрочем, за рамки ударов, которые показал девчонке. Сверху… сверху… снизу… сверху… Рыска пятилась, но не ошибалась, пока не осознала, что происходит. И тут же, разумеется, сбилась.
— Вот, уже намного лучше, — невозмутимо отметил Альк, опуская меч.
— Ну надо, — охнул Жар, — да ты прирожденная воительница!
— Прирожденная видунья, — ухмыльнулся саврянин. — Попробуем еще раз?
Но Рыска яростно замотала головой, посасывая сбитую в кровь костяшку. Пар она уже спустила, втрое потяжелевший меч тянул ноющую руку к земле, а такое внезапное и наглядное проявление дара здорово ее ошеломило.
— Ладно, на первый раз хватит, — смилостивился Альк, забирая меч. От саврянина резко пахло потом, левая коса расплелась, и волосы прилипли к мокрой спине, заставляя саврянина ежиться от каждого движения. — Эх, давно толком не тренировался, потерял форму…
Жар хотел сказать что-нибудь язвительное, но посмотрел на саврянина и передумал. Если такая форма была потерянной, то с найденной он, пожалуй, давил бы врагов одним мизинцем.
— Выходит, любой видун, даже наша Рыска, может запросто одолеть опытного воина? — Вор, спрятав кисть в рукав, снял котелок с огня. — Зачем тогда вообще учиться всяким мудреным махам, тренироваться потом по пять лучин на дню?
— Затем, вороватый ты наш, — саврянин по колено зашел в реку и принялся ополаскиваться, горстями плеская на себя воду, — что, прежде чем достать из-под нужного наперстка горошину, надо ее туда положить. Чем лучше путник сражается сам по себе, тем выше его шансы на победу и тем проще ими воспользоваться. Никого бы она не одолела, пусть вначале правильно меч держать научится. Да и чистой звезды в настоящем бою не бывает, это так, развлечение для новичков. Едва выучат — тут же воображают себя мастерами клинка. К тому же твоим противником может оказаться другой путник. — Альк вернулся к костру и принялся одеваться. — Эй, а где мой второй носок?
Тщательный поиск в траве под рогатинами ничего не дал.
— Он небось в костер упал и сгорел, — злился белокосый, — или ворюга его нарочно скинул.
— Вот еще! — Жар вроде бы засек краем глаза что-то такое, но сам вредительствовать не стал бы. Носок был дорогой, тонкий, купленный вместе с камзолом. Вспыхнул небось в момент. — Значит, судьба у тебя такая — босиком ходить.
— Что, ты и башмаки мои спалил?
— Да вон они стоят, отвяжись. Давайте лучше ужинать, у меня уже живот сводит! — Жар первым запустил ложку в котелок, до самого дна — и с возгласом омерзения поднял на ней что-то длинное, слизкое, собравшее на себя треть каши.
— О, мой носок! — обрадовался Альк.
Вор размахнулся, и мерзкая тряпка шмякнулась рядом с саврянином.
— Закрепить уже не мог нормально, придурок?!
— Да это ты его локтем сбил, когда кашеварил! — Альк отодвинулся: от носка шел горячий пар, расползалась крупяная гуща. — Ты глянь: откипятился, беленький стал…
— Нашел чему радоваться, — с досадой сказал Жар. — Что жрать-то теперь будем?
— А ты каши уже расхотел? Из-за какой-то тряпки?
Вор сглотнул слюну. В Рыскиных сказках герои варили похлебку даже из лаптей, и вполне себе съедобно получилось, но чтоб из носка!
— Если б он мой хотя бы был… — с сожалением проворчал он.
— Да, твой наверняка наваристей, — поддакнул Альк. Сам, впрочем, есть кашу тоже не стал, а мутить новую было уже некогда: на черной воде появился серебристый мазок луны.

ГЛАВА 24

Крысы, обитающие возле воды, кормятся всем, что найдут на берегу: дохлой рыбой, улитками, раками, лягушками, не боясь даже нырять за ними в воду.
Там же

Рыбак уже ждал их, стоя на причале в закатанных до паха штанах. Увидев заказчиков, мужик, не поздоровавшись, отвязал чалку и спрыгнул в воду. Прижал плоскодонку к бревнам и кивком показал: заводи.
— А она не перевернется? — забеспокоилась Рыска.
— Быков возил, — снисходительно пробурчал рыбак. — Ну, кто первый?
— Я. — Альк взял Смерть под уздцы и потянул к лодке. Корова недовольно дрыгала ногами после каждого шага, пытаясь стряхнуть тряпичные башмаки, однако хозяин обул ее на совесть. Это так раздражало и отвлекало Смерть, что в лодку она ступила не задумываясь, спохватившись, только когда пол закачался у нее под копытами. Саврянин цыкнул на глупую скотину, чтобы замерла и не расшатывала плоскодонку еще больше. Впрочем, та оказалась устойчивой и успокоилась сразу вслед за коровой.
— Держи ее крепко, — предупредил рыбак, выталкивая лодку на открытую воду. — Если выпрыгнет, сам за ней поплывешь.
Альк пренебрежительно промолчал, но чуть погодя все-таки накрутил на кулак еще один виток повода.
Рыбак перебрался через борт и принялся неспешно, обстоятельно обживаться на скамейке: подложил под зад камышовую подушечку, откатал штанины, чтоб ноги не зябли, вставил весла в уключины, вытащил из-за пазухи плоскую баклажку и хорошенько отхлебнул. Лодка почти уткнулась в камыши, прежде чем он наконец взялся грести.
Плоскодонка медленно, величаво развернулась носом к саврянскому берегу. Чуток постояла на месте, будто прощаясь, и наконец стронулась, постепенно набирая ход. Рыбак старался окунать весла как можно осторожнее, пронося их обратно над самой водой, чтоб не барабанить каплями, а на уключины, наверное, извел полную кринку масла. Через десять гребков плеск стал уже не слышен, а там и сама лодка канула во тьме.
Рыска села на краю причала, свесив ноги. Вода была теплая-теплая и приятно омывала искусанные комарами щиколотки. Справа от настила на ней блинами лежали листья кувшинок — цветы давно закрылись и втянулись под воду. Слева в ивняке мерились голосами соловьи, но сейчас их песни только раздражали. С одной стороны, заглушают шум переправы, с другой — и враги легко подкрасться могут.
— Смотри, сом за палец ухватит, — пошутил Жар. Ждать, похоже, предстояло долго, и парень, вспомнив о пропавшей каше, полез в сумку за хлебом.
— Надо было Альку с собой дать, — спохватилась девушка, поджимая ноги: вдруг действительно кто-то цапнет. Даже если пиявка, все равно радости мало.
— На том берегу дашь. — Жар разломил краюху на три части и протянул одну подруге.
— Да нет, я к тому — пусть бы отвлекся…
— От чего?
Рыска промолчала. Ее саму хлеб не отвлек — жевала она его, почти не чувствуя вкуса, лишь бы ноющий желудок заполнить.
— Ой, гляди, что там?
От Йожыга вниз по течению неспешно двигался огонек.
— Плывет кто-то. — Друзья, не сговариваясь, вскочили и перебежали за ивняк, хотя заметить их с лодки не могли. Да если бы и заметили — ну сидят парень с девушкой на причале. Понятно, чего сидят.
Собака, в присутствии хозяина еще терпевшая шныряние чужаков возле дома, залилась возмущенным лаем.
— Ближе к саврянскому берегу идет, — прошептал Жар. — Значит, ихняя стража.
— А может, просто рыбаки?
— Слишком быстро плывут.
— Хоть бы они Алька не заметили!
— Уже должен был причалить.
Огонек, будто нарочно, замер как раз напротив них. Рыске почудилось, что это чей-то огромный злобный глаз, всматривающийся в берег. Девушка вцепилась в друга обеими руками.
— А вдруг они его перехватили?!
— Вдруг, вдруг… кто у нас видунья? — ворчливо отозвался Жар. Звуки по воде разносятся далеко, и парень не сомневался, что перехват Алька будет слышен аж в Йожыге.
— Когда я боюсь, то не могу понять, это дар или просто!
— В любом случае сделать мы ничего не можем. Остается только ждать. — Огонек пополз дальше, и Жар догадливо предположил: — Гребцы, наверное, менялись.
Рыске показалось, что прошло полночи, прежде чем снова послышался плеск весел. Избавившись от незаконного груза, перевозчик греб шире, громче, да и порожняя лодка шла веселей.
— Ну как?! — вскочила девушка. Рыбак направил плоскодонку к берегу, положил весла на борта и, поравнявшись с причалом, вытянул руку и уцепился за его край. Подтянул лодку встык. — Перевезли?
— Не, — мрачно пошутил мужик, — веслом по голове — и в воду. Кто следующий?
— А чего долго так? — упрекнул Жар, на последние две лучины заразившийся Рыскиной тревогой.
— Сеть проверял, — безмятежно ответил рыбак, доставая из-под скамейки мокрый мешок и зашвыривая его подальше на берег. — А то протухнет в воде.
— Сеть он проверял… — проворчал парень. — Мы тут ждем не дождемся…
— И чего?
— Ничего, — пошел на попятный Жар. Пусть сначала перевезет, хоть как-нибудь, а поругаться и на том берегу можно. — Рысь, давай.
Рыбак прикрикнул на собаку. Та наконец заткнулась и, виновато громыхая цепью, убралась в конуру. Рыска перешагнула в плоскодонку, потянула за собой корову, и та, к огромному облегчению девушки, бестрепетно последовала за хозяйкой. Рыбак сделал еще глоток из баклаги, и отчалили.
Тень прибрежного леса казалась сплошным омутом. На стрежне было посветлее, помельче, и, хотя Рыска знала, что все наоборот, подспудно ей хотелось поскорее вырваться из зловещего мрака. Девушка что есть мочи держала Милку под уздцы, вздрагивая от каждого плеска под днищем: только бы корова не испугалась! Но трехцветка вела себя прекрасно. Вода была гладкой, как лед, лодка шла ровно, и Милка лишь удивленно прядала ушами, глядя на сам собой удаляющийся берег.
— Ви-и-ир! Кц-кц-кц! — пронеслась над коровьей спиной какая-то птица, отчаянно работая крыльями, чтобы удержать на лету увесистую, камнем рассекающую воздух тушку. Милка вздрогнула и прянула назад, упершись в скамейку.
— Тихо-тихо! — торопливо погладила корову по шее Рыска. — Не бойся, моя хорошая, это просто птичка!
— Такка мошкару ловит, — пояснил рыбак. — Птенцы у нее нынче, всю ночь носиться будет.
— Такка?! — Девушке показалось, что она ослышалась. — Это?!
— Угу. Гадкая птица. Особенно если в поле ночуешь: как гавкнет в ухо — на три ладони подскочишь.
Рыска нервно хихикнула, вспомнив ночную беготню по оврагам, волков и Рыжуху. Никто из хуторчан так и не узнал, что же там на самом деле произошло, а девушка после ухода Жара ходила до того пришибленная, что никто не усомнился в его смерти.
— У нас в Приболотье таккой лесное чудище называли.
— Чудище и есть… — Рыбак неодобрительно поглядел вслед птице. Сколько сетей он из-за ее внезапных воплей упустил!
Рыска растерянно почесала маковку. Это через сколько же уст должен был пройти рассказ, чтобы из безобидной птички такка стала кровожадным страшилищем? Наверное, какой-то выходец из здешних краев ребенку сказку сочинил, а там и взрослые поверили… Вот откуда, оказывается, чудища рождаются — из людской молвы!
Берег приближался мучительно медленно. Девушка, успокоившись насчет коровы, неотрывно пялилась в темноту, пытаясь высмотреть знакомую высокую фигуру.
— Боишься, что мавка сведет? — ухмыльнулся мужик. — На бычий корень ей такое добро! — Подумал и презрительно добавил: — Да и тебе тоже.
— Не любите саврян?
— Не люблю, — подтвердил рыбак, смачно харкнув за борт.
— А чего ж везти согласились? — обиженно спросила Рыска.
— Я и свиней не люблю. А мясо у них вкусное. — Мужик продолжал размеренно грести, не замечая, как побледнела и прижалась к корове девчонка. О Божиня, неужто они на людоеда нарвались?! Сейчас и ее хряпнет веслом по голове…
Саврянский берег был выше ринтарского, а ниже по течению вообще переходил в обрыв. Рыбак направил лодку прямо в тростники, зашуршавшие с обоих бортов. Поросль была такой высокой и густой, что скрыла даже корову. Людоед греб, не глядя на Рыску и думая о чем-то своем — наверное, как повкуснее ее приготовить. Из-под самого носа лодки вывернулась утка, с истошным кряканьем побежала по воде, помогая себе крыльями. Рыбак попытался сбить ее веслом, но не успел.
— Эх, ушла… — с досадой сказал он. — Ну ничего, уж другую не упущу.
Рыска затряслась еще больше, догадываясь, о ком он, но тут тростники кончились. Увидев Алька, стоящего на берегу маленькой чистой заводи, девушка радостно вскрикнула и наконец сообразила, что под мясом рыбак, наверное, имел в виду полученные от саврянина деньги.
Альк зашел по колено в воду, поймал лодку за нос и подтянул к берегу. Рыска поспешно выскочила на мокрый песок, за ней с видимым сожалением выбралась корова. Рыбак тоже вышел — размять спину и отлить на дерево, не стыдясь девушки. Как собачка в чужом дворе столбики метит, — прыснув, подумала она. Рядом с Альком Рыске сразу стало хорошо и спокойно, будто все проблемы уже позади. Да так оно и было — если даже она без хлопот переправилась, то что с Жаром станется?
— Что делать будем? — весело спросила Рыска, когда лодка с рыбаком скрылась в камыше.
Альк пристально поглядел на девушку, заставив ее горько пожалеть о глупом вопросе. Сейчас опять издеваться начнет, и даже Жара рядом нет, чтобы защитил!
Но без зрителя саврянину тоже было неинтересно ее клевать.
Да и ситуация не располагала. Альк отвернулся к воде и сел, обхватив руками колени:
— Ждать. Хочешь, поспи.
— Вот еще! — даже обиделась Рыска. — Где ж я усну?
— Да хоть прямо здесь. — Мужчина похлопал рукой по песку.
— Не, я Жара дождусь. — Девушка зевнула, только сейчас осознав, как сильно устала. — Ну разве что полежу.
Рыска сходила к корове за покрывалом и расстелила его неподалеку от Алька. Подумала, кусая губу, и перетащила поближе, чтобы чуть что — вытянуть руку и коснуться.
— Может, лучше ты поспишь? — робко спросила она у саврянина. — А я покараулю.
Но тот покачал головой и без приглашения перебрался на край покрывала. Песок все-таки был изрядно холодный и жесткий, а сидеть предстояло долго. Жару Рыска без раздумий положила бы голову на колени, а к Альку почему-то даже прислониться постеснялась и просто легла рядом, макушкой чувствуя исходящее от его бедра тепло.
Саврянин шевельнулся. Сердце у девушки екнуло, но он просто подобрал свободный конец покрывала и небрежно на нее накинул.

* * *

С Болезнью пришлось помучиться. То ли она в нежном телячьем возрасте с мостика в ручей упала, то ли имела врожденное недоверие к лодкам, но заходить в нее корова отказалась наотрез.
— Иди, дура! — уговаривал Жар, играя с Болезнью в перетягивание повода, — А то бросим тебя здесь, и волки сожрут! Гляди, обе твои подружки уже там!
Дура предпочитала слушать внутренний глас и упрямо пятилась.
— Можно ее просто к корме привязать, — предложил рыбак, — пущай плывет.
— А вдруг потонет? И вещи на ней…
— Вещи в лодку.
Но Жар уже так устал от ожидания, беспокойства и комаров — да и просто устал, — что расседлывать Болезнь из-за ее капризов ему совершенно не хотелось. Вместо этого он бросил узду, обошел корову — и внезапно дал ей пинка под зад. Болезнь, глухо взмыкнув в надетую на морду торбу, брыкнулась и скакнула вперед. Лодка закачалась, зашлепала дном по воде, как огромный лещ.
— Вот дурак! — Рыбак вскочил, ловя испуганную корову под уздцы, пока она не перевернула лодку или не пробила ее копытом.
— Спокойно! — пропыхтел Жар, спрыгивая в плоскодонку и перехватывая поводья. Болезнь продолжала выплясывать задними ногами, но, поскольку от толчка лодка отошла от причала, деваться ей было некуда. — Ничего, я свою скотину знаю…
— Чтоб тебя так спокойно Саший прибрал и сдыхоть твою заодно! — Рыбак веслом отпихнулся от дна, выталкивая лодку на глубину. Болезнь ошалело озиралась, то и дело порываясь горестно зареветь, но Жар неизменно осаживал ее тычком в бок.
Над водой наконец-то поплыл долгожданный туман, пока редкий и клочковатый. Он вихрился вокруг лодки, как любопытный призрак, то поднимаясь до кончиков коровьих рогов, то спадая к ногам. Мошкара отстала, напуганная не то туманом, не то дальностью берега, и Жар с удовольствием вдыхал вкусный речной воздух, не боясь поперхнуться комаром.
Плоскодонка была уже на середине реки, когда вдали снова показался огонек, на сей раз идущий против течения. Рыбак матернулся и налег на весла.
— Назад плывут, крысы белокосые… Что-то рано они сегодня.
— Успеем? — забеспокоился Жар.
— Должны… Главное, до камы…
— Вяп-вяп, йу-у-ур! — Такка арбалетным болтом пробуравила воздух перед коровьей мордой, еще и крылом по кончику уха задела.
Плеск был такой, что не только Альк встрепенулся, но и незаметно задремавшая Рыска подскочила.
— Ой, что это?! — испуганно спросила она, одной рукой протирая заспанные глаза, а другой привычно нашаривая, за кого бы ухватиться в поисках защиты. — Будто целая корова в речку упала…
Альк вскочил, и складка его рубахи выдралась из Рыскиных пальцев. Девушка поспешила подняться вслед за ним и вцепилась заново. Из тумана доносились резкие раздраженные голоса. Девушке показалось, что саврян там по меньшей мере десяток: целое вражеское войско на родной берег высаживается!
Что этот берег родной как раз таки для саврян, Рыска спросонья не сообразила.
Альк, которому не мешали ни незнание языка, ни страх, сразу понял, что речников всего четверо и они огорошены не меньше его.
— Держи фонарь ниже! — орал один, и желтое пятно плясало в тумане, как поденка над водой.
— Да в этом молоке и Саший ничего не разглядит!
— Второй зажги!
— Тихо! Не греби! Слышишь?
Альк тоже слышал. В его сторону что-то плыло, негромко пыхтя и поплескивая.
Пятно раздвоилось, но толку больше не стало.
— На звук греби!
Плеск усилился, огни стали приближаться; на берег будто надвигалось чудовище с горящими глазами, слегка косое: один фонарь держали выше другого.
— Когда гребу, не слышно ни шиша!
— Вот зар-р-раза…
Альк с Рыской продолжали слышать беглеца — он был уже совсем близко и, ощутив дно под ногами, с хрипом и плеском ломился через тростники. Еще миг — и на берег выскочила Болезнь с выпученными от пережитого глазами. На морде у нее по-прежнему красовался мешок, с седла свисала набухшая и потемневшая поклажа; как корова умудрилась выплыть со всем этим добром, не потеряв даже злосчастного котелка, было загадкой.
Альк не только не стал ее окликать, но и прозорливо зажал рот Рыске, притянув дрожащую девушку к себе. Корова встряхнулась — на песок, будто дождь хлынул — и, спотыкаясь, побежала прочь от реки.
Чудовище приблизилось к самым тростникам. Альк бесстрастно глядел ему прямо в глаза, зная, что ответить ему такой же любезностью оно неспособно.
— Осмотреть берег! — скомандовал один из речников. Восторгов от подчиненных не последовало.
— Топко тут. — Гребец вытащил одно весло из уключины, прощупал им дно. — Вон ботва какая вымахала. Болото небось до самого леса.
— А может, ну его? — робко поинтересовался самый трусливый — или напротив, достаточно смелый, чтобы перечить начальству.
— Что значит — ну?! — возмутилось оно. — А вдруг там шпионы переправляются?
— А может, сом хвостом ударил?
— А потом в лес убежал? Не мели ерунды, причаливай! Рыска рванулась в сторону, но Альк стиснул ее крепче. Это как в слепого кота играешь: покуда стоишь затаив дыхание, еще есть шанс, что ловец пройдет мимо. Но стоит не выдержать и кинуться наутек — все, ты точно пропал.
— А с этим что? — По звуку, речник пнул что-то тяжелое и увесистое. Если б оно не хрюкнуло в ответ, Альк подумал бы, что ворюга наконец попался. — Тут бросим? И шкурок целый мешок, даже чернобурка вроде мелькала…
Похоже, этой ночью речная охрана успела кого-то изловить и торопилась доставить добычу на пристань.
— Разделимся, — уже не так уверенно сказал главный. — Чего рожи кривите? Вы мужики или ринтарское бабье?!
Альк беззвучно фыркнул, оценив намек на косы. Лодка стояла на том же месте. Течение развернуло ее боком к берегу, и тростник тихонько, успокаивающе шуршал о борт.
— Да не слыхать уже ничего. Удрало оно, — через пару щепок сказал тот же, трусливо-смелый. — Все равно не догоним.
— С вами, крысья мать, и улитка удрать успеет! — Невинному кабанчику достался еще один тычок. — Ладно, греби к дому. Но если будете языками трепать — вырву вместе с глотками!
— Да что трепать-то? Сазан скаканул…
Уключины заскрипели, чудище прижмурило один глаз и поползло вправо, все больше отдаляясь от берега.
Рыска что-то отчаянно замычала Альку в ладонь, пытаясь вывернуться из его хватки.
— Орать не будешь? — наклонившись к ее уху, шепнул саврянин.
Девушка затрясла головой, и Альк наконец разжал руки.
— А где Жар?! — отдышавшись, с ужасом повторила Рыска.
Жар плавал отлично — да и какой приречный мальчишка не чувствует себя в воде как рыба? В детстве по полдня мог из речки не вылезать, покуда зубы сами собой не застучат или взрослые домой не прогонят. В Макополе плавать было негде, но такие навыки не забываются.
Только для начала хорошо бы вынырнуть.
Когда испуганная корова сломя голову сиганула за борт, Жар даже понять ничего не успел — полетел за ней на намотанном на руку поводе, как рыбак, подсекший сазана-великана. Тяжелая коровья туша глубоко ушла в воду, вору показалось — прямиком на дно омута. Как парню удалось выпутаться и ускользнуть от колотящих копыт, он сам толком не понял — помнил только, что было жутко, душно и чудовищно тяжело двигаться, как в кошмарном сне.
Проснулся Жар только на поверхности. Когда он очухался, перевел дыхание и возблагодарил Хольгу куда искреннее, чем в молельне (правда, и Сашия помянул куда забористее), ни коровы, ни лодки в виду уже не было. Туман сомкнулся за ними, как пропаханный ложкой кисель. Только удалялись в противоположные стороны два одинаковых на слух плеска.
— Эй! Эй, мужик! Лодочник! — окликнул Жар, пытаясь найти золотую середину между истошным воплем утопающего и заговорщическим шепотом, ибо по реке плавали и другие мужики. Которые, конечно, будут рады затянуть его в лодку, да только теперь уже вор был против.
Немного подождав, Жар понял, что возвращаться за ним никто не собирается. Огонек, вначале идущий прямо на вора, отчего-то забрал влево. Оттуда доносились встревоженные голоса, но разобрать слов не удавалось. Парень решил рискнуть и подплыть поближе — вряд ли савряне решили высадиться на ринтарский берег, скорее ближе к своему взяли. Однако, сделав несколько гребков, Жар с изумлением и легким испугом обнаружил, что кто-то крепко держит его за правую ногу. На дно не тянет, но и не отпускает. Даже вытянуться на воде не дает.
Первой на ум пришла Рыскина сказочка про похотливого водяного, уже не казавшаяся парню такой веселенькой. Подтянуть ногу повыше и посмотреть не удалось, пришлось нырять и щупать. Сеть! Рыбацкая, крупноячеистая и тонкая, но разорвать мокрыми руками не получилось. Жар попытался ее стряхнуть, потом сцарапать второй ногой, но припутал и ее. Ножа, за которым парень сунулся к поясу, на месте не оказалось — выпал, наверное, пока Жар кувыркался с коровой. Легкий испуг перешел в средний, а там и сильный. Вор отчаянно рванулся, левая нога освободилась, однако правая так и осталась в плену. Леса больно врезалась в кожу даже сквозь штанину. Парень попытался бросить хотя бы башмак, но узел на шнурке словно спекся в комок Всю дорогу сам развязывался, а тут как назло!
Огонек постоял-постоял и двинулся дальше, начиная мигать, скрываться из виду за камышами. Жар как раз склонился к мысли, что саврянская тюрьма все-таки уютнее рыбачьей коптильни (хотя мужик скорее тишком прикопает рыбку в лесу), и собирался заорать уже по-серьезному, но тут его невежливо пихнули в спину (перетрусивший вор даже приближающегося плеска не услышал) и сварливо поинтересовались:
— Какого Сашия ты тут торчишь?!
— Купаюсь, мать твою! Водичка — парное молоко! — дрожащим от облегчения голосом выругался Жар в ответ. — В сети запутался, не видишь, что ли?! У тебя нож есть?
— Нет.
Вор разочарованно застонал, но Альк уже нырнул, мелькнув босыми пятками. Башмаки он стряхнуть успел, раздеться — нет.
— Ты-то хоть не запутайся, идиот, — пробормотал Жар кругам на воде. Сам он под ней столько не продержался бы — не из-за удушья, а выталкивала она его, как пробку.
Вор почувствовал, как правый башмак наконец соскользнул с ноги — Альку удалось то ли распустить узел, то ли перегрызть шнурок. Жар снова попытался выдернуть ногу, но радоваться оказалось рано.
Саврянин вынырнул, жадно хватанул воздуха.
— Не дрыгайся, только затягиваешь сильнее, — раздраженно велел он, отдышался и опять ушел под воду. С приятелем белокосый не церемонился — пару раз притопил, дергая за ногу, потом, по ощущениям, взялся сдирать лесу вместе с мясом. Жар едва успевал материться и отфыркиваться, но все равно нахлебался столько воды, что даже не сразу понял, когда очутился на свободе.
— По-моему, коровьи клички мы все-таки перепутали! — прохрипел он такому же полузадохшемуся Альку.
— Плыви давай, скотина! — Саврянин пихнул его в загривок, сам уйдя под воду до макушки.
— Дай хоть отдышаться! — Жар перевернулся на спину, раскинул руки. Вода держала, но жутко хотелось кашлять, а тогда парень начинал тонуть. Приходилось терпеть. — Полежи тоже покуда.
Саврянин вынырнул, мотнул головой, пытаясь отбросить прилипшие к лицу пряди.
— Не могу!
— Почему?
— Если перестану грести, сразу ко дну пойду.
— Да ну? Покажи! — не поверил Жар.
Альк зло сплюнул воду пополам со слюной. Плавание он недолюбливал именно по этой причине и, если жизнь все-таки заставляла, старался миновать глубину как можно скорее.
— Тогда болтайся тут, а я к берегу.
— Не, погоди! — испугался вор. Туман уже так сгустился, что Жар понятия не имел, в какую сторону плыть. Хорошо еще если к ринтарскому берегу вернешься, а то ведь можно и вдоль русла!
Альк греб размеренно, четко, целеустремленно и при желании двигался бы вдвое быстрее Жара, подражавшего то лягушке, то собаке. Но именно по этой правильности и по напряженно застывшему лицу саврянина было ясно, что в воде он чужак. Научиться научился, а сути не постиг.
— Крысой у тебя лучше получалось, — съехидничал вор.
— Да, — каким-то странным тоном отозвался Альк. — Лучше…Жар с тревогой на него покосился, но предпочел выразить опасения шуткой:
— Если что, лезь ко мне на голову. Так уж и быть, подвезу, не дам пропасть.
— Не дождешься, — огрызнулся саврянин.
— А Рыска где? — Время для трепа было исключительно неудачное, но вор рассудил, что молчать еще хуже.
Альк коротко глянул через плечо:
— Кажись, утонула…
Когда самому не до смеха, разыгрывать других тоже получается плохо, и Жар понял, что девушка осталась на берегу.
— Ты ее там не обижал, надеюсь?
— Нужна она мне больно.
— А раз не нужна, то и не трожь! — Вор, не рассчитав, черпанул носом воды и сморщился от жуткого свербежа.
— Да она сама ко мне липнет.
— Не бреши!
— Спорим? — Белокосый неожиданно зашипел и скрылся под водой. Жар вначале решил, что саврянин придуривается, нырнул и уплыл вперед, но Альк вынырнул там же, усиленно разводя руками, чтобы удержаться в воде стоймя. Дыхание у него сбилось, лицо побелело от боли.
— Чего еще?! — Жар тоже завис на месте.
— Судорога… — скрипнул зубами саврянин, пытаясь вернуть власть над внезапно онемевшей ногой, но тщетно.
— Где? — деловито поинтересовался вор.
— Нога, правая… — Альк понял, что он собирается делать, и протянул руку, чуть было снова не затонув: — Дай мне!
— Упустишь. Держись лучше. — Жар выдохнул и ушел под воду.
К ноге внезапно вернулась чувствительность и подвижность.
Лучше бы только второе.
Вор вынырнул, отер воду с лица:
— Ну как?
— Паршиво… — Саврянин, превозмогая боль, несколько раз согнул и разогнул ногу-предательницу.
— Еще раз кольнуть?
— Не надо. — Альк проморгался и, крутанувшись, уверенно нацелился на родной берег. — Отпустило вроде.
— А нам точно туда? — на всякий случай уточнил Жар, втыкая иголку обратно в обшлаг. Чтоб у вора да такой нужной вещи под рукой не оказалось!
— Поперек течения, сносить должно вправо.
— Твою мать, — с чувством сказал Жар. Привыкли: путник, дар! А всего-то голова на плечах нужна. Мог бы и сам сообразить.
До берега, как оказалось, оставалось всего ничего. Снесло их здорово, чуть ли не на вешку. Камыши тут уже не росли, а круча задралась под самую луну. К счастью, у подножия рваным платком лежала песчаная отмель, на которую приятели и выбрались. Точнее, постыдно выползли на четвереньках, страстно мечтая рухнуть пластом — но стесняясь друг друга.
На косогоре показалась Рыска. Всплеснула руками, ахнула и, оскальзываясь, начала спускаться. Из-под башмаков струился белый сыпучий песок, почти не дающий опоры. Если б не кустики очитка да мослы сухой глины, скатилась бы, как по ледяной горке.
Кашляющие и плюющиеся полуутопленники заметили девушку одновременно.
— Как думаешь, к кому первому подойдет? — Альк сглотнул. Слюна по-прежнему отдавала речной тиной.
— И не надейся!
Когда Рыска наконец одолела склон, последнюю четверть на попе, ее взору предстали два недвижимых тела в живописных позах. Горестно вскрикнув, девушка бросилась к ближайшему.
— Ага, ко мне! — возликовал Жар, открывая глаза, и тут же получил пощечину от возмущенной до глубины души подруги.
Второй труп начал дико хохотать, благоразумно не переворачиваясь. Рыска в сердцах шлепнула его ладонью по хребту, облепленному мокрой тканью:
— Да как вам не стыдно! Я так испугалась! Думала, что вы утонули! А вы… вы… — Девушка беспомощно огляделась. — Мужики!
Мужики смеялись уже оба, выплескивая напряжение и празднуя очередной удачный побег от смерти. Жар протянул Альку ладонь, тот не задумываясь по ней хлопнул.
— Рыбак-то, гад! — с чувством сказал вор. — Как корова в воду прыгнула — сразу наутек!
— Сам себя наказал, урод. — Саврянин наконец сел, откинул за плечи мокрые расплетшиеся волосы. — Два злата сберегли.
— А что произошло? — Радость от вида живых друзей перевесила Рыскину обиду.
Жар рыгнул, жалея, что съел тот кусок хлеба. От проглоченной воды он всплыл к самой глотке, неприятно ее подпирая.
— Корова птицы испугалась и за борт прыгнула.
— Так она давно уже приплыла! А вы что там так долго делали?
Мужчины переглянулись.
— Купались, — буркнул Альк, с трудом поднимаясь на ноги. Правая до сих пор ныла и подламывалась. — Давайте, надо от берега немного отойти, чтоб костер с воды не заметили.

ГЛАВА 25

Чужак может бегать по владениям стаи довольно долго — пока не приблизится к одной из местных крыс настолько, что та его учует. По ее злобному писку на пришельца кидается вся стая, и участь его воистину ужасна.
Там же

К утру коров, как по волшебству, снова стало три: Болезнь поблуждала по вражескому лесу, раскаялась и вернулась в родное стадо.
— Она не успокоится, пока меня не уморит! — ругался Жар, в душе рад-радехонек, что не придется подсаживаться на Милку или, упаси Божиня, Смерть.
Корова взирала на хозяина с мрачной ненавистью. Содрать мешок с морды ей так и не удалось, оставалось только завидовать подружкам, со смаком щиплющим травку.
Жар расседлал и покормил негодницу, несколько примирив ее со своим существованием. Вещи во вьюке промокли насквозь, пришлось как можно туже отжать и развесить у костра — ехать по Саврии без рясы было слишком опасно. В гитаре тоже оказалось полным-полно воды, отсыревшие струны обвисли. Вор с сомнением покрутил ее в руках, но все-таки опорожнил и приставил к дереву сушиться.
— Выкинь, — лениво посоветовал Альк с лежанки. — Я отсюда вижу, как она вздулась. Высохнет — перекорежится.
— Что, совсем играть не будет?
— Будет, но слушать это ты не захочешь.
— Жалко, — вздохнул вор, — она мне уже как подруга, столько вместе пережили…
— Что, ты трупы подруг тоже за собой по месяцу таскаешь? Но у Жара все-таки не поднялась рука устроить гитаре огненное погребение.
— Вот высохнет, и посмотрим, — решил он.
Рыска проснулась позже всех, но открывать глаза не спешила — до того хорошо и уютно было лежать у Алька под боком, слушая, как приятели разминают языки. Да и поспали-то они всего лучин десять, маловато после таких передряг. Еще бы десяточек, а лучше два…
Девушка чуть было снова не задремала, но саврянин решил, что хватит валяться, и откинул покрывало. Тепло вырвалось из-под него, как птица, и, хотя ткань сразу упала на место, ощущение сладкой неги пропало без следа. Рыска разочарованно протерла глаза, потянулась и зевнула:
— Доброе утро!
— Ага, — уныло отозвался Жар, разглядывая уцелевший башмак. — Придется босиком идти…
— Ты же молец, — саркастично напомнил Альк из-за куста, — тебе положено стойко переносить тяготы и лишения. Вон святой Трачнил переплыл Рыбку на необструганном бревне, и то не жаловался.
— Не слышал про такого, — заинтересовался вор. — Саврянин, что ли?
— Угу.
— Тогда неудивительно. Ринтарец не валял бы дурака и прогулялся до брода.
— Зато это деяние сделало его знаменитым, — нравоучительно заметил саврянин.
— Почему? Бревен в стране мало?
— А, там долгая история. Саший-искуситель в облике алчного перевозчика, потребовавшего в уплату нательный знак Хольги… Исцеление больной девочки — ринтарской, между прочим… В общем, Трачнила у нас очень чтят и считают покровителем путешественников. И кстати, он тоже всегда ходил босиком.
— Я в святые по-любому покуда не собираюсь, — зло сказал вор, зашвыривая башмак в куст — не целясь в Алька, но рядом.
— В святые никто не собирается, — Саврянин затянул пояс и вернулся к костру. — Это уже после смерти решают — достаточно ли мученическая.
Котелок оказался единственным, кто стойко переносил тяготы пути; жаль, что ничего сытнее травяного чая в нем сегодня не кипело. Последний мешочек с крупой, дробленой пшеницей, после купания раздулся, как трехдневный беличий трупик, Жар даже развязывать его не рискнул. У Рыски из еды остался только тот кусок хлеба, что вчера забыли передать Альку, и сегодня саврянин брезгливо поглядел на протянутый ему сухарь.
— Пожалуй, это один из тех редчайших моментов, когда я предпочел бы быть крысой.
Но хлеб все-таки взял и стал грызть, прихлебывая отвар.
— А у тебя во вьюках ничего съедобного не завалялось? — с надеждой спросил Жар, провожая голодным взглядом каждую падающую на землю крошку.
— Могу предложить второй носок.
— Иди ты!
— Или в городе поедим. Тут недалеко.
Этот вариант Жару понравился больше, а вот у Рыски отчего-то разом пропал аппетит.
Недалеко.
Мы уже в Саврии! — с пугающей ясностью осознала девушка. И город этот будет чужой, и язык — непонятный, и люди — врагами!
Какая уж тут еда, хоть бы саму не съели…

* * *

Пока ехали проселком, Рыска постоянно ловила себя на мысли, будто они по-прежнему в Ринтаре. Те же елки, тот же орешник, те же одуванчики. Если и попадется незнакомое растение, так это оно для Приболотья диковинное, а девушка за дорогу уже всякого насмотрелась. Трава так точно повсюду одинаковая, ежа с мятликом. Разве что вешечных столбов не было, но они и в Ринтаре не на всех дорогах стояли.
Зато город Рыску мигом отрезвил и вогнал в тоску.
Во-первых, он был черным. Понятно, что какой камень под рукой, из такого и строятся, но впечатление он производил самое зловещее. С трудом верилось, что здесь люди живут, а не какие-нибудь чудища, выползающие только по ночам.
Во-вторых, савряне оказались большими любителями длинных острых шпилей, оснастив ими сторожевые башни и все мало-мальски высокие здания, из-за чего город походил на огромного ощетинившегося ежа. Весь его вид говорил: не подходи, худо будет.
— Не тот город Йожыгом назвали, — фыркнул Жар. — Как, кстати, он называется?
— Крокаш.
— Это как?
— Ворон, — перевел Альк. — Точнее, Вран, как в старину говорили.
— Тоже ничего, — признал вор.
— Ой, там стража! — Рыска непроизвольно натянула правый повод, и Милка толкнула боком Смерть.
— И что? — Альк отпихнул чужую корову ногой, пока своя не очутилась в канаве.
— Она на меня смотрит!
— Ну и ты на нее посмотри, — разрешил саврянин.
Рыска, наоборот, потупилась, хотя тсецы глазели на девушку просто от скуки, обмениваясь похабными шуточками. Соплеменника они едва удостоили взглядом, а молец вообще сошел за еще одну корову, бурую и неприметную. Въезд был бесплатным, и стража их даже не окликнула.
За воротами стало попроще, повеселее: черноту разбавили кирпичные и бревенчатые дома с белыми либо ярко-синими наличниками. На улицах, вымощенных обломками все того же черного гранита, было чисто, как в Зайцеграде. По бокам многих крылечек стояли бочки с пахучими плетистыми цветами, спускавшимися до самой земли. Выглядели они очень красиво, но странно. Издалека — эдакие толстые бабы в пестрых платьях вдоль улицы выстроились.
Настоящих людей тоже хватало, хотя беловолосыми оказались далеко не все: попадались и песочные, и русые, и даже совсем черные, смуглявые, как Рыска. Но все равно было в них что-то общее и чуждое: вышивка на одежде, говор, жесты, само течение жизни. Что больше всего поразило девушку — саврянские женщины стриглись короче мужчин, а если и носили косы, то непременно одну, зачастую укладывая ее вокруг головы. Мальчишки с косичками рядом с обкорнанными под горшок девочками смотрелись особенно забавно. В Приболотье такого мигом бы задразнили.
Троицу спешившихся чужаков провожали настороженными, но скорее любопытными, чем неприязненными взглядами. Наверное, из-за Алька, идущего посередине с таким высокомерным видом, будто Рыска с Жаром у него в услужении. А так в общем-то внимания на них обращали не больше, чем в Ринтаре.
Рыска вздохнула и, не подумав, ляпнула:
— Я вам, саврянам, наверное, тоже уродиной кажусь? Альк дернул углом рта на тоже, но довольно равнодушно ответил:
— Да нет. Девка как девка. Забавная.
— Забавная?! — опешила Рыска. Вот уж чего не ожидала! — Это как?
— Ну позабавиться сгодишься, — с ухмылкой пояснил саврянин и, вытянув руку, коварно шлепнул девушку по крепкой попке.
— Жар!!! — позорно сдалась Рыска, перебегая под защиту друга.
Тот прикрыл ее плечом, но отнесся к похабной выходке белокосого снисходительно.
— Да ну, не обращай на него внимания. Видишь же: дразнится. На кой тебе эти савряне? Главное, что ринтарским мужчинам ты очень даже нравишься.
В отличие от подружки вор чувствовал себя куда свободнее и с интересом крутил головой по сторонам, оценивая в первую очередь заборы и дверные замки. Все-таки белокосый в Ринтаре куда более заметная фигура, чем темноволосый в Саврии. Жар был уверен: большинство встречных и не подозревает, что они ринтарцы. У Рыски хватало черт, чтобы сойти за свою по обе стороны реки, а у мольца по большей части замечали только рясу. Впрочем, Жар на всякий случай накинул капюшон, якобы от солнца.
Девушка с вызовом поглядела на Алька: что, съел?! Но у того так предательски подрагивали губы, что свели на нет все Рыскино торжество. Точно — дразнился и рад, что зацепил! И когда уже она научится давать ему достойный отпор?
— Где жрать-то будем? — безмятежно спросил Жар.
— Да хотя бы вот там. — Альк показал на большую, как дверь, вывеску, почему-то стоявшую на земле перед обычным жилым домом — вон тетка в окне ребенка на руках держит. Собственно двери в обращенной к улице стене не было.
Рыска попыталась прочитать надпись на вывеске: Зо По…кова…ен, однако незнакомым оказалось не только слово, но и две буквы.
— А что это означает? — шепотом спросила она у Алька.
— У кузнеца.
Девушка удивленно покачала головой. Ну и язык! Хотя… если вон та закорюка — де, а вторая — любимый саврянами чирикающий звук, то получается что-то похожее на подкова, подкователь. Можно догадаться, что кузнец.
Стоило подойти поближе, как откуда-то выметнулась девочка-подросток, коротко стриженная и с виду шкодливая побольше иных мальчишек. Улыбнулась (только Альку!), без единого слова забрала коров и деловито их куда-то потащила. Поскольку саврянин первым отдал ей поводья, приятели последовали его примеру, но Рыска все-таки тревожно спросила:
— Куда она их?
— У нас не принято привязывать скот перед кормильнями. Гадит, улицу загораживает. Хозяева заведений скидываются и оплачивают общий коровник где-нибудь на перекрестке. — Альк обошел вывеску и стал чудесным образом уменьшаться в росте с каждым шагом — там оказался спуск в подвал. Точнее, подвальчик всего с тремя столами и десятком стульев.
— Ой, маленький какой, — изумилась Рыска.
— На тебя не угодишь, — усмехнулся саврянин.
— Нет, просто… — Девушка увидела поднявшегося им навстречу кормильца и поспешила спрятаться за спиной Алька. Мужик был вылитый кузнец: рослый, лысый, с короткой бычьей шеей и широченными плечами. Такому и вышибала не нужен, как возьмет украшающий стену молот…
Рыска вздрогнула: она впервые слышала, как Альк говорит по-саврянски. Впечатление было странное и чуток жутковатое: вроде и голос тот же, и интонация, а ничего не понятно! Словно у тебя с головой что-то случилось и человеческую речь разбирать перестала — особенно когда кормилец подобострастно ответил на том же языке, выдвигая для гостей стулья. В Ринтаре савряне говорили иначе — вдвое медленнее, давая разобрать схожие слова и угадать недостающие, а тут трескотня сплошная, будто сороки на ветках сплетничают!
Жар, у которого были дружки-савряне, так остро чужаком себя не чувствовал. И не стеснялся, умудрившись объясниться с кормильцем на смеси жестов и обоих языков.
— А как благослови тебя Хольга по-вашенски будет? — в конце обратился вор к Альку.
Тот страдальчески закатил глаза:
— Хоть здесь ее в покое оставь, а?!
Вор, не огорчившись, повернулся к кормильцу и с широкой улыбкой повторил как есть. Тот прекрасно понял, почтительно что-то пробормотал и начертал знак Богини. После чего перевел взгляд на девушку.
Рыска вжалась в стул. Видно, кормилец спрашивал, чего она желает, но отвечать по-ринтарски девушка боялась, а по-саврянски — стыдилась: вдруг переврет, и будут смеяться или, хуже того, обидятся?!
К счастью, за нее с усмешкой ответил Альк. Кормилец повернулся к нему, что-то уточнил, кивнул и отошел.
— Альк? — робко окликнула девушка.
— Тше? — рассеянно отозвался тот по-саврянски, глядя вслед кормильцу.
Лицо у Рыски стало совсем несчастное.
— Что? — поправился белокосый, недоуменно сдвинув брови.
— Ничего, — со вздохом пробормотала девушка, глядя в стоящую на столе миску, где горкой лежало что-то желтоватое и рассыпчатое, похожее на жирные мушиные личинки. — Так… странно как-то. Чужое тут все.
— Привыкнешь. — Альк взял одну личинку, с хрустом разгрыз.
— Это что? — заинтересовался Жар.
— Соленое тесто, жаренное в курином жиру. Вместо ваших сухариков.
— Вкусное?
— Гадость. — Белокосый вытер пальцы предусмотрительно повешенным на спинку стула полотенчиком. — Зато окончательно убедился, что я на родине.
Вор осторожно попробовал закуску. Ему она скорее понравилась, то ли из-за необычности, то ли просто с голодухи, и Жар подвинул мисочку к себе.
— Хорошо тебе… — уныло протянула девушка, чувствуя себя овечкой среди волков — перекрашенной в серый цвет, но не решающейся подать голос из страха быть тут же сожранной.
— Привыкнешь, — повторил саврянин. — Я же привык.
— Это ж ты!
Такая искренняя вера в его бесстрашие здорово позабавила Алька.
— Мне тоже было семнадцать лет, когда я очутился в чужой стране без денег и в полном одиночестве.
— А почему ты в саврянскую Пристань не пошел? — заинтересовался Жар.
— Дед меня живо бы оттуда вытащил. А на ринтарские у него влияния не было.
— Ой, — после недолгого раздумья осенило девушку, — поэтому и он к нам перебрался? Чтобы не повлияли?
— Скорее чтобы полностью изменить свою жизнь. Просто выкинуть из нее какую-то часть слишком сложно.
— Как руку из-за больного пальца отрубить? — хмыкнул вор.
— При заражении крови это лучший выход.
Разговор прервал кормилец, поставивший перед Рыской миску с супом, а перед Альком огромную тарелку с… травой. Ну правда, с травой! Одни листочки как подорожник, другие на одуванчиковые похожи, сверху семечками посыпано и заправлено чем-то прозрачным, но не маслом — запах кислый, коричневатое.
— Ты будешь это есть? — на всякий случай уточнил Жар, тыча пальцем в темно-зеленый ворох.
— Конечно. — Саврянин так алчно поглядел в тарелку, словно на ней лежала по меньшей мере фаршированная утка.
— А оно вообще съедобное?
— Это салат, — уничижительно сообщил Альк, накалывая на вилку стопку листвы. Повозил ею по дну тарелки, подбирая заправку, и отправил в рот. Демонстративно зажмурился от удовольствия.
— Я знаю, что такое салат, — обиделась Рыска. — Он со сметаной, укропом, огурцами и вареными яйцами. А тут голые сорняки!
— Тут витамины, балда! Они полезные.
Вор продолжал недоверчиво разглядывать салат, словно опасаясь, что тот может прыгнуть на него через весь стол.
— Да уж, как полезут — до сортира добежать не успеешь.
— И помогают поддерживать тело в хорошей форме, — с нажимом продолжал Альк, взглядом намекая, что Жарова фигура Далека от идеала.
— Хочешь сказать, в форме доски?
Рыска фыркнула. Саврянин поставил кулак с пустой вилкой на стол, недобро глядя на вора и похрустывая загадочными витаминами. Ожидать, пока он прожует и примется за кого-то другого, было жутковато, и Жар поспешно уточнил:
— А чего? Я и не спорю! У доски очень хорошая форма, полезная! Лавку там сколотить или свиное корыто…
Теперь они еще фигурами мериться будут! — обреченно подумала Рыска, утягивая с Альковой тарелки один из листиков. Трава и трава. Сочная. А это, прозрачное, вроде уксуса, только с привкусом жженого леденца. По весне, может, и сошло бы с голодухи.
Но тут, к счастью, Жару принесли его заказ, и вор оставил извращенный саврянский вкус в покое — набивать собственный живот было куда интереснее.
Местная еда оказалась вполне съедобной, отличаясь, по большому счету, только привкусом незнакомых приправ. Или Алые специально заказал для Рыски что-то похожее на ринтарскую кухню.
— Это ты мне никак бобровые головы простить не можешь? — Девушка подняла за кончик длинный хвост, то ли свиной, то ли говяжий.
— Положи, это нам к пиву! — Альк отодвинул от нее тарелку. — Твои оладьи сейчас принесут.
— А головы-то чем хуже были?
— Так то ж головы, а это хвосты!
Рыска отчаялась понять саврянские обычаи.
Рассиживаться в кормильне приятели не стали: выдув по две кружки пива и приговорив закуску, потребовали расчет. Ринтарским деньгам хозяин не удивился — приграничье, они тут чуть ли не наравне с местными ходят, — но посчитал как семь к шести.
— Обождите чуток, господин, скажу девчонке, чтоб ваших коров привела, — попросил он Алька.
— Сами заберем. — Саврянин встал, жестом поманив спутников за собой.
— А чего отказался? — спросил Жар уже на улице. Идти пешком с набитым животом было лень.
— Деньги поменяем. В коровниках самый выгодный курс дают.
— Денег-то тех… — с намеком вздохнул Жар. На одежду для бала ушла большая часть их сбережений, и если платье еще можно было продать, то разодранный о кусты камзол годился только для дороги. Хоть Рыска его на привале и заштопала.
— Это уже твои проблемы.
— Почему?
— А чей гонец?
— А чья Исечка?
— Хватит, а? — взмолилась Рыска. — Все общее, не ругайтесь! Поев и отдохнув, девушка немного успокоилась, хотя все равно продолжала держаться поближе к Альку — к тихой ревности Жара.
— Мы не ругаемся, — возразил вор и мстительно добавил: — Просто уточняем кой-какие детали. Чтоб потом вопросов не было.
— Угу, — согласился саврянин, — сейчас я кой-кому эти кой-какие детали оторву, и вопросов больше точно не будет.
— Альк!!
Впрочем, в Рыскином миротворчестве нужды уже не было: приятели дошли до коровника. Пока Альк менял одного чеканного тсаря на другого, Жар с Рыской вывели коров. Точнее, девушка просто взяла под уздцы и повела, а вор задержался, поправляя упряжь и поклажу. Как саврянин и предсказывал, вид у гитары был грустный. Утром Жар поставил ее слишком близко к костру, потом вез под солнцем, и гриф заметно скрючился, а тонкие дощечки корпуса выгнулись, словно засохшие кленовые листья, расклеившись в нескольких местах. В одну щель даже палец пролазил. Вор уже собирался бросить подружку в углу стойла, но проходящий мимо двери помощник коровнюха увидел ринтарского мольца с гитарой и насмешливо сказал:
— Тше стурменч зо Ринтарь, тше Хольца служерь. — И с удовольствием ввернул любимое словечко тещи-ринтарки: — Рух-х-хляд!
— Это не рухлядь! — Обидевшийся на издевку Жар очень достоверно изобразил праведное возмущение. — Это реликвия! Любимая гитара самого святого Трачнила, с которой он переправлялся через реку!
— Святыщич же на бревенитше плыл, — не понял мужик.
— Но должен же он был чем-то грести!
Помощник озадаченно захлопал глазами. Действительно, про весла в легенде не говорилось, а голыми руками здоровенное сосновое бревно поди разгони!
— Святой Трачнил исцелил больное дитя, а испорченную гитару оставил его родителям на память об этом чуде, — продол жал вдохновенно сочинять Жар, так нежно прижимая к себе гитару, словно она была его первенцем. — С тех пор она хранится в нашей молельне, оберегая веску от мора, неурожая и прочих напастей. Но я все-таки решил отправиться в паломничество на могилу святого, даба реликвия напиталась еще большей святостью.
— А не ложешчь? — недоверчиво спросил саврянин, глядя на гитару с совсем иным выражением, чем прежде.
— Зачем мне врать-то? Мы ж не на рынке, чтоб я тебе ее втю-хать пытался. — Жар бережно погладил гитару по грифу.
— А тше бы она на торгель застоила? — заинтересовался помощник.
— Что ты! — возмутился молец. — Даже назначать за нее цену — кощунство!
— Иш двочен золотох?
— Вот что, уважаемый, давай-ка оставим этот разговор, — твердо сказал Жар, бережно пеленая реликвию в свой старый камзол и приторачивая к седлу. — Она не продается, не меняется и не одалживается. После паломничества я верну ее в родную молельню, где она и будет храниться до скончания веков. Ох, что-то мне живот от вашей стряпни прихватило… Покарауль-ка чуток коровку, сбегаю до ветру!
Когда вор наконец присоединился к друзьям, те уже готовы были идти его искать.
— Да так… засиделся, — уклончиво ответил Жар на укоризненные взгляды. — Ну что, поехали дальше?
— Надо еще в оружейную лавку зайти. — Сверток у седла Алька был куда длиннее и увесистее. — Хочу ножны приличные купить. Тебе меч-то нужен? Или оба продавать?
— Не, один оставь, — возразил вор. — Пусть хоть для вида будет.
— Думаешь, все сразу тебя забоятся? — хмыкнул саврянин.
— Все не все, а мелкая шваль не сунется, — рассудительно ответил Жар.
— Она своего и так не тронет.
Рыска обреченно покачала головой. Горбатых могила исправит!
И в то же время после пересечения границы оба ее спутника неуловимо изменились.
Жар пытался вести себя так, будто ему без разницы, в какой стране он находится, балагуря и задирая Алька даже больше обычного. Но в мало-мальски важных вещах беспрекословно слушался саврянина, вот как с заездом в лавку.
А Альк… Только сейчас Рыска поняла, насколько напряженным он был в Ринтаре. Будто арбалет, который повсюду носят взведенным и заряженным — а от этого ведь не только оружие портится. Сколь бы равнодушно Альк ни отзывался о родине, здесь он чувствовал себя куда лучше. Он стал многословнее. Снисходительнее. И… ближе. Пренебрежительно-отчужденное отношение к спутникам сменилось покровительственным, даже опекающим. Потому-то Рыска, чуть что, и жалась к тому, кто действительно сможет ее защитить.
Поменять плохонький тсецкий меч на трое ножен удалось без труда, даже доплачивать не пришлось. Мастер долго восхищался клинками Алька, предлагая за них хорошую, честную цену, но белокосый молча качал головой. Не для того он ими спину царапал.
Башмаки для Жара пришлось все-таки купить: молец наотрез отказался следовать стезей Трачнила, полагая ее слишком каменистой. Пополнили и запасы еды, и корма для коров — Альк сказал, что знает короткую дорогу к столице, но жилья на ней почти не будет.
Больше задерживаться в городе приятели не собирались, но, пересекая его по прямой, случайно влипли в собравшуюся на площади толпу.
— Что это?! — Рыска приподнялась на цыпочки, пытаясь понять, кто и зачем так жутко орет.
Альк с Жаром видели (а догадались еще раньше), но пояснять не стали. Саврянин брезгливо поджал губы, вор же с любопытством присмотрелся. Казнь подходила к концу. То, что лежало на щите (наклонном, дабы публика могла любоваться работой палача), еще сохранило очертания человеческого тела — почти утратив его облик. И еще могло кричать, что особенно радовало зрителей, отзывавшихся на каждый вопль смешками и свистом.
— За что они его так?!
— Кчин каттец? — поинтересовался Альк, тронув за плечо стоявшую впереди горожанку.
Та обернулась — глаза горят, алые влажные губки приоткрыты, грудь часто вздымается, будто кто-то ее уже распалил, а тут еще один мужчина подвернулся, — и кокетливо ответила:
— Ритарищ доносчерь. Любичь каты?
— Нэч, — отрезал саврянин. Девица разочарованно поджала губы и снова жадно уставилась на помост.
— Доносчерь — шпион? — шепотом уточнил Жар.
Альк угрюмо кивнул. Казнимый снова заорал, надсадно и бессмысленно. Спасти его уже не смог бы даже самый лучший лекарь, но молодое сильное тело упрямо цеплялось за жизнь, не понимая, что только продлевает свои страдания.
Глашатай звонко и радостно зачитал что-то с длинного листа (толпа одобрительно заворчала) и повторил на ломаном ринтарском, дабы осужденный тоже понял и оценил:
— Частч симнатчать. Выковырьвание…
Рыска заткнула уши и зажмурилась. Альк обхватил ее свободной рукой за плечи и начал проталкиваться сквозь толпу. Коровы якорями волоклись следом, люди недовольно ворчали, а то и ругались. Но даже мужик, которому Смерть крепко наступила на ногу, в драку не полез — слишком хотел досмотреть выковырьвание. Так и стоял на одной ноге, придерживая отдавленную рукой и кривясь от боли.
— О Божиня, какой кошмар! — выдохнула Рыска, рискнув опустить руки только в конце длинной улицы. Криков уже не было слышно. На площади, скорей всего, тоже. — Разве можно так с живым человеком?! Это не люди, а звери какие-то!
Жар пожал плечами:
— Казнь как казнь. Бывает, и по полсотни частей пропишут. Только при мне даже до половины не дожил никто.
— Ты тоже на такое ходил смотреть?! Оно и в Ринтаре бывает?!
— Ну а чего? Все ходят… — Жар отчего-то почувствовал себя виноватым.
Рыска потрясла головой, пытаясь уложить в ней услышанное. На хуторе даже курицу старались зарубить с одного удара, а тут человека…
— Вернись, досмотри, — иронично предложил Альк вору.
— Да ну, — смущенно отмахнулся тот. — Время на такую ерунду тратить. Не в последний же раз… Эй, Рысь, ты чего?!
— Хорошо хоть к канаве отбежать успела, — вздохнул саврянин, останавливаясь.

* * *

С темнотой из сырых чащобных кустов снова полез кровожадный и ядовитый саврянский гнус. Жар, страдавший от него больше других, собрал охапку ромашки и бросил в костер, но от зелени повалил такой дымина, что все предпочли гнуса.
— Как там наша гитарка? — Пока ромашка догорала, вор сходил к корове, вернулся с камзольным свертком и развернул его у себя на коленях. — Во, а ты говорил — покорежится! Как новенькая, даже блестит.
— Но… это же другая гитара! — приглядевшись, опешила Рыска. Цыганская была посветлее и побольше, не от воды же съежилась!
— Саврянское гостеприимство выше всяческих похвал, — захихикал Жар, легонько похлопывая ладонью по корпусу гитары. Та отзывалась утробным гулом.
— Ты ее украл?!
— Упаси Хольга! Наоборот. Стоило мне отлучиться на четверть лучинки, как коровнюх добросердечно заменил испорченную вещь на новую. — Жар, самодовольно хихикая, поведал спутникам неизвестную доселе главу из жития святого Трачнила.
— Тащит все, что гвоздями не прибито, а что прибито — отковыряет и тоже тащит! — вздохнул Альк, забирая у вора гитару.
— А я тут при чем? Даже если мы попытаемся ее вернуть, хозяин сделает вид, что ничего не пропадало.
— А ты признайся, что пошутил про святого! — с упреком сказала Рыска.
— Тогда еще и побьют. — Саврянин ущипнул одну струну, другую. — А ничего. Получше той. — Альк взял простенький аккорд, потом сложный. — Расстроена только.
У девушки сладко защемило сердце. Она и раньше восхищалась менестрелями, но у Алька это получалось как-то… особенно. Он цеплял не мастерством, а вложенной в игру душой, будто оживляя ею струны. Вот за такой дар Рыска без колебаний отдала бы что угодно!
— Лучше б ты меня играть научил, чем мечом махать, — вырвалось у нее.
— Зачем?
— Ну… играла бы.
— Зачем?
— А ты зачем играешь? — обиделась Рыска.
— Баловство. — Настраивать гитару белокосый тем не менее не прекратил.
— Неправда! — с жаром возразила девушка. — У тебя так здорово получается… Спой что-нибудь, а?
— А что мне за это будет?
— Ну пожа-а-алуйста!
Альк усмехнулся, но согласился он или нет, Рыска узнала только через несколько щепок, когда саврянина наконец устроил звук каждой струны. Начал Альк непривычно — шепотом, речитативом, постепенно приплетая к нему музыку, усиливающуюся с каждым словом, как шквал:

Мы будем жить вечно,
Сквозь бури и битвы,
Сквозь зло и обиды
Шагая беспечно.
Мы будем жить вечно,
Бесстрашно и вольно,
Хотя порой — больно…
Хотя порой — лечь бы…
Мы будем жить вечно,
Где жить невозможно,
Развяжем лишь ножны,
Расправим лишь плечи.
Мы будем жить вечно
В обманщицах-сказках,
В балладах и красках
Картин безупречных.

Пик, безумный по скорости и накалу проигрыш — и снова медленно, тихо, как заговор… или молитва:

Пусть стелет лёд вечер,
Пусть дышат тьмой двери,
Но в смерть мы не верим
И будем жить вечно…

— Тот мужик на щите тоже, наверное, не верил, — ехидно сказал Жар. Песня ему понравилась, не понравилось, как Рыска на певца смотрит. Задурит голову девчонке!
Как вор и рассчитывал, настроение у подруги разом упало, и в ушах у нее эхом зазвучала совсем иная музыка.
— А он правда был шпионом? — притихшим голосом спросила Рыска у саврянина.
Тот продолжал задумчиво перебирать струны, плавно переходя от одного мотива к другому. Гитара словно радовалась проворным пальцам, как застоявшийся в весковом коровнике скакун — опытному наезднику.
— Возможно. Представь себе, на эшафот иногда попадают и виновные.
— Да, но… — Рыске подумалось, что такое правосудие еще хуже того, что Альк сделал с разбойниками. Те, по крайней мере, недолго мучились. — Почему нельзя было просто его повесить? Там же женщины были, дети… И все смотрели как на представление! С таким… одобрением. — Девушка содрогнулась. Пожалуй, лицо той горожанки напугало ее больше всего.
— Люди — занятные существа. — Альк ладонью остановил трепещущие струны и положил гитару на колени. — Они твердо уверены, что зло можно уничтожить, посадив на кол или медленно изжарив на костре. Что оно раскается и исправится, сгнив в вонючей темнице, повисев на дыбе, постояв у позорного столба, лишившись друга или любимой, потеряв смысл существования вместе со зрением, состоянием или честью. И когда оно, втоптанное в грязь, захлебнется собственной кровью, изойдет хрипом, пытаясь дотянуться до торчащего из спины ножа, добро восторжествует.
— А что тогда со злом делать — по головке гладить? — сердито бросил Жар. Не то чтобы он любил публичные казни, но как не пойти с дружками, хорохорясь, а то и ставки делая, сколько жертва продержится? Особенно если это какой-нибудь душегуб или совратитель, их-то точно не жалко. Осадок, правда, все равно гадкий оставался, приходилось варенухой смывать. Один раз даже приснилось, будто самого на колесе растянули, проснулся в холодном поту.
— Можно предложить ему денег, — иронично посоветовал Альк. — Перевоспитать, так сказать, материально.
— А если не возьмет?
— Значит, мало предложили.
— А может, это высокодуховное зло? — вкрадчиво предположил Жар. — С твердыми моральными принципами?
— В таком случае нам самим не грех ему продаться. Ведь добро… — Альк вслушался в звук третьей струны, поморщился и чуть-чуть, буквально на волос, подкрутил колок. — Добро как раз может раскаяться. И тогда даже зло в ужасе уступит ему дорогу.

ГЛАВА 26

Крысиные детеныши рождаются голыми и беспомощными.
Там же

У тсарских покоев стояла стража, но при появлении Кастия тсецы даже не шелохнулись. Наоборот — старательно остекленели глазами, будто коридор внезапно утонул во тьме.
Впрочем, начальник хорьков не стал злоупотреблять доверием, постучал и дождался ответа.
Тсарь уже два дня как слег, и только Кастий знал: не оттого, что стало плохо, а чтобы не стало. Даже сына запретил к себе пускать, дабы лишний раз не тревожить изношенное сердце — в ближайшие несколько месяцев ему предстояло слишком много работы.
— Ну, с чем явился? — Витор уже знал, что услышит. Дурные вести начальник тайной стражи приносил с иным выражением лица, эдаким задумчиво-печальным: мол, и рад бы сказать что-нибудь хорошее, да куда ж против Сашия…
— Все готово, ваше величество. — Кастий непроизвольно перевел взгляд на висящую напротив кровати карту. В тсарском хранилище их было множество — и более красочных, и подробных до холмика, но Витор предпочел взять эту, прилагавшуюся к мирному договору с саврянами. Она не менялась уже семнадцать лет, хотя одно отличие с действительностью у нее было. Но такое маленькое и несущественное, что им вечно пренебрегали. — Ждем только вашего приказа.
— Вот он. — Витор протянул руку и вынул из щели между подушками свиток, еще не запечатанный.
Если приглядеться, то посреди Рыбки неподалеку от Йожыга можно было заметить дырочку от испачканного чернилами пера, в запале воткнутого тсарем во время обсуждения плана. Река была темно-синяя, чернила тоже, однако пятно притягивало Кастия, как убийцу — капелька крови, которую прочие считают просто грязью. Но он-то знает, что здесь произошло…
— Эй! На что ты там уставился? — Тсарь нетерпеливо тряхнул бумагой и бросил ее на прикроватный столик, где уже горела свеча и лежал красно-коричневый ломтик сургуча.
Начальник тайной стражи сморгнул, извинился за нерасторопность (проклятый недосып!) и поспешно развернул свиток.
Впрочем, для Кастия там новостей тоже не было, его интересовала только дата.
— Может, стоит перенести ее на пару дней вперед? — ненавязчиво намекнул он. — Или назад — гонец еще успеет…
— Нет.
— Савряне догадаются. Верхушка — так точно.
— Плевать, — жестко отрезал тсарь, растапливая сургуч. — В этот день они убили моего сына. Пусть знают, за что платят.

* * *

— Леваш!
— Мих! Какими судьбами?!
Батрак и лесоруб смачно обнялись. Со стороны это выглядело как схватка двух медведей — кто кого заломает.
— Да по тсарскому созыву, чтоб его! — Старые друзья наконец разлепились. — То палками махали, то вон камни да бревна возим, Йожыг латаем.
— А мы их для вас рубим! — хохотнул Леваш, поворачиваясь спиной, на которой висел в петлях огромный топор с изогнутой ручкой. Другой человек рад бы бросить такую дуру после трудового дня, но лесоруб привык к его немаленькому весу, как привыкают к тяжелым сапогам-грязеступам или тулупу. Леваш и двуручник когда-то так тягал, казавшийся полуторником за его широкими плечами. — Давно вы здесь?
— Третий день.
— И только сейчас встретились?! Ну молодцы-ы-ы! — укоризненно протянул лесоруб, хотя разминуться на длинной прибрежной порубке было немудрено: все завалено охапками веток, голоса забиваются стуком топоров и треском оседающих деревьев, а народу суетится несколько сотен.
— Так не разгибаемся с утра до вечера, куда там по сторонам глядеть! Садись, поговорим!
— Да я к реке за водой шел, — лесоруб показал пустой котелок, — парни там мои голодные сидят.
— Ничего, за лучинку не окочурятся! А хочешь — сюда их зови, в нашу похлебку воды дольем. Далеко стоите?
— Ща, может, докрикну. — Леваш повернулся к темноте, приложил руки ко рту и зычно заорал: — Эй! Робя! Айда сюда, тут угощают!
— А нам можно? — захохотали сразу от нескольких костров.
— А вам только за деньги! — не растерялся лесоруб.
— У-у-у, жлоб!
— От таковских слышу! К девкам в гости тоже с пустыми руками ходите?
Темнота не осталась в долгу:
— Тю, нашлась красота с бородой до живота!
— Такая сама платить должна!
— Девкам подарки не в руках, а в штанах носят!
— Гы-гы-гы!
— Ах-ха-ха!
Один зубоскал все-таки пришел, с бутылью вместо монет. Его с радостью приняли, как и подтянувшихся лесорубов. В костер подбросили дров, в котел не только долили воды, но и досыпали муки скалом.
Подошел один из тсецов-охранников, покрутился вокруг, неодобрительно зыркая на шумную компанию, однако крамолы не усмотрел и вернулся к своим.
— Ишь какие у вас браслетки знатные! — заметил Леваш, хватая друга за руку, чтоб разглядеть поближе.
— Тсарь одарил, — невесело хмыкнул Мих. — Вы тоже по приказу?
— Не, мы птицы вольные — по найму. А ты чего, весчанином заделался? Ну даешь!
— Батрачу помаленьку… Гляжу, и ты из Рыжих волков ушел?
— Да они через год после тебя и распались. Мавей с Дримом погибли, по дурости — в разбойничью засаду угодили, Сива без них заскучал и откололся, Лысый хворать часто стал, ну и я решил: побаловался, и хватит. Отец старый уже стал, пора было дело принимать. Во, познакомься с моими ребятами…
Леваш представил остальных лесорубов, Мих — весчан, зубоскал назвался сам. За такое дело тут же выпили, благо бутыль была не одна: покуда телеги разгружались в городе, Цыка успел сбегать на йожыгский рынок и прикупить чего надо. Мих с Колаем прикрывали — точнее, Мих прикрывал, работая за обоих, а Колай причитал, что вот заметят и всыплют всем троим!. Не заметили, и теперь Рыскин отчим, гордо выпятив грудь, хвастался, с каким трудом было добыто ими (изо всех сил намекая — по большей части им) это вино. Одновесчане только посмеивались.
— А я сегодня нашего мольца видел! — неожиданно вспомнил Цыка. — Страшный стал, зарос весь, я его еле узнал. Стоял на пароме у пристани, вокруг толпа, как на ярмарке. Повез, видать, саврянам свои проповеди.
Батраки гнусно захихикали, радуясь, будто кринку закваски соседу в сортир подлили.
— Так им и надо!
Объяснили лесорубам, в чем соль, те тоже посмеялись. Пару лучин Мих с Левашом наперебой вспоминали молодость, потом разговор потихоньку увял. Поговорить было о чем, но лучше б послушать — устали. Прочие костры один за другим превращались из желтых лепестков в алые пятнышки, народ засыпал. Ярко горели только сторожевые, но краям и у воды. Хольгин Пуп, травянистый остров ближе к ринтарскому берегу, казался мохнатой великаньей шапкой, оброненной в реку.
— Эх, — вздохнул лесоруб, — сказочницу бы сюда.
— Угу, — поддакнул Мих. — Эх, была у нас на хуторе одна девчонка, так соловьем разливалась, что до вторых петухов с открытыми ртами сидели!
— О, к нам пару недель назад прибилась такая же! — оживился Леваш. — Бойкая, что синичка, худенькая, зеленоглазая….
— Прям как наша, — удивленно заметил Цыка.
— Как же ее звали-то? — принялся натужно вспоминать лесоруб. — Что-то звонкое, звучное…
— Рыска?
— Точно, Рыска!
— Да ты что?! — Батраки придвинулись поближе, сгорая от любопытства: как это их тихоню Рысочку угораздило заделаться бродячей сказительницей?!
— С ней еще два мужика было, — продолжал Леваш, — один ничего такой, рубаха-парень, хоть и жуликоват с рожи, а другой саврянин…
— Не, — разочарованно перебил Цыка. — Это не наша. Наша Рыска нипочем бы с белокосым не спуталась.

* * *

— Ой, Альк, что это? — Дорога шла в гору; шла долго и упорно, последнюю лучину коров вели под уздцы, и Рыска уже так устала, что по сторонам почти не смотрела. А сейчас вдруг подняла голову и увидела: на вершине холма, куда они так стремились, торчал из леса серый клык башни.
— Развалины замка, — равнодушно ответил саврянин, перешагивая через обломок валуна. Дорога была неважной, наполовину заросшей, но еще вполне проходимой. На объезд больше бы потратили.
— А почему он развалился?
— Междоусобица. Защитники сопротивлялись до последнего, так что уцелела только эта башня. Впрочем, за годы и она сзади осыпалась.
— А почему заново не отстроили?
— Кто? Хозяева и стража погибли, слуги разбежались.
— Ну те, кто победил?
— На кой он им? Выгребли, что поценнее, и вернулись домой.
— Эх, а я бы не отказался от такого замочка, — завистливо сказал Жар. Спутники как раз добрались до полуразрушенной арки, но заходить во двор не стали: месиво из обломков и бурьяна. Поехали вдоль стены. — Небось толпы слуг, обед с тридцатью переменами блюд, право первой ночи…
— Куча воинственных соседей, которым все это мозолит глаза, — буркнул Альк.
— Так у них же небось свои замки есть!
— Когда у остальных их нет, это куда приятнее.
Рыска остановилась, зачарованно разглядывая цветок, проросший между камнями кладки. На вид хрупкий, с веточками-паутинками и резными листиками, он все-таки умудрился зацепиться за отвесную стену, найти достаточно земли и влаги в трещинах строительного раствора. Издалека казалось, будто цветок растет прямо из камня. А если отойти еще дальше — будто стена забрызгана капельками крови.
Девушка протянула руку, чтобы проверить стебелек на прочность, но не решилась даже коснуться. Это… словно прийти в молельню и изваяние Хольги за нос подергать!
— Да, — ответил Альк на ее мысли, — когда-то здесь жили люди. Вон там, в долине, была веска, откуда сгоняли мужичье строить эту громаду — десяток, а то и десятки лет. Приглашали знаменитых зодчих, возили издалека особый гранит с золотой искрой… А потом за неделю все разрушили, разграбили, пожгли и ушли отсюда навсегда.
— Жалко, — вздохнула Рыска.
Жар поглядел вниз с холма, представил, что чувствовали защитники замка, видя неспешно стекающееся к нему вражеское войско, содрогнулся и отпрянул. Над полуразрушенной башней писклявыми стрелами летали стрижи, солнце обливало камни кипящей смолой закатных лучей, ветер отголосками криков бродил по лабиринту лестниц. Один раз словно бы даже стон послышался, но быстро перешел в издевательский посвист.
— Жалко, — согласился саврянин. — Но, может, оно и к лучшему. Нет замка — не за что и воевать.
— Так ведь и людей тоже нет!
— Значит, и некому. Еще лучше. Сколько их ни дели — на две страны, четыре, двадцать, — все равно найдут за что сцепиться. Одна веска на другую и то с вилами за задавленную телегой курицу пойдет.
Но Жар все не унимался:
— Слышь, Альк. — Вор сблизился с белокосым и заговорщически ткнул его локтем. — А у вас в замке право первой брачной ночи было?
— Ну было, — нехотя подтвердил тот.
— И как?!
— Да никак. От тех, кто не против, потом не отвяжешься — маячат весь день в замке, вместо того чтобы работать. А кто против, никакого удовольствия.
— То бишь тяжелая, нудная обязанность? — фыркнул Жар.
— Ну не то чтобы тяжелая и нудная, — признал Альк. — Попадались вполне себе… затейливые. Но там о первой ночи разговор уже не шел. А однажды такая бабища заявилась, что нам с отцом до утра пришлось в башне отсиживаться…
— А кому-то, между прочим, с ней всю жизнь, — в шутку упрекнул вор недобросовестных господ, пренебрегающих священным долгом перед подданными.
— За приданое из десятка коров и не такое можно потерпеть. — Альк ехидно посмотрел на Рыску.
— Нельзя, — проворчала девушка себе под нос.
— Что-что?
— Нельзя! — погромче повторила Рыска. — Чего ты меня вечно этими коровами дразнишь? Думаешь, если я весчанка, то для меня скотина главное?! Я замуж по любви хочу выйти, а не по расчету!
— О-о-о, — в один голос протянули ее спутники. Особенно Жар, прекрасно помнивший ночной разговор на чердаке.
— Ну или хотя бы по приязни, — поправилась девушка.
— Долго искать будешь, — сочувственно заметил Альк.
— Почему? — озадачилась Рыска. — Что, я так много требую?
— Ты — нет, а вот от тебя — только в башню.
Мужчины (оба!) гнусно захихикали. Девушка насупилась и вздрагивающим от обиды голосом залепила:
— Да ты без своего замка никому не то что на первую, но и на десятую ночь не нужен! И вообще, может, ты в башне не потому прятался!
— А почему? — удивился Альк.
— Потому… — Рыска покраснела, но все-таки нашла в себе силы договорить: — Потому что все равно у тебя ничего не вышло бы!
— Ты это слышал? — Саврянин изумленно поглядел на вора. — Теперь я просто обязан доказать ей обратное, иначе мое достоинство непоправимо пострадает! Подержишь коров?
— А ты им размахивай поменьше, — огрызнулась выведенная из себя Рыска, — тогда никто и не прищемит! А корову тебе и я могу подержать. Даже отвернусь.
Теперь хихикал один Жар.
— Все, девка, доигралась. — Альк бросил поводья и с серьезным донельзя лицом пошел на Рыску. Вся удаль с нее тут же схлынула. Девушка с писком метнулась в сторону, с холма, не видя, что саврянин сделал всего пару шагов и остановился, самодовольно ухмыляясь.
— Если берешься на кого-то тявкать, то будь готов, что и кусаться придется, — нравоучительно сообщил он Жару.
— Таки уела она тебя, — фыркнул тот.
— Уела — это если б я от нее удирал.
Рыска наконец остановилась, обернулась и поняла, что ее обдурили, — а теперь еще и вверх по крутизне карабкаться! Ну Альк!!
— Вот посильнее разозлится — и удерешь, — посулил Жар. — Видел бы ты, как она в детстве на одного мальчишку бросилась, меня защищая! Именно что покусала.
— И что? Он сбесился и начал творить добрые дела? — скептически спросил саврянин.
— По крайней мере, больше к нам не приставал. — Вор посмотрел на поднимающуюся, сердитую и запыхавшуюся подружку и вспомнил, как они лезли ночью по оврагу, спасая такку. Жалко, что путь на хутор Жару заказан. Интересно б было глянуть, кто и что там изменилось.

* * *

С обеда у Фесси начало прихватывать живот. Несильно, но часто, противно потягивая на низ. Особенно тяжело было почему-то сидеть.
Муха заметила, как она мается, и досадливо (опять самой ужин готовить придется!) велела:
— Пойди ляг да ноги на стенку задери! Сколько тебе тамо сталось? Месяц? Не, надо еще хоть пару неделек поносить. Оно самое гадкое для дитяти — на восьмом, у меня так сестра вторую дочку потеряла.
Сама женка отчего-то не беременела, чему втайне радовалась, в молодости ежемесячно ставя Хольге благодарственную коптилочку: мать Мухи умерла третьими родами, и женка долгое время опасалась того же. Детей она не хотела: хватило младших сестренок, а потом Масены с Пасилкой и Дишей.
Служанка все-таки почистила еще одну свеколку, передала нож Мухе и легла на лавку за занавеской — влезать на печь было уже трудно. Схватки помаленьку стали утихать. Это случалось не впервые, до серьезной боли не доходило, но чем больше становился срок, тем тяжелее Фессе было работать. Ведро пару раз поднимешь — уже чрево каменеет, так что будущая мать охотно пользовалась любой возможностью передохнуть.
Живот расслабился, и притихший было ребенок снова начал пинаться в правый бок. Женщина с улыбкой положила на него руку, с умилением нащупав бугорок пяточки. Вот бы действительно мальчик! Она уже и имя придумала…

* * *

Денек у бродяги выдался удачным: подвезли на почтовой карете. Даже упрашивать не пришлось, сама остановилась! Оказалось, старый дружок правит, Одноглазый. Да располнел как, одежда на нем добротная, башмаки по ноге! Правда, на обувь бродяге тоже грех было жаловаться: удачненько в Лосиных Ямах разжился, а что велики, так и к лучшему — не натирают.
— Раньше угонял коров, а теперь просто гоняешь? — шутливо спросил он, плюхаясь рядом с возницей.
— Дык надо ж когда-нибудь остепениться, — хмыкнул тот, тряхнув вожжами.
— Чего, неужто и бабу завел? — изумился бродяга, внезапно почувствовав укол зависти. То-то на рубахе ни дырочки и рожа масленится!
— Жену, — строго поправил Одноглазый. — Двое дитенков уже, вот гостинчики везу. — Щетинистое, перепаханное шрамами лицо возницы расплылось в непривычно душевной улыбке.
Тряпка! — презрительно подумал про себя побирушка, вслух же понимающе, вроде как и одобрительно поцокал языком. Хуже нет, чем к бабской юбке прилипнуть, не говоря уж о спиногрызах! Покуда стакана воды от них дождешься, тыщу бочек перетаскать придется. Да и жена у него, наверное, страшная и злющая — кто ж еще за старого одноглазого разбойника пойдет?
Придавленная доводами зависть переродилась в глухую досаду, и разговор не клеился. К тому же вспоминать прошлое Одноглазый не желал, упорно переводил тему, а его настоящее бродягу не интересовало — как в луже после морского простора барахтаться!
Карета ехала быстро. К обеду были в Макополе, на ночь остановились в какой-то веске. Одноглазый, похоже, рассчитывал, что в городе они уже расстанутся, — однако нищий увязался за ним и в кормильню (а дорожное братство надо уважать, кто нынче на подъеме, тот и платит!), и обратно к карете. Прогонять же стыдно было.
Но в веске, когда пришло время проситься на постой к знакомой бабке, а попутчик все не отлипал, терпение возницы лопнуло.
— Ты, это, дальше уже сам, — смущенно покряхтывая, сказал он, становясь поперек порога. — И рад бы попотчевать, да нечем: свои развел, только семейные в кошеле остались. Жена заругает.
— Получше приласкаешь — простит! — хохотнул бродяга, ободряюще хлопая Одноглазого по плечу.
Но уставившийся под ноги приятель упрямо замотал головой:
— Не, никак. Мы поросенка на откорм берем, сторговали уже. Надо зимой хоть сальца детишкам на хлеб положить, а то прошлую еле пережили…
— Ничего, других настрогаете! Невелик труд, — беззаботно возразил побирушка и внезапно ощутил — между ними будто крыса прошмыгнула.
— Ты, это… бывай, — уже не виновато, а будто даже с оттенком неприязни буркнул возница и скрылся за дверью, захлопнув ее перед носом друга.
Бродяга озадаченно поскреб голову, пытаясь если не выловить, так хоть раздавить назойливую вошь. Эх, портят бабы нашего брата! Какой человечище был: как выйдет на дорогу, как гаркнет: Кошелек или жизнь! так у купчишек эта жизнь от страху сама выпорхнуть норовит. А тут — поросенок, детишки… Тьфу.
Веска уже спала, окна светились только в паре избушек, таких приземистых и обветшалых, что нищему стучаться нет смысла: как бы хозяева подаяния не попросили. Даже в молельне почему-то темно было. Проще всего съесть припрятанную в суме краюху и заночевать в стогу, но побирушка уже настроился на пиво-колбаску и мягкую постель, а тут такая невезуха!
— Вот жадоба! — костерил он бывшего друга, спотыкаясь на темной, колдобистой улице. Кобели за плетнями заходились яростным лаем, одна мелкая собачонка даже выскочила из подворотни, но огребла палкой поперек хребта. — Ладно, схожу на хутора, там народ побогаче, пощедрее. И не спит еще — вон огоньки мерцают.
Ночлег устроили на лесной поляне. Хотели на опушке, но оттуда, пока не стемнело, еще был виден замок — будто памятник на жальнике. Пришлось зайти поглубже. Оно и к лучшему оказалось: деревья сдерживали ветер, а на поваленном стволе у дороги Рыска обнаружила и наломала целый букет грибов-шатунов. Длинные ножки уже зачерствели, как прутики, и стали несъедобными, зато за них очень удобно держаться, обжаривая шляпки на костре: когда растрескаются и свернутся лепестками, готовы. Но это так, баловство. Все равно похлебку варить надо.
— Пока девочки переплетают косички, схожу-ка я за водой. — Жар за ручку притянул к себе котелок и встал.
Альк и Рыска дивно смотрелись рядом: с одинаково склоненными к плечам головами, сосредоточенно разбирающие на пряди длинные волосы, белые и черные. Саврянин на миг оторвал от косы руку и показал вору неприличный знак.
— Слыхал, как у нас в Ринтаре девки приговаривают, чтоб волос гуще был? — не унимался Жар, передохнув, перекусив грибочком и расшалившись. — Расти, коса, — будет за что мужу тягать!
— Никогда я такого не приговаривала! — обиделась вместо Алька Рыска. Отчим в свое время столько натягал девочку за косы, что муж за такое обращение живо огреб бы сковородкой по темечку! Рыска вообще не любила, когда к ее волосам прикасался кто-то другой, разве что… но тогда, видно, она была так напугана грядущими выступлением и балом, что на недовольство сил не оставалось.
— У нас другое присловье есть. — Саврянин выпустил готовую косу и наклонил голову к другому плечу. — Косы обрезал — и ум с ними.
— Да у меня их и не было никогда! — подбоченился вор.
— Так и ума-то тоже, — Альк вздрогнул и чуть отодвинулся от костра. Над полянкой шныряла большая летучая мышь — сначала высоко, потом, осмелев, над самым огнем, хватая привлеченных им мошек.
— О, закуска сама прилетела! — Жар, дурачась, подпрыгнул и попытался сбить ее котелком. Разумеется, безуспешно.
— Ты что, рехнулся?! — неожиданно свирепо для такого мелкого проступка рыкнул на него Альк, привскакивая. — Это же плевун!
— Твой родич?
— Он ядовитый, дурак! И харкает подальше тебя. Если слюна в ранку попадет, рука на несколько лучин отнимется. В глаза — ослепнешь.
— Да нет у меня вроде ранок. — Вор заморгал и на всякий случай одернул рукава.
— Если попробуешь схватить плевуна — будут. — Саврянин, успокоившись, сел на место.
— Их и у Рыбки много было, — вспомнила Рыска, протягивая ноги к костру — вечерок выдался зябковатый. Или они в Саврии все такие? — Я сначала даже подумала — птицы, целая стая над деревьями шла.
— Наверное, на ночную охоту летели. Напротив Хольгиного Пупа какие-то пещеры есть. — Альк снова занялся косой.
Плевун, не обидевшись на нерадушный прием, тоже вернулся, но смущенный Жар теперь старался держаться от него подальше.
— И что тут у вас еще такого-эдакого водится?
— Ничего особенного. Обычные волки, медведи и кабаны. Иди, не бойся.
Вор уже пожалел, что вызвался, но праздновать труса не стал: пошел, размахивая котелком и фальшиво насвистывая для храбрости.

* * *

Батраки так сдружились с лесорубами, что уже четвертую ночь коротали у одного костра, делясь припасами, байками и свежими новостями, привозимыми из Йожыга взамен бревен.
Колай, трепло дурное, рассказал лесорубам о жеребьевке, И они теперь подтрунивали над Викием:
— Так ты у нас, оказывается, знатный хуторчанин? Коров не по головам, а по стадам считаешь?
— Отвяжитесь, — досадливо огрызался Цыка, помешивая сытную, но надоевшую похлебку. — Достали уже.
— А жена, наверное, дома курочку в печке тушит… с блинцами… — продолжал дразниться самый молодой из лесорубов.
— Да отцепитесь вы! — Цыку и без того все сильнее грызла тоска по дому, по жене, по будущему ребенку. Сбегать бы хоть на денек, проведать… — Своих небось вообще по году не видите.
— Так у нас работа такая — девки сразу знали, за кого шли!
— Ну и моя привыкнет.
— И то верно — бабы, они такие, привыкучие! — притворно согласился лесоруб. — Вернешься домой, а она тебя уже с ребеночком встречает. А то и с двумя.
Не успел батрак заносчиво возразить, что двойне он вдвое рад будет, как зубоскал добавил:
— Один в пеленках, другой за подол цепляется. Цыка упустил ложку:
— Да я тебе щас… — Батрак начал с угрозой подниматься. Лесоруб тоже не струсил, сжал кулаки.
— Но-но! — вмешался Леваш, вклиниваясь между забияками. — Лай лаем, а грызни нам тут не надо! Было бы из-за чего…
Парни нехотя расступились, разгородились костром и замолчали.
— Завтра последний день в Йожыг возим, — сообщил Мих, вернувшись от знаменного. — Две-три ходки, и все.
— А потом чего?
— А потом сказали просто на берегу складывать, напротив Хольгиного Пупа. И камни туда же.
— Зачем?
— Видать, еще одну сторожевую башню строить будем, — предположил Мих. — Рыбка-то возле острова все мельчает и мельчает, скоро савряне к нам пешком ходить начнут.
Цыка вздохнул. Башню! Эдак точно: вернется домой — а там уже не сын, а внуки… Чтоб ему хоть икалось, этому Сурку!

* * *

Хозяин вернулся на хутор поздно и сильно навеселе. Это Корова еще стерпела бы, но повод у гулянки был печальный: торговец, с которым Сурок уже год вел дела, оказался нечист на руку и успел обдурить хуторянина почти на полсотни златов, продавая скот дороже, чем говорил владельцу. Обман, разумеется, в конце концов открылся, но вернуть удалось только тридцать сребров — за ту корову, покупатель которой наябедничал Сурку. Все остальное по бумагам было шито-крыто, и один злат хуторчанин потратил на подкуп слуги торгаша, который выложил размер истинного ущерба, а половину — на лихую гулянку в кормильне.
От воплей Коровы (Вот, так я и знала! До седин дожил, а всякому жулью верит — нет бы жену послушать! С котомкой по миру пустишь! Еще и напился, боров старый!) утонувшая было в вине печаль снова всплыла. Сурок с горя добавил еще полкружки из своих запасов и пошел налево, к женке, громко хлопнув дверью. Муха в отличие от жены знала, когда можно браниться, а когда стоит промолчать и покорно снять с мужа сапоги. Потом, правда, тоже пилить будет, но это уже не так обидно.
Только Сурок собрался воспользоваться благосклонностью женки — то бишь завалиться на ее кровать и захрапеть, как раздался громкий стук и во дворе забрехали собаки.
— Кого там Саший принес?! — раздраженно выглянул в окошко хозяин.
— Да побирушка какой-то, — с запозданием крикнул от ворот батрак. — Переночевать просится.
— Гони его в шею! — рявкнул Сурок, так захлопывая ставень, что тот чуть не отвалился. Хуторчанин терпеть не мог попрошаек, к тому же этого угораздило выбрать самое неудачное время.
— Слыхал? — с ухмылкой поинтересовался батрак, которому незваный гость тоже не понравился: не старый еще, руки-ноги на месте, мог бы и на работу наняться, как все честные люди. — Вот и топай себе.
— Пода-айте хоть медечку на пропитание, с голоду помираю, — заскулил нищий, норовя проскользнуть-таки во двор, но батрак решительно выпихнул его обратно.
— Башмаки продай, дядя, — ехидно посоветовал он. — Таких и у меня нету!
Утонув в темноте за забором, бродяга беззвучно выругался. Башмаки и впрямь стоило бы загодя снять и спрятать в котомку. И ведь хотел — да решил, что ночью все равно не разглядят. У-у-у, гады, убогого обидели! Ну погодите, Хольга вам напомнит, что творить добро хоть и трудно, зато безопасно…
Для виду отойдя по тропе на полвешки, бродяга дал кругаля и вернулся к хутору с другой стороны. Отыскал щель в заборе и увидел, что в доме как раз погас последний огонек, в кухонном окне. Выждав еще лучинку (собаки за забором вначале надрывались в три голоса, потом привыкли и тявкали всплесками), нищий вытащил из котомки промасленный обрывок мешковины, обмотал ею подобранный на дороге камень и зачиркал кресалом. Искры золотым снегом сыпались на тряпку, но та никак не загоралась, только начала дымиться и чернеть. Эдак без пламени в пепел превратится… Бродяга покрутил комок в руке, подул — тот отозвался алыми прожилками, но, когда ветерок стих, снова почернел.
А нищему внезапно почудилось, будто кто-то пристально за ним наблюдает — так и царапает взглядом.
Струхнув, бродяга заозирался, но обнаружил зрителя, только когда догадался поднять голову.
На заборе сидела крыса. Большая, в темноте кажущаяся черной, только глазки-звездочки горят.
— Пшла вон! — шикнул на нее нищий, топнул ногой для убедительности. Собаки подскочили, залаяли снова — не хватало еще, чтобы хозяев перебудили!
Крыса, не шелохнувшись, еще полщепки глядела на него, будто запоминая, потом неторопливо развернулась и, пробежав верхом забора, спряталась в тень.
Бродяге отчего-то стало жутко. Захотелось плюнуть на дурацкую месть и убраться куда подальше из дурного места, как будто охраняемого самим Сашием. Но тут чадящий комок наконец-то вспыхнул, опаливая руку, и нищий, широко размахнувшись, зашвырнул его на соломенную крышу ближайшего коровника.
Рыска как раз доплела косу (Альк управился первым), когда со стороны, куда ушел Жар, донеслось измятое эхом:
— Эге-е-ей! Ры-ы-ысь! А-а-альк!
— Он свалился в овраг, сломал спину и просит его добить? — с надеждой предположил саврянин.
Надежда, увы, быстро угасла: крики были истошные, но не мученические и тем более не предсмертные.
— Чего тебе?! — заорал Альк в ответ.
— Идите сюда! Помощь нужна! — Вор понял, что друзья сидят ближе, чем ему казалось, и стал звать тише, зато четче.
— Схожу погляжу. — Саврянин нехотя поднялся, вытащил из костра горящий сук подлиннее и поярче.
— Он же обоих зовет! — Рыска вскочила еще раньше.
— Любопытно или одной оставаться страшно?
Альк, впрочем, не возражал и даже позволил смутившейся (угадал, причем дважды!) девушке уцепиться за свой рукав. За ладонь Рыска до сих пор стеснялась — почему-то мигом в жар бросало, будто она делает что-то неприличное.
Оврага в лесу не оказалось, да и вообще Жар ждал их на опушке, смущенно топчась возле чего-то белого, распростертого на земле и слабо стонущего. Женщина, саврянка! Как Рыске вначале показалось — жутко уродливая, толстая (да еще в каком-то балахоне!), с короткими всклокоченными волосами и опухшим лицом.
Потом девушка сообразила: да она же просто беременная и зареванная!
Альк сунул факел Жару, знаком показал — подсобирай дровишек! — и присел на корточки рядом с саврянкой. Спокойно, но напористо спросил:
— Тше издеща?
Женщина, приподнявшись, вцепилась в его колено тонкими и жилистыми, как воробьиные лапки, пальцами. И быстро-быстро заговорила, мешая слова со всхлипами, даже саврянину трудно понять.
— Она жена сапожника, живет в веске вешек за пять отсюда, — начал переводить Альк, опуская большую часть слов. — Он повез товар на рынок и должен был вернуться к обеду, но не вернулся. Утром она запрягла корову и поехала за ним. Корова молодая, поскакала с горки, попала в кротовину и сломала ногу. Эта дура, вместо того чтобы подождать попутчика, бросила телегу и пошла пешком. Шла-шла, потом внезапно потекло по ногам, и вскоре сильно заболел живот. Она прошла еще немного и поняла, что умирает.
— Умирает или рожает? — непонимающе уточнила Рыска. Саврянка осеклась на полуслове, запрокинула голову и тоненько завыла, так стиснув пальцы, что Альк поморщился.
— Ей очень страшно, и она убеждена, что это одно и то же.
— Так скажи ей, что это неправда!
— Она все равно не поверит, пока ребенка не увидит. — Саврянин стоически переждал потугу, но, когда она закончилась, тут же отодвинулся. — Ты когда-нибудь роды принимала?
— Только у коров… — Девушка с ужасом глядела на корчащуюся женщину. Вот, значит, как оно у людей происходит?! Рождение братика прошло мимо Рыски, тем более что роды у ее матери были вторыми, быстрыми. Утром девочку услали к бабке Шуле, будто бы проросшую картошку перебирать, а к вечеру вернулась — лежит уже в колыбели, пищит, чистенький, розовый. А тут — темные пятна на подоле, обезображенное болью лицо с искусанными губами и провалами глаз, мученические стоны и истошные вскрики, будто саврянка действительно вот-вот переступит на небесную Дорогу.
— Ну попроси ее встать на четвереньки, будет похоже.
— Альк!!! — задохнулась от столь бесстыжего цинизма Рыска, не догадываясь, что белокосый того и добивается: двух паникующих женщин на одного младенца было многовато. — Так… так нельзя! Люди — не коровы, и не смей их сравнивать!
— Почему? Коровы обидятся?
— Она же твоя соотечественница! — Рыска попробовала зайти в тыл к Альковой совести — вдруг там на ней осталось уязвимое местечко?
— В первую очередь она бестолковая баба, которая наделала кучу глупостей, — легко отразил атаку саврянин. — Впрочем, все вы такие.
Рыска возмущенно ахнула. Нашелся толковый! Бабы хоть сами от своих глупостей страдают, а не остальных заставляют! Пусть бы попробовал родить, а потом нос задирал! Мужику-то легко героем быть — занимайся, чем тебе любо, а тебя тем временем и обстирают, и накормят, и ублажат!
— И вообще, почему вы стоите и ничего не делаете?! — напустилась девушка на спутников. — Разведите наконец костер, воды нагрейте, в сумках поройтесь — поглядите, чего не жалко на тряпки пустить!
Альк довольно ухмыльнулся, встал и пошел к коровам — перегнать на новую стоянку.
Если бы не сильный ветер, вмиг раздувший огонь по соломе и заглушивший ее треск…
Если бы Сурок спал у жены, в комнате с окошком на коровник… Или вообще не спал, а таскал бревна где-нибудь под Йожыгом…
Если бы именно Цыка, самый чуткий и подозрительный из батраков, вышел проведать не унимающихся собак… А может, все было бы точно так же — кто знает?
— Пожа-а-ар!!!
Тонкий срывающийся голосок вышедшего по нужде дедка набатным колоколом всколыхнул дом. Батраки наперебой кинулись к дверям, самый ловкий и догадливый сиганул через окно. Выбежала Корова в наброшенном на плечи одеяле, волоча за руку упирающуюся Дишу — девка не успела даже шкатулочку с бусами из ларя достать. Выскочила служанка-вдова, босоногая, в ночной рубахе, прижимая к себе самое ценное — заспанных детишек. Оба рыдали: в кровати осталась теплая, недоуменно проводившая их взглядом кошка.
Последним, с гудящей от похмелья головой, вывалился на крыльцо хозяин.
Горел главный коровник, где держали лучшую часть скакового стада. Да как горел — уже в черный контур превратился, жирно закрашенный огнем. На крыше соседнего сарая тоже плясало несколько алых лепестков, искры семенами разлетались во все стороны. Рев пламени заглушал даже рев запертых внутри животных — если те еще ревели…
Увидев такое дело, Сурок испустил хриплый вопль и бросился к дверям коровника.
— Хозяин, стой! — заорали ему вслед батраки, сами спешно выпускавшие из хлевов скотину. Пришлось открыть ворота и гнать прямо в поле, иначе во дворе началось бы столпотворение из перепуганных коров, овец и свиней. Тушить уже полыхающее не было смысла, выстроившаяся к колодцу цепочка передавала воду для дома и тех сараев, что подальше: намочить, чтобы искры не прилипали. Помогали и дети, и Фесся — но надолго ее не хватило, охнула и, придерживая одной рукой живот, а другой поясницу, отошла в сторону.
Сурок, не слушая и не обращая внимания на жар и едкий дым, ухватился за раскаленную ручку, дернул на себя — и дверь словно оказалась последним, что удерживало коровник от обрушения.

* * *

Ребенок был худенький и длинный, голова и та какая-то вытянутая. С ней роженица мучилась не меньше лучины, но стоило прорезаться плечам, как младенец выскользнул за одну потугу. Рыска приняла его в первую попавшуюся тряпку и теперь держала в охапке, понятия не имея, что делать дальше. Младенец лежал на ее руках расслабленно, как перевернутая на спину лягушка, только кулачки стиснуты. Макушку, будто мокрые перышки, облепляли короткие волосенки. Светлые глаза бессмысленно двигались туда-сюда, но новорожденный молчал, словно огорошенный открывшейся ему картиной.
Его вроде бы шлепнуть надо, вспомнила девушка, но тут ребенок сам округлил беззубый ротик и вякнул, как котенок. Скорее требовательно, чем испуганно.
Альк щепку подержал нож над костром, поворачивая лезвие в пламени, и протянул Рыске.
— Ты чего?! — шарахнулась та.
— Ну, можешь зубами перегрызть.
Девушка с задержкой сообразила, что это он о пуповине.
— Погоди, сначала ж перевязать надо! Жар! Нащипи ниточек!
Нитки у вора были в сумке, чистый льняной клубочек — вещь нужная не только в повитушьем деле. Оторвав два куска, Жар принялся за перевязку, стараясь не думать, что это и куда ведет.
— У нас принято, что это делает отец — прядью своих волос, — с усмешкой заметил Альк.
Вор метнул на него убийственный взгляд, но торжественность момента нарушать не стал и накрепко затянул последний узел. Саврянин чиркнул между ними ножом, и Рыска торопливо прикрыла ребенка свисающим краем тряпки.
Женщина перестала стонать, приподнялась на локтях и что-то пролепетала срывающимся от волнения голосом.
— Дай ей ребенка, — подсказал Альк.
Вытягивать руки девушка побоялась, придвинулась поближе, наклонилась и медленно, осторожно переложила дитя на грудь матери. Та вцепилась в него так же судорожно и бестолково, всмотрелась — и осунувшееся лицо озарилось такой улыбкой, что у Рыски слезы на глаза навернулись. Она отступила назад и прижалась к кому-то спиной — к Альку, к Жару? — неважно, главное, почувствовать чье-то тепло, понять, что ты тоже не одна в этом мире.
Альк положил руку ей на плечо, и девушка благодарно накрыла ее своей. Тишину нарушало только чмоканье — ребенок сосал, еще неумело, но старательно.
— А это мальчик или девочка? — поинтересовался Жар.
— Не знаю, — растерянно отозвалась Рыска. — Не посмотрела…
— Ну-у-у, самое главное забыла, — разочарованно протянул вор, запоздало пытаясь разглядеть младенца, но из пеленки торчала только голова и одна ножка до колена, то и дело умилительно пинающая воздух.
Девушка сердито ткнула друга локтем: самое главное, что все хорошо закончилось. А мальчик-девочка — такая на самом деле ерунда!

* * *

По двору бестолково бродили одуревшие от темноты и суматохи куры, путаясь у всех под ногами. Петух с оголенным огнем задом сидел, нахохлившись, на обломке забора. Гусиный сарайчик, примыкавший к коровнику, открыть не успели.
Батраки хмуро (а кто и злорадно) шушукались, прикидывая размер ущерба. Вдова отвела детишек в дом, чтоб не простудились, сдала под кошачью опеку и вернулась, на пару с дедком заливать и затаптывать разбросанные по двору угли.
Напоказ голосила-убивалась Корова, наговорив о муже больше хорошего, чем за всю совместную жизнь. Куда искреннее рыдала Диша, осознав, что никто больше не привезет ей из города новых нарядов, и как теперь искать жениха, с отцом которого вроде бы начал сговариваться Сурок, — непонятно.
Муха стояла молча, с застывшим лицом, и копоть на нем еще резче обозначила свежие морщины.
Угрюмый, растерянный Пасилка безостановочно бродил вокруг пепелища, зачем-то трогая обугленные, еще дымящиеся бревна и с шипением отдергивая обожженные пальцы. Искать тело отца, пока все не остынет, было бесполезно.
Конечно, концом хутора пожар не стал. Большую часть скота спасли (теперь бы еще поймать!), один коровник уцелел, другой придется наполовину перебрать. Подкоптившийся с одной стороны дом провонял дымом, но три кубышки, зарытые в разных углах подвала, никуда не делись — как и засаженные поля, и воронья делянка, и доходный домик в городе, прикупленный Сурком этой весной. Для хорошего хозяина все поправимо — посокрушаться, побранить Сашия и заново засучить рукава.
Только не было его больше, хозяина. И оттого хутор тоже казался покойником.

* * *

А на рассвете Фесся родила мертвого ребенка. Мальчика.

ГЛАВА 27

Захмелевшие крысы сходятся быстрей и охотнее.
Там же

К утру саврянка отлежалась, успокоилась и похорошела, оказавшись совсем еще девчонкой, ненамного старше Рыски. Замурзанная, желтоглазая, с горбом платья над опавшим животом, она заметно стеснялась своих спасителей: Алька — распознав в нем знатного господина, Жара — потому что ринтарец. Рыски она шугалась меньше, но тут уже шугалась Рыска. Ей очень хотелось подержать ребенка, снова ощутить на руках маленькое, теплое и тяжелое тельце, однако попросить его у матери она так и не отважилась. Оставалось только смотреть и завидовать.
Глаза у ребенка, к Рыскиному изумлению, оказались не желтые, а серые.
— У нее что, муж ринтарец? — шепотом спросила она у Алька.
— Котята тоже голубоглазыми рождаются. — Саврянин глядел на счастливое семейство без восторга — не из нелюбви к детям, а просто прикидывал, насколько их задержит эта обуза. Сажать только что родившую женщину верхом на корову нельзя, пешком гнать тем более. — Где твоя телега? — хмуро поинтересовался он у саврянки. Та втянула голову в плечи и растерянно, виновато заулыбалась.
Белокосый ругнулся в сторону спутников (Тут с вами родной язык забудешь!) и повторил вопрос по-саврянски. Женщина пролепетала что-то в ответ. Альк раздраженно уточнил (у саврянки обиженно задрожали губы) и, недовольно сдвинув брови, начал седлать корову.
— Посидите с этой дурой, — буркнул он. — Я съезжу телегу пригоню.
— Один? — насторожилась Рыска.
— Она говорит, тут близко.
— Лучше я с тобой, на всякий случай!
— Сейчас день.
— Ну и что? Ты ночью почти не спал, устал, а крыса… — Девушка не договорила, опасливо покосилась на саврянку — вдруг она все-таки что-то понимает?
— Скажи, что ты просто хочешь остаться со мной наедине, — ухмыльнулся саврянин, косясь на Жара — помнишь наш спор в речке?. Вор выразительно показал ему кулак.
— Вот еще! — Рыска тем не менее взвалила на Милку седло. Альк ждать ее не стал, но и не торопился, так что девушке удалось догнать его сразу за лесом. Рыска тихо порадовалась, что настояла на своем: оставшись в одиночестве, саврянин сразу ссутулился, помрачнел. Стало заметно, что он действительно не выспался — на худом лице Алька усталость проявлялась мгновенно.
— Ну зачем ты на нее наругался? — с упреком сказала Рыска. — Она и так издерганная вся, теперь сидит и глаз не поднимает.
— Поругаться и на тебя? — огрызнулся саврянин.
— На меня можно, я тебя уже знаю, — вздохнула девушка. Альк настороженно на нее покосился и с напускным безразличием спросил:
— И что же, интересно, ты знаешь?
Рыска сделала вид, что только сейчас заметила кружащего в небе коршуна и любоваться им — одно удовольствие.
— Что ты все-таки поехал за телегой. Хоть и злишься. Белокосый фыркнул:
— Потому что иначе ты заставила бы нас тащить эту проклятую бабу до вески на руках.
— Неправда! — Огорошенная Рыска мигом забыла про коршуна и обернулась к саврянину.
— Ну сама бы понесла, — как ни в чем не бывало пожал плечами тот.
— Ты бы сам ее в лесу не бросил!
— Запросто.
— Врешь!
— Спорим? Если ты согласна, возвращаемся за вором и уходим. А лучше и его там оставить.
— Как же мне надоел твой крысиный треп! — с чувством сказала Рыска, по-прежнему уверенная в своей правоте, но отчаявшись припереть Алька к стенке.
— Это не треп, а риторика, — снисходительно поправил саврянин. — Искусство красноречия, подвластное немногим.
— И чем они отличаются?
— Треп — признак глупости, а риторика — мудрости.
— Мудрецом человека делают не мудреные, а мудрые слова — запальчиво возразила девушка.
— Зато мудреные помогают хотя бы казаться оным. Тебе так точно не помешало бы, — сочувственно вздохнул Альк. — Так что, возвращаемся?
— Нет!
Белокосый самодовольно выпрямился в седле, и Рыске жутко захотелось отвесить ему подзатыльник.
Саврянка успела пройти совсем немного. Через лучину всадники увидели телегу — она так и стояла посреди дороги, темно-рыжая корова понурилась в оглоблях. Пока Альк снимал с нее хомут, Рыска осмотрела опухшую ногу и огорченно покачала головой: если и срастется, бегать уже не будет. Разве что добрый хозяин на племя оставит.
— Какую расседлывать?
— Давай мою, — решила девушка. На хуторе Милку приучали к хомуту, да она и спокойнее была. А от Смерти неизвестно чего ждать.
С запряжкой Альк возился долго; было видно, что это дело ему в новинку. Но помощи не просил, только сердито пыхтел, и Рыска решила не навязываться. Главное, чтоб к хвосту оглобли не прикрутил.
— А с коровой что делать будем? — Девушка погладила калеку по морде, рыжая шумно выдохнула и облизала ей ладонь.
— Колбасу, — мрачно пошутил Альк, затягивая последнюю петлю. — Садись, бери вожжи.
Рыска поняла, что корову на руках он точно не понесет и на эту тему лучше даже не заикаться.
Пока друзья ездили за телегой, Жар развлекал молодую мать, показывая ей простенькие фокусы с пропадающими в ладони предметами — сначала камешком, потом сосновой шишечкой, потом здоровенной еловой. Неизвестно, как саврянка, но сам вор, похоже, развлекся на славу, освежив навыки.
— Кстати, это мальчик! — первым делом сообщил он, увидев друзей.
— Ты так радуешься, будто сам делал. — Альк не стал спешиваться, дожидаясь, когда спутники закинут в телегу охапку лапника и помогут забраться женщине.
— А чего б не порадоваться? Нашего роду прибыло!
— Нашего, — ехидно уточнил белокосый.
— Ты ж сам говорил, что все люди одинаковы!
— Однако некоторые из них живут в Ринтаре, а некоторые в Саврии.
— Это риторика, — со вздохом объяснила Рыска другу. — Искусство дурить людям головы.
— О, запомнила словцо? — приятно удивился Альк. — Молодец. Ты не так уж безнадежна.
— Да она у нас вообще умница, — ухмыльнулся Жар, оттесняя Рыску к борту и забирая вожжи — а то вору уже начало казаться, что его задница навеки приняла форму седла. Из-под рясы с сухим стуком выпала пропавшая шишка, покатилась по дощатому дну.
Телега негромко, уютно поскрипывала, пригревало солнышко, небо было синим-синим, как ранней весной, ребенок спал, но саврянка отчего-то пригорюнилась, начала вздыхать и шмыгать носом.
Альк спросил, что случилось, однако ответ переводить не стал, как и сочувствовать. Наоборот — губы сжались в линию, сдерживая усмешку, но глаза беззастенчиво о ней ябедничали.
— Чего это она? Болит что-то? — потребовала объяснений встревожившаяся Рыска.
— Нет. — Саврянин сдавленно фыркнул. — По корове убивается. Надо спросить, не воевал ли ее отец в северной части Ринтара… Вдруг это по мужской линии передается?
Девушка подобрала валяющуюся под ногами шишку и метко запустила Альку в бок.

* * *

— Может, надо было все-таки ее домой везти? — заколебалась Рыска, когда впереди уже показалась веска. — Вдруг мы с ее мужем разминулись — он туда, а мы сюда?
— Не разминулись, — лениво откликнулся Альк, чуток придремавший в седле. Жар тоже клевал носом, вскидывая голову, только когда телега попадала колесом в выбоину или на камень. Саврянка и вовсе заснула, в обнимку с ребенком свернувшись клубочком на мягких ветках. — Муж бегал бы кругами вокруг коровы и рвал на себе косы. Мы увидели бы, когда на дорогу вывернули.
— А как мы его тут искать будем?
— Делать нам больше нечего. Скинем у первого же дома и дальше поедем.
— Альк!
— У нее там тетка живет, — пояснил саврянин, слишком разомлевший, чтобы дразниться.
— Тогда ладно, — с облегчением согласилась Рыска. — А до столицы далеко еще?
— Вон за тем холмом, наверное, уже покажется. — Альк чуть поменял позу и прикрыл глаза, но теперь прикорнуть ему не дал Жар.
— Как она называется-то?
— Брбржисщ, — буркнул саврянин.
— Чего? — Вор решил, что не расслышал.
— Брбржисщ.
— Как ты это делаешь? — Жар с детским восхищением уставился Альку в рот. — Ну-ка давай еще раз!
— Боброград. Отцепись.
— Брбр… У тебя там ничего не завязывается?! Бржи… Тьфу!
Рыска тоже попыталась шепотом повторить, но словцо оказалось на диво увертливым, будто вьюна пытаешься языком к нёбу прижать.
— Зато шпионов удобно ловить. Кто со второго раза не выговорил — того на дыбу, — хмуро пошутил саврянин.
— А почему не с первого?
— Ну не всем же быть столичными жителями.
Дальше первого дома проехать и не удалось бы: из ворот высыпала целая толпа, от мала до велика, издалека узнав телегу. Жар натянул вожжи, еле удержавшись от соблазна, напротив, подхлестнуть корову. Рыска прижалась к другу: савряне обступили их так плотно, что борта затрещали. От резких неприязненных голосов звенело в ушах — будто в воронье гнездо руку сунул и на обидчика налетела вся стая.
Альк, безошибочно угадав главаря — рослую полную тетку с плечами пошире иных мужских, — ответил только ей, коротко и емко. Этого хватило: семейство мигом отбросило враждебность и обратило все внимание на привезенную саврянку. От гомона она проснулась, мигом обнаружила в венке лиц свой цветочек и повисла у него на шее, чуть не опрокинув к себе в телегу: мужичонка оказался хлипковат. Белокосый, на Алька он не походил ни чуточки — лицо простецкое, растяпистое, слегка опухшее. Видать, перебрал по случаю успешной торговли и побоялся жене на глаза показываться, заночевал у родни. Страстные поцелуи быстро сменились взаимными упреками — куда только подевалась скромная и перепуганная девчонка с поляны! Проснулся ребенок и тоже запищал, гневно и требовательно.
— У нас считается, что если муж — или ближайший родственник — не стоит за плечом у роженицы, то его место занимает Саший, — пояснил Альк. — И теперь они выясняют, кто виноват, что ей пришлось рожать в такой сомнительной компании.
— Сомнительной? — Рыске стало обидно. — Уж какая была! Все лучше, чем одной.
— Это тогда ей так казалось. А теперь она еще внукам будет рассказывать, какой ужас пережила: в дремучем лесу, в окружении злых ринтарцев…
— А ты?!
Альк ухмыльнулся:
— Она спросила мое имя.
— Чтобы назвать так ребенка? — с легкой завистью уточнил Жар.
— Полагаю, чтобы случайно не назвать.
Супруги уже снова обнимались. Тетка держала младенца, так рьяно его укачивая, будто собиралась с размаху зашвырнуть на крышу. Из-за заборов, как ромашки из травы, торчали любопытные головы соседей, кое-кто подошел поближе, узнать, в чем дело. Муж подхватил жену на руки и потащил в дом, толпа с радостными возгласами потянулась за ними. У телеги остались только тетка да двое парней, косившихся на нее с почтительной опаской: мамаша была из той породы, что даже бородатого сыночка запросто перекинет через колено и отшлепает по попе.
— В гости приглашает зайти, — перевел Альк. — Отблагодарить хочет.
— Может, дальше поедем? — Рыска чувствовала, что не больно-то они тут нужны и зовут их только из вежливости.
— Все равно корову перепрягать. — Парни этим уже занимались, с куда большей сноровкой, чем Альк. — И остальных напоить не помешало бы.
— Давай зайдем! — поддержал саврянина Жар. — Интересно же, как белокосые живут.
Девушка нехотя уступила.
Потолок в саврянской избе оказался выше на треть, из-за чего Рыске чудилось, будто его вовсе нет — сразу идет крыша. Печь стояла не у стены, а посреди кухни, разделяя ее на две половины — с кухарочьим столом и обеденным. Столы были обычные, из толстых исцарапанных досок. Посуда тоже не слишком отличалась от ринтарской, разве что узор другой. На полу валялась какая-то шелуха, Рыска вначале решила — сор, но потом увидела, как девочка подметает соседнюю комнату — а потом старательно посыпает заново, из большого мешка.
— Это зачем? — шепотом спросила она у Алька.
— От насекомых.
— Они этой штуки боятся?
— Наоборот. Прячутся в нее, а потом на совок и в печку.
Жар пригляделся к висящему в углу двуиконию, бессовестно захихикал и ткнул подругу локтем. Девушка не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом возмущенно ахнула: в отличие от ринтарских канонов здесь беловолосой и желтоглазой была изображена Хольга.
— Такой и молиться-то неприлично! — вырвалось у Рыски.
— Тебе-то какая разница? — пожал плечами Альк. — Ты ж полукровка, могла от любой из пар родиться.
— Ну все равно… — Саврянину тем не менее удалось сбить девушку с толку. И в самом деле — кто ее, эту Хольгу, видел? Кому какая милее, ту и рисуют…
— А это что за баба с бородой, пониже? — Жар непристойно ткнул в нее пальцем — и по вытянувшимся лицам саврян понял, что сморозил какую-то глупость.
— Это святой Трачнил, идиот! — прошипел Альк краем губ. Молец, ничуть не смутившись, отвесил изображению низкий поклон и горячо взмолился:
— Прости, покровитель! Не признал.
Хозяева вроде успокоились, снова заулыбались. Пока одна половина семейства металась по дому, лихорадочно приводя его в порядок, другая наскоро что-то готовила и накрывала на стол. В центре комнаты, как кряжистый дуб в снежной круговерти, недвижно стояла тетка, присматривая одновременно за домашними, чтоб не отлынивали, и за гостями, чтоб чего не сперли.
— Только не будем долго засиживаться, ладно? — жалобно прошептала Рыска, когда их наконец пригласили за стол.
— Перекусим — и в путь, — согласился Альк.
Жар поглядел на заборчик из оплетенных лозой бутылок и задумчиво почесал нос.

* * *

— Какие милые, славные люди! — громко, с чувством объявила Рыска, — Хоть и савряне. А капуста у них — гадость! Я один листик съела, и до сих пор тошнит!
Друзья уже успели выехать за околицу, но Жар все равно вздрогнул и обернулся. Нет, вроде никто не слышал.
— А как мы с той… как же ее?., тетей подружились! Представляешь, она меня в невестки звала, хи-хи! У нее еще один сын неженатый остался — она мне его показала, ничего такой! С ко-си-и-ичками…
— Как ты все это поняла? — удивился Жар. — Ты ж саврянского языка не знаешь, а она ринтарского.
— Ну и что? На пальцах запросто объяснились!
Вор озадаченно моргнул, пытаясь понять, как может выглядеть на пальцах предложение замужества, да еще от будущей свекрови.
— Ой, что-то у меня корова шатается… — звонко продолжала подруга. — Жар, погляди — она не хромает?!
Вор поглядел — только не под ноги, а на Алька, с беспокойством. Саврянина бурное Рыскино веселье тоже не радовало. Надо было, конечно, уходить раньше, но, чего греха таить, застолье получилось на диво приятное. Потом и соседи подтянулись, и проходившие мимо ярмарки музыканты…
— И зачем ты ей все время подливал?!
— Ну хотел, чтоб она немножко расслабилась, — виновато развел руками Жар.
— Вот сам теперь ее и закрепляй.
— Слушай, Альк! — вмешалась в их злобное перешикивание Рыска. — Ну Альк же!
— Что?
— Ты тоже славный! — Девушка умиленно уставилась на саврянина. — И краси-и-ивый!
— М-да. Кажется, сегодня мы до столицы не доедем, — с сожалением заключил белокосый.
— Почему? — искренне удивилась Рыска. — Вон какая луна ясная!
— Жар, давай туда.
— Угу, — друзья зачем-то свернули в поля, но девушку это ничуть не смутило. Она ж путница, куда захочет, туда и приедет! Даже без дороги!
— А почему мы так рано ушли? Там весело было! Я б еще потанцевала… — Рыска начала приплясывать прямо в седле.
— Ты, главное, с коровы не упади. — Альк на всякий случай подъехал поближе.
— Ха! Да я лучше тебя езжу! — Девушка хотела доказать, что даже камешек с земли на всем скаку подобрать может, но саврянин зачем-то перехватил ее под мышками и втянул на свое седло. Рыске это показалось ужасно забавным, и она захихикала: — А от тебя крысами пахнет!
— А от тебя — вишневкой.
— Она вкусненькая была! — по секрету сообщила девушка.
— Я вижу. — Альк прижал ее покрепче, чтобы не вертелась.
— А знаешь, чего я сейчас хочу?
— Спать? — с надеждой предположил саврянин.
— Нет! Петь!! И-и-и когда-а-а она-а-а взошла-а-а на кру-у-учу…
— Нет, спать! — Альк поскорее зажал ей рот ладонью. — У-у-у…
— Жар, возьми ее. — Саврянин спустил брыкающуюся девушку в руки спешившемуся вору.
Рыска, мигом забыв про прерванный полет души, обхватила друга за шею.
— Ты тоже шатаешься, — укоризненно заметила девушка. — Перебрал, да?
— Ага, — мужественно подтвердил Жар, дотаскивая ее до стога и укладывая в рыхлый соломенный ворох. — Давай отпускай меня!
— Не хочу. — Рыска, дурачась, чмокнула его в нос. — Ты такой милый!
— Ты тоже милая, но давай я пойду коров расседлаю, ага? Девушка нехотя разжала руки:
— А потом мы попоем?
— Обязательно, — поклялся Жар. — И попоем, и спляшем, ты только отдохни немножко.
— Хорошо, — послушно согласилась Рыска, — мне о-о-очень хорошо!
…Когда мужчины вернулись к стогу с покрывалами, девушка уже спала, со счастливым лицом расплывшись щекой по ладошке.
— Я — славный, — иронично сообщил Альк.
— А я милый. — Жар с нежностью поглядел на подружку.
— Я еще и красивый. Значит, я первый.
Вор шутливо отпихнул саврянина плечом, тот ответил, и приятели, обменявшись тремя-четырьмя тумаками, тоже стали устраиваться на ночлег.

* * *

Рыска проснулась с противно гудящей головой — будто та превратилась в колокол, и внутри от каждого движения качается тяжелое литое било. Очень хотелось пить, но девушка еще долго лежала бы, тупо глядя в соломенный свод подкопанного сбоку стога, если б не пришел Альк. Он опустился на колени, погладил оголенное девичье плечико и нежно прошептал:
— Может, повторим?
Рыска вылетела из-под стога, как змеей укушенная. И обнаружила, что с нее еще и штаны спадают — пояс распущен.
— Ну что, проснулась? — добродушно спросил Жар. В волосах у него тоже там-сям торчали соломинки, с одежды уже почти все счистил.
— А… — Девушка затравленно оглянулась, придерживая одной рукой штаны, другой ворот. Альк привалился к стогу, вид у саврянина был довольнющий, в зубах травинка с колоском.
— Это я развязал, — пояснил вор, — чтоб не давило. И башмаки снял, вон стоят.
— А он!!! — Рыска задохнулась от возмущения.
— Что — я? — невинно уточнил саврянин. — Всего лишь предложил опохмелиться.
— Мне? Зачем?! — Девушка внезапно вспомнила, что вчера было. Обрывочно, но ей хватило. — Ой… Ой мамочки…
— А народные танцы тебе лучше бальных удаются, — заметил Альк. — Особенно на столе.
— Ну она туда не первая влезла, — встал на защиту подруги Жар.
— Зато свалилась первая.
— Зато ее там не было, когда он проломился под остальными!
— Да, это было впечатляюще, — признал саврянин. — Кстати, что за идиот попытался подхватить тетку?
— Кажется, ее младший сын.
— И после этого она еще надеется его женить?
Рыску их обмен приятными воспоминаниями ничуть не утешил.
— О Божиня, что же савряне обо мне подумали?! — простонала она, кое-как завязав пояс и схватившись за голову.
Альк перекинул травинку в другой угол рта:
— Судя по состоянию большинства — какая милая, славная девушка!. Если уж ты меня красавцем назвала…
— Не могла я такого сказать! — Девушка с надеждой повернулась к Жару, ожидая, что тот развенчает очередную шуточку белокосого, но вор смущенно отвел глаза.
— Да ладно тебе, — проворчал он, — застолье как застолье. Утром никто и не вспомнит, кто в поленце выиграл.
— А кто?!
— Не помню, — соврал Жар. — На-ка вот, подлечись действительно. А то аж зеленая вся. — Парень протянул Рыске знакомую оплетенную бутылку, но девушка испуганно шарахнулась: больше ни капли! Никогда в жизни!! Потом спохватилась: — Как тебе не стыдно?! Они к нам со всей душой, а ты…
— Какая разница — там мы ее выпили бы или с собой прихватили? — изумился Жар. — Это же все равно для нас поставили!
Альк взял у него бутылку, отхлебнул и поморщился.
— Завтракать, я так понимаю, никто не хочет? Тогда поехали.
Пока мужчины седлали коров, Рыска стояла в сторонке тихая и пришибленная, все еще переживая из-за вчерашнего. Жар поднял ее котомки, собираясь перекинуть через Милкину спину, но левый вьюк показался ему подозрительно тощим. Вор по праву близкого друга заглянул внутрь, поворошил вещи.
— Рыска, а подвенечное платье где?!
— Платье? — отстраненно переспросила девушка. — Какое платье? Ой! Я же в него ребенка завернула и поясом обвязала… Так вместе и отдала.
— Вернемся? — Жар, не дожидаясь ответа, повернулся к веске. Она была еще видна, дымки из труб ткались в маленькое сизое облачко, уползавшее к востоку.
Но Рыска неожиданно помотала головой и, подняв на друга измученные, запавшие глаза, пояснила:
— Какое-то оно уже не шибко новое для подвенечного. И вместо седла лежало, и топтали его, и костерным дымом насквозь провоняло… А на пеленки в самый раз сгодится.
— Все равно труда жалко! — Жар расстроился чуть ли не больше подруги. — Ты ж его столько вышивала…
— Ничего, другое вышью.
Было бы еще для кого, — уныло подумала Рыска, взбираясь на корову. — Кому я, дура такая, нужна…

ГЛАВА 28

При звуках тихой нежной музыки крысы задирают морды и пощелкивают зубами от удовольствия.
Там же

На въезде в столицу досмотр оказался не в пример дотошнее обычного. Местным приходилось показывать знак жителя, бляху на цепочке (даже у нищих такие были, медные), чужаков же не только обыскивали, но и допрашивали — как звать, зачем приехал, надолго ли? — записывая все в толстенную книгу. Покидать город надлежало через те же ворота, сверяясь с записями.
К ринтарцам стражники прицепились, как два репья к коровьему хвосту. То ли из подозрительности, то ли желая содрать побольше. Назовись Альк полным именем — и с господином Хаскилем без вопросов пропустили бы даже десяток вооруженных до зубов головорезов, но это было бы несусветной глупостью. Саврянин, напротив, надеялся, что его никто не узнает. Семь лет все-таки прошло, холеный розовощекий юнец превратился в матерого, широкоплечего и жилистого мужчину.
Но когда стражники придрались к мечам, собираясь оставить их себе до выяснения, не краденые ли — уж больно хороши для таких бродяг, терпение Алька лопнуло.
— Это мои. — Саврянин властно положил руку на ножны. — Путникам дозволяется въезжать в город с оружием. И нигде не написано, что оно должно быть плохим.
— Ишь путничек нашелся, — фыркнул стражник. — Если мы каждому на слово верить будем…
— Доказать? У тебя, — Альк ткнул его мизинцем в пухлое брюхо, будто указывая судьбе дорожку, — печень пошаливает. Этим летом — один к девяти. А у тебя…
Второй стражник попытался спрятаться за напарником, но саврянин не поленился сделать полукруг и неумолимо взял жертву на прицел пальца.
— Зима в этом году будет холодная. — Голос Алька был ровный, веский, что убеждало лучше всяких заверений. — Застудная чахотка, один к пятнадцати.
Стражникам дружно поплохело прямо сейчас. Второй, правда, попытался неуверенно возразить:
— А я слыхал, что видуны без крыс больше одного из десяти вытянуть не могут.
— Верно, — благодушно согласился Альк. — Так что с тобой мои шансы были бы (Нет-нет, что вы, я и не думал вам угрожать! Просто глянул на дороги, а там уж Хольге решать) всего один к полутора. Что-нибудь еще хотите узнать? Про родных, про друзей?
Стражники дружно затрясли головами и расступились, пропуская путника и его приятелей.
— Вот это мастер! — восхитилась Рыска, когда Жар, худо-бедно уловивший суть разговора, пересказал его подруге. — Ты что, каждому человеку можешь с ходу все дороги предсказать?!
— Нет, конечно, — отмахнулся Альк. — Но они в это поверили, и ладно.
— Так ты их просто обманул? — разочарованно спросила девушка.
— Насчет причин — да. Насчет шансов — нет.
— Это как?
— У путников есть понятие слепой поворот. То есть ты чувствуешь, что это может произойти, но не знаешь почему. Вероятность, что летом этот стражник умрет, действительно один к девяти. Как именно, я не знаю — перепьет, пристрелят, с лестницы свалится, — но все равно могу попытаться вытянуть, вслепую. — Альк с удовольствием вдохнул запах столицы — накаленных солнцем камней, сохнущей тины по краям сточных канав, цветов с лотка проходящей мимо торговки. Вроде бы везде те же камни, те же канавы, те же цветы, а родной город даже с закрытыми глазами узнаешь. — Но обычно путники за такое не берутся. Неизвестно, сколько сил придется приложить и что в итоге получится. Помнишь, как ты меня вылечила? Вот, то же самое.
Окраина столицы напоминала Крокаш, но чем дальше приятели шли, тем выше поднимались дома и шире становились улицы. Камень все больше вытеснял дерево, однако мрачнее от этого город не становился, наоборот: каждый дом пытался перещеголять соседей как сортом гранита — от черного до белого, со всевозможным крапом, — так и украшениями.
— Ух ты! — Рыска остановилась, разглядывая пеструю мозаику во всю стену, из блестящих на солнце кусочков стекла: люди, птицы, деревья.
— Какой-то купец мошной бахвалится, — презрительно фыркнул Альк. — Лучше вон туда посмотри.
На первый взгляд дом казался потусклее, победнее — но то было уже не стекло, а поделочные камни, и подгоняли их друг к другу куда более искусные руки. Два воина сошлись в смертельной схватке, и мастеру удалось передать как стремительное падение меча на щит, так и напряжение тел, и исказившую лица ярость. А вблизи — просто маленькие разноцветные плитки, как мазки на картине. Чудо!
— В Ринстане, говорят, тоже красиво, — ревниво заметил Жар.
— Там лепнина. С голыми бабами по большей части.
— О!
— Вот-вот. Только так и удается приобщить вас к искусству.
— А кто в этом доме живет? — перебила Рыска, которой и мозаика понравилась, и на лепнину интересно было бы поглядеть.
— При мне… — Альк осекся. — Знаешь, давай-ка его стороной объедем.
— Не хочешь, чтоб из окошка заметили? — догадался Жар. — Почему?
— Потому что столичные слухи имеют свойство очень быстро разлетаться. — Саврянин свернул в проулок, жалея, что у них нет второй рясы. Зря вообще через центр поехали, по привычке повел.
— Ну и что? Тебе-то чего бояться? Наврал, что посольский сынок, или отец нынче в опале?
— Нет, — разом ответил Альк на оба домысла. — Поэтому и боюсь.
Вор понимающе и в то же время разочарованно присвистнул:
— А как мы тогда во дворец попадем? Я думал, ты нас проведешь.
— Проведу. Или тебе непременно через парадные ворота надо, с музыкой и перечислением титулов?
— Не, меня и ночью через забор устроит, — ухмыльнулся Жар. — И провожать тоже не надо.
— Если что-нибудь там сопрешь — заставлю сожрать, — угрюмо предупредил Альк.
— Понял, буду брать только мелкое и съедобное!
— Я серьезно.
— А я шучу. Ну чего ты, в самом деле? Как на шило сел. — Вор дружески толкнул его локтем. Белокосый зло отмахнулся. — Раньше как-то выкручивались и сейчас справимся.
— Иди к Сашию, — огрызнулся саврянин. Не хватало еще, чтобы его ворюга успокаивал! Но, пожалуй, надо действительно взять себя в руки, раз это так заметно.
У Хаскилей тоже был дом в столице. В другой части города и без мозаики, но сразу видно — знатные люди живут. Хотя жили там по большей части присматривающие за домом слуги да набивающиеся в гости бедные родственники. Отец бывал наездами по делу, а чуть Альк подрос, стал брать его с собой. Любопытный мальчишка облазил Брбржисщ вдоль, поперек и снизу вверх, добавив слугам немало седых волос: то сгинет на весь день, то, напротив, кто-то заметит его на крыше главной молельни — залез на спор, что потрогает Хольгин знак на шпиле. Несколько раз его били до крови и лохмотьев. Дважды приходили жаловаться. За трагически павшую кошку (вообще-то Альк был уверен, что самодельный арбалет так высоко не дострелит) посол заплатил, скандального торговца велел спустить с крыльца, уверенно заявив, что его сын никогда не лжет. Впрочем, отец, хоть и ругался, этих прогулок не запрещал. Мальчик, полагал он, должен расти мужчиной, а не изнеженным щеголем.
Потом юношу представили ко двору, стали брать на приемы (поначалу тягомотные, но затем он оценил прелесть интриг и с удовольствием в них окунулся) — однако детские воспоминания куда ярче и крепче взрослых. Альк до сих пор помнил все столичные закоулки, и потому казалось, будто его тоже узнает каждая собака.
— Ладно, — сам себе сказал саврянин, тряхнув головой. — Сейчас снимем комнату при кормильне, оставим коров и пойдем на рынок.
— Зачем?
— Увидишь, — зловеще улыбнулся Альк Рыске.

* * *

Корзина была большая и неудобная. Хорошо хоть не тяжелая — до середины ее набили соломой, а сверху уложили незнакомые Рыске клубни, похожие на репу и картофель одновременно. И все равно — в одной руке не удержать, а в обеих приходится либо боком, либо перед собой тащить. Девушка все колени о плетенку оббила.
Альк и Жар вразвалочку шли сзади.
— А мне нравится! — неожиданно заявил вор. — Хороший обычай, вот бы и у нас ввести!
— Так нечестно!!! — не выдержала Рыска, оборачиваясь. Рожи у обоих мужчин были неимоверно благостные — любовались бы и любовались! — Ты тогда маленькую корзинку нес и совсем недолго!
— Ты о чем? — и бровью не повел саврянин. — Ах да! Что ты, я и забыл давно. Это и вправду самый простой способ проникнуть во дворец. Кто их, этих служанок с корзинками, считает?
— А вас?!
— Нас тем более пропустят. — Видеть Алька с распущенными, хорошо вычесанными волосами, полускрывающими висящую за спиной гитару, было очень непривычно. Яркая Рыскина лента, которой саврянин подпоясал свободную белую рубаху, прекрасно дополняла выбранный им образ. Даже надменный вид его не портил — хорошему менестрелю и положено глядеть на всех свысока, как благородному.
— Я тоже могла сказочницей одеться! — запоздало возмутилась девушка.
— А если попросят доказать? Сможешь по-нашему хоть пару слов связать? Нет уж, иди, глухонемая носилыцица.
Рыска сердито вздернула корзину над животом. Не такой уж он и сложный, этот их дурацкий язык! Вон в кормильне девушка уже поздороваться и поблагодарить по-саврянски сумела. И даже поняла, что ей на выбор курицу и зайчатину предлагают. Пожила б тут с месяц — выучила бы небось!
— Давай-давай, — подогнал ее Альк, — такова ваша бабья доля: Хольга Сашия терпела и вам велела.
— Так то Сашия, а то тебя!
Нести, впрочем, оказалось недалеко. Рыска думала, что идет вдоль городской стены, а оказалось — дворцовой. Город в городе!
— Два раза осаду держать можно, — заметил Жар, впечатленный толщиной и высотой кладки.
— Три, — поправил Альк. — Сам дворец тоже хорошо укреплен. Впрочем, в прошлый раз ваши войска не смогли взять даже наружную стену.
— Ваши нашу — тоже!
— Зато восточную башню обрушили.
— Да она нам самим не нравилась!
Несмотря на шутливый тон и ухмылки, перебранка была затеяна не ради забавы, а для вида. У ворот — массивных, с подъемной решеткой, хоть и не главные — стояли двое стражников в начищенных до блеска доспехах. Судя по суровым, резких черт лицам, дворец охраняли не простые тсецы, избалованные бездельем и взятками. Возможно, даже благородного рода.
Девушка оробела, замедлила шаг.
— Не останавливайся, — прошипел Альк, поравнявшись с ней и легонько подпихнув в спину. — Иди мимо, будто это столбы, а я договорюсь.
Рыска задрала корзину еще выше, пряча за ней лицо, и в результате чуть не врезалась в левого стражника. Тот, воспользовавшись случаем, шлепнул ее по крепкой попке. Девушка пискнула, как мышь, и скакнула вперед, развеселив и тсецов, и идущих следом певца с мольцом.
— А вам чего? — благодушно обратился к ним стражник. Служанка и впрямь не вызвала у него никаких подозрений. Разве что желание пощупать и за вторую ягодицу, когда милашка пойдет обратно.
— Господин Лащер пригласил меня сыграть на обеде в малом зале. — На рынке Альк успел узнать, что за время его отсутствия управляющий не сменился. Главное — действительно с ним не столкнуться.
— А приятель твой петь, что ли, будет?
— Упаси Божиня, — искренне сказал Альк. — Нет, кто-то из слуг при смерти. Просит священнослужителя для напутствия в небесную дорогу.
Жар сделал скорбное лицо и осенил тсецов знаком Хольги. Те едва склонили головы, но от мольца отстали.
А вот Альк старшего стражника почему-то насторожил.
— Что-то мне твое лицо знакомо, — заметил он. Менестрель равнодушно пожал плечами:
— Я здесь не впервые.
— Ну сбряцай чего-нибудь, — лениво, словно от нечего делать попросил тсец, однако глаза смотрели цепко, пристально. Не отнекаешься.
Альк неторопливо передвинул гитару на грудь и с небрежностью мастера — когда неправильная нота в знакомом мотиве кажется не ошибкой, а находкой — пробежался пальцами по струнам.
— Ладно, проходите, — немного послушав, разрешил стражник, и Жар понял, что теперь-то тсец запомнил певца надолго, если не навсегда.
За воротами оказался большой сад с паутиной дорожек, оплетающей клумбы. Выглядели они очень необычно: в Ринтаре из камней поребрики делали, а тут зачем-то в середину натыкали, да здоровенные такие — за иными человек может спрятаться. Посажено тоже что-то странное: разноцветные гривастые травы или, напротив, мелкие мясистые растеньица, жмущиеся к земле. Напоминало те замковые развалины, обомшелые и поросшие бурьяном.
Рыска дошла до ближайшей развилки, завернула за клумбу, скрываясь с глаз стражи, и остановилась, поджидая спутников.
— Так просто?! — никак не мог поверить вор.
— Это же не сам дворец, а дворцовый сад, — пожал плечами саврянин. — Тут все подряд ходят — гонцы, посыльные от торговцев, временные рабочие, придворные и их гости, родня слуг… Стража следит только, чтобы одежда чистая была и без оружия.
— А во дворец как? Через кухню?
— Зачем нам туда? Рыска, да бросай ты эту корзину! Нас уже никто не видит.
Девушка растерянно осмотрелась — что, прямо на дорогу поставить?!
Альк оборвал ее сомнения, забрав корзину и тут же, с отрывистым приказом, всучив пробегавшему мимо слуге. Тот, даже не удивившись, как миленький потащил репу на кухню.
— А тсаревна? — не понял Жар.
Саврянин усмехнулся и похлопал рукой по гитаре:
— Помнишь, как мы девок в кормильне подманивали?
— Ну?
— Все девки одинаковы.

* * *

Альк повел спутников не к дворцовым дверям, а в дальнюю, более заросшую часть сада. Над головами скрещивались ветки незнакомых Рыске деревьев, но мелкая редкая листва задерживала лишь толику лучей, и дорожки оставались светлыми. Народу навстречу попадалось все меньше, под конец только парочки, которые сами загодя сворачивали на другие тропки, отгораживались деревьями и клумбами. Среди них затесалась башенка-беседка: каменные стены высотой в два человеческих роста, с единственной запертой дверцей, а наверху узорчатая деревянная клеть, оплетенная доползающим с земли плющом. Есть ли внутри кто-нибудь, снизу не разглядеть. Башню окаймляла полоска воды в каменном русле — бежавший через парк ручей делал здесь петлю. В прозрачной воде стайками носились мелкие, с мизинец, ярко-красные рыбешки. Когда Рыска, любопытствуя, наклонилась над краем, они мухами слетелись со всех сторон, ожидая кормежки.
— Жар, у тебя кусочка хлебушка с собой нет?
— Ну-ну, потравите еще тсаревниных рыбок, — фыркнул Альк, снимая гитару и опускаясь на одно колено.
— Подпевать точно не надо? — не удержавшись, пошутил вор.
— Тебя когда-нибудь били гитарой? — Саврянин тряхнул головой, отбрасывая за спину упавшие на струны пряди. — Все, тихо оба!
Негромкая мелодия поплыла над водой, печально журча вместе с ней.

Отныне
Забудь мое имя,
Забудь мой голос, улыбку, объятия, цвет моих глаз.
Как листья,
Сожги мои письма,
Сожги свои чувства и клятвы, случайно связавшие нас.
Напрасно
Не трать дней прекрасных,
Не жди в темноте у двери, что мои раздадутся шаги.
Навечно
Предай нашу встречу,
Предай меня, выстави на смех, скорее утешься с другим.
Однажды
Пусть станет неважным,
Пусть станет ненужным когда-то безумно желанный ответ.
Так лучше,
Так лучше, послушай,
Чем если ты горько заплачешь, узнав, что меня больше нет…

Последний куплет Альк пропел слегка сдавленным голосом, со склоненной головой (но так, пожалуй, даже лучше вышло, проникновеннее); из беседки, неслышно открыв дверь, вышла и остановилась у воды саврянка в простом (по покрою, а не ткани — кремовый шелк с золотой нитью) платье, с распущенными по плечам волосами.
Ее высочество не была красавицей (по крайней мере, на ринтарский вкус). Но и с уродиной, которую малевали на потешных картинках, не имела ничего общего. Просто молодая женщина с точеным треугольным личиком и светлыми — светлее, чем у Алька, — глазами. Высокая шея, тонкая талия, небольшая — но при саврянской худобе такая в самый раз — грудь… Пожалуй, тут есть во что влюбиться, признала Рыска, чувствуя одновременно облегчение (она-то переживала, что их тсаревича угораздило с каким-то страховидлом спутаться!) и противную, глупую зависть: вот перед кем преклоняют колени прекрасные тсаревичи… И даже вредные крысы! На Рыску внезапно накатил жгучий стыд за простенькое платьице, завязанную на лоскуток косу и руки с обломанными ногтями. Рядом с тсаревной, наверное, совсем убого выглядит, не зря Альк вечно над ней смеется…
Сама Исенара одарила гостей одинаково радушным, ничуть не надменным взглядом.
— Вот уж кого не ожидала увидеть! — весело и удивленно сказала она, жестом дозволяя им подняться. Саврянин почтительно подал тсаревне руку, помогая переступить ручей. — Столько лет прошло… Альк Хаскиль, ты стал менестрелем?!
— Нет.
— А при дворе говорили…
— Нет. — Неподвижно стоящий мужчина глядел на нее в упор, словно пытаясь прочесть мысли, а от слов досадливо отмахиваясь — только мешают.
— Но тогда… — Тсаревна недоуменно сдвинула тонкие брови.
Альк протянул к ней руку и разжал кулак. Трубочка закачалась на переброшенной через палец цепочке, посверкивая серебряными боками.
С лица Исенары медленно сбежала улыбка. Женщина заворожено потянулась к письму, но с полпути отдернула руку и поднесла ее ко рту, прикрывая испуганно округлившийся рот.
— Альк, я…
— Я понимаю. — Саврянин, устав ждать, вложил трубочку ей в ладонь. — Иначе не взял бы на себя смелость его доставить. Не бойтесь. Кроме нас, о нем никто не знает. И не узнает.
Тсаревна трясущимися пальцами расшатала и вытащила пробку, вытряхнула свиток — и покраснела, увидев, что ей возиться с тенью уже не надо.
— Ты прочитал?
Альк кивнул и одновременно склонил голову:
— Простите, ваше высочество. У меня не было выбора.
— Слышать такое от путника… — Исенара наконец взяла себя в руки, даже попыталась пошутить, но губы продолжали предательски дрожать. — Ты… ты его видел?
Рыске на миг показалось, будто главный тут Альк и это перед ним готова упасть на колени измученная неизвестностью, с надеждой заглядывающая ему в глаза женщина.
— Нет. Гонец убит. Письмо досталось нам случайно.
— Убит?! Кем?
— Очевидно, тайной службой Витора. Она охотилась и за нами, не погнушавшись привлечь к этому гильдию убийц и прочий сброд.
Тсаревна заметила, как напряженно Жар с Рыской вслушиваются в их разговор, прозорливо соотнесла это с темными волосами и поинтересовалась у Алька:
— Они ринтарцы?
— Да.
— Понимают, о чем мы говорим?
— Молец — наполовину, девушка — только некоторые слова. Но он все равно ей потом перескажет.
Вор широко улыбнулся, подтверждая.
Исенара задумчиво поглядела на Рыску с Жаром, пытаясь понять, что может связывать этих людей с Альком — точнее, тем Альком, которого она помнила.
— Они твои друзья?
Прозвучало это скорее как можно ли им доверять? и, наверное, именно из-за этого саврянин, помедлив, сухо ответил: — Да.
— Полагаю, в таком случае нам следует вести беседу на языке, который понятен всем. — Тсаревна без особого труда перешла на ринтарский, пусть и сильно исковерканный акцентом.
— Ага, так куда лучше! — нахально, хоть и почтительно отозвался Жар. Спохватившись, добавил: — Ваше высочество.
Исенара тихонько, мелодично рассмеялась:
— Ты не похож на мольца, парень.
— Хольга ценит святость деяний, а не лиц, — чинно ответил вор, но глаза у него при этом лукаво щурились.
Тсаревна наскоро проглядела письмо, заливаясь краской в знакомых Рыске местах. Прижала его к груди:
— Вы сможете доставить ответ?
— Нет. — Альк с сожалением, но непреклонно качнул головой. — Боюсь, отныне этот способ связи для вас заказан.
— Но что же остается?! — криком души вырвалось у тсаревны. — Витор ненавидит Саврию. Моя мать не хочет войны, но слишком горда, чтобы сдаться без боя. Лучше погибнуть, чем стать ринтарскими рабами!
Жар с Рыской переглянулись, но вежливо промолчали.
— Она знает о ваших… чувствах?
Тсаревна потупилась, хотя Альк честно старался глядеть не ниже ее груди.
— Догадывается… Хотя, может, и знает. Наша тайная служба тоже неплоха, верно? — Исенара горько рассмеялась. — Думаю, мама не стала бы нам препятствовать. Она уже стара и мечтает о внуках, которые росли бы в мире… Но это не имеет значения. Пока у власти Витор… Нам донесли, что он укрепляет крепости и даже закладывает новую башню, напротив Хольгиного Пупа.
— Странный выбор, — удивился Альк. — Остров же будет заслонять наш берег. Да и Рыбка там шире всего.
— Тем не менее туда согнали мужиков, свозят бревна и камень… Витор явно что-то задумал, и нам приходится готовиться в ответ. Если война начнется — ее будет не остановить. Разве что сама Хольга спустится с небес между армиями…
— Простите, ваше высочество, — внезапно оборвал беседу Альк, глядя на что-то поверх плеча тсаревны. Жар тоже посмотрел, однако увидел только клумбы да деревья. — Но нам пора идти. А еще лучше — бежать.
— Да-да, конечно, — заторопилась Исенара. — Как я могу вас отблагодарить?!
— Нам достаточно знать, что мы оказали услугу вашего высочеству.
Жар болезненно поморщился, но тсаревна, не удовлетворенная ответом, поспешно стащила с руки браслет — белого золота, с бледно-голубыми камушками:
— Вот, возьми!
Отнекиваться от тсарских милостей нельзя, и саврянин принял подарок, почтительно поцеловав протянувшую его руку.
— Прощайте, ваше высочество.
— Удачи тебе, Альк! — Было видно, что Исенаре не терпится вернуться в беседку и перечитать заветное письмецо. Раз двести.
Саврянин криво улыбнулся и не ответил.
— Выйдем с толпой, через главные ворота, — пояснил он пару щепок спустя, когда Жар недоуменно заозирался на знакомую дорожку, оставшуюся в стороне. — Сейчас как раз утренний прием челобитчиков закончился, видишь, народ валит?
По широкой мраморной лестнице действительно спускалось около сотни людей — и господа, и слуги, и даже какой-то бродяга огрызающийся на тащившего его за шиворот стражника. Смешаться с ними не составило труда.
Альк поймал Рыску за руку и небрежно натянул на нее тсарский браслет.
— Рукав обдерни, чтоб не заметили.
— Да пусть бы у тебя был, — удивилась девушка. — Дома разберемся.
— На меня не налезет. А из кармана вывалиться может, не в кулаке ж тащить.
Нести такую драгоценность на запястье Рыске было боязно, но передать браслет Жару (уж у этого-то ничего не вывалится, еще и со стороны завалится!) она не успела.
— Альк? — негромко, крайне изумленно окликнули за спиной. Мужской голос, саврянский.
— Тебя кто-то зовет! — Рыска дернула Алька за рубашку, решив, что он не расслышал. К ее изумлению, белокосый не только не обернулся посмотреть, в чем дело, но и ускорил шаг, таща девушку за собой.
— Альк! — Голос стал громче, уверенней.
— Кто это? — Рыска споткнулась. К счастью, до подножия лестницы оставалось всего несколько ступенек, и девушка, повиснув на руке белокосого, перелетела через них, как через ручей на привязанной к суку веревке. — Ой, нога-а-а! Подожди!
Саврянин, сдавленно выругавшись, сгреб Рыску в охапку, перебросил через плечо и понес прочь. Девушка подняла голову и успела-таки рассмотреть стоящего наверху лестницы человека с растерянно-недоверчивым лицом: белокосого, высокого, худощавого, поразительно похожего на Алька.
Вернее, это Альк был на него похож.

ГЛАВА 29

Двери замковых кладовых следует подбивать медью, дабы крысы их не подгрызли и не проникли внутрь.
Там же

— Девчонка, — резко и зло сказал Альк, когда они уже подходили к кормильне. До этого саврянин не произнес ни слова, а Друзья, чуя его настроение, не навязывались. — Ждет она чего-то. Чего?! Что действительно Хольга с небес спустится и с любимым ее обвенчает?
Рыска, в первый момент решившая, что речь идет о ней, опешила. Она-то думала, что Альк остался доволен успешно завершившимся походом! И разве можно говорить о своей тсаревне будто о простой девке?! Рыска и то ее величием прониклась!
— А что она может сделать? — вступился за Исенару Жар. — Власть в руках у ее матери, а сама тсаревна в них ничего тяжелей цветочка не держала.
— Что-то сделать можно всегда. И Шарес ваш такая же тряпка. Взял да стукнул бы кулаком по столу. — Альк показал тсаревичу пример, сорвав досаду на подвернувшемся столбе. Навес вздрогнул, шумно вспорхнули испуганные голуби. — А лучше — папаше своему по плеши.
— Альк! — ужаснулась девушка. — Ты чего такое говоришь? Он что, по-твоему, родного отца убить должен?!
— Он должен не дать ему убить тысячи других отцов, матерей и детей. А как он это сделает — его забота. Главное — не сидеть и не хлопать глазами в надежде, что все само собой рассосется. Вон даже эта, — Альк пренебрежительно кивнул на Рыску, хотя вроде с ней и разговаривал, — закопошилась, когда припекло.
— Ну и что из этого вышло? — Жар шутливо дернул подружку за кончик пыльной косы.
— Уж точно лучше, чем до смерти коровам хвосты мыть. Хоть на человека похожа стала… со спины.
— А ты, наоборот, зря из послов ушел! — обиделась Рыска. — Раз такой умный, взял бы да научил тсарей, как правильно странами править. А то со стороны легко браниться!
— Когда Богиня раздавала бабам мозги и титьки, ты встала не в ту очередь! — не выдержал Альк.
— Что, надо было выбрать титьки? — огрызнулась девушка, тоже доведенная до белого каления.
Саврянин уставился на нее тяжелым немигающим взглядом. Рыска вжала голову в плечи, но глаз не отвела, про себя с ужасом понимая: сейчас ее так отошьют — до вечера не отмоется.
Однако Альк неожиданно спокойно сказал:
— Знаете, идите-ка вы домой.
— А ты?!
— Есть еще одно дело. Личное. — Белокосый сунул Жару гитару, развернулся и исчез в одном из переулков прежде, чем друзья успели опомниться и толком его расспросить.

* * *

Поле боя, впервые оставшееся за Рыской, больше смущало ее, чем радовало. Расхаживая по маленькой комнатушке на втором этаже (внизу гомонили, стучали кружками, тянули песни подвыпившие савряне), девушка старательно распаляла себя воспоминаниями: эта, со спины, все девки одинаковы, как же! Говорит, будто о собачках: свистнул — прибежали, на задние лапки встали!
Получалось плохо. Алька все не было, и без него Рыску больше грызла тревога, чем злость.
— Ругаться с этой крысой — что плевать против ветра! — с досадой бросила она, в сотый, наверное, раз выглянув в окошко.
— Я бы даже сказал, нужду справлять, — поддакнул сидящий за столом Жар, развлекаясь возведением столбика из оставшихся у них денежек. Одна мелочь, но вора это не печалило — есть же еще браслет! — Причем большую.
— Нет, ну скажи — сволочь?!
— Сволочь-сволочь, редкостная, — утешил ее друг, осторожно поднося к столбику очередную медяшку.
— Да что он о себе воображает?! Сам сплошной недостаток, а надо мной вечно издевается! — Рыска задела бедром край стола и зашипела от боли, потирая ушибленное место.
— Но он тебе все равно нравится, — печально заключил вор, глядя на раскатившиеся монеты.
— Еще чего! — опешила девушка от такого поворота разговора.
— Того. Я же вижу, как ты на него смотришь. — Жар сгреб деньги в кучу и начал все сначала.
— Никак я на него не смотрю!!!
— Во-во.
Ошарашенная Рыска вцепилась руками в подоконник, высунула голову наружу — чтоб обдуло ветерком. Постояла так несколько щепок.
— Жар…
— Ы? — рассеянно откликнулся друг.
— А… как он на меня смотрит?
— У мужчин это по-другому.
— Чего?
— Там не глядеть, а щупать надо, — глубокомысленно пояснил вор.
— Вот зараза!
Монетки опять зазвенели по столу.
Девушка растерянно провела правой рукой по предплечью левой, поправляя задравшийся рукав. Наткнулась на браслет — и ее снова кольнуло беспокойством.
— Как думаешь, сколько он стоит?
Вор с удовольствием принял побрякушку, покачал на ладони — тепленький, тяжелый, ох и приятное ощущение! Поднес к свету, любуясь игрой камней.
— Сотню златов без вопросов дадут. С вопросами и полторы взять можно.
Но Рыска, вместо того чтобы порадоваться вместе с другом, побледнела еще больше.
— Жар, — прошептала она, судорожно хватаясь за край стола, — мне кажется, он сказал домой вовсе не про кормильню…

* * *

Дом почти не изменился. Только черепицу переложили, была темно-красной — стала серо-синей. Будто новую шапку надел.
Хлопнула дверь. По крыльцу вприпрыжку сбежал мальчик лет шести-семи в чистенькой одежде, с зажатой в кулаке рогаткой.
— Таш, куда?! — отчаянно понеслось ему вслед. Мальчишка даже не оглянулся, припустил вдоль улицы, только белые косички по спине хлещут.
На крыльцо вышла старушка-служанка, покачала головой, поохала. Алька, стоящего в переулке, она не заметила — не то уж зрение.
Саврянин отвернулся. Не стоило сюда приходить. С самого начала знал, что не стоило. Но не удержался.
Что ж, отлично. Все идет своим чередом. Вон как племянник вырос, есть кому продолжить славный род Хаскилей. Теперь можно со спокойной совестью заняться достойным завершением своего.
Альк не питал ни малейших иллюзий — Райлез его не отпустит. Ни добром, ни силой. Наоборот: что угодно Сашию отдаст, лишь бы заполучить обратно.
И кого угодно.
За завтраком саврянин на пару щепок вышел из кормильни и попросил прислужника перевести Смерть с ее вьюками в другой коровник. Если друзья начнут расспрашивать, куда она пропала — пусть говорит, что хозяин забрал.
У Алька все-таки был предел тому, что он готов отдать.
— Эй, ты! В белой рубашке!
Пришлось обернуться — по улице кроме Алька шли только купец в расстегнутом по случаю жары кафтане да баба с двумя ведрами воды (а еще говорят, хорошая примета!).
Окликал его путник, молодой мужчина на худой сонной коровенке. Видать, выходец из вески: лицо круглое, нос будто из краюхи сделан, волосы пыльно-русые. Пожалуй, он был ровесником Алька — недавно покинул Пристань, — но белокосый ощутил себя старше лет на пять, а то и десять. И поглядел на путника чуть ли не с жалостью.
— Чего?
— Тебя, случаем, не Альк Хаскиль зовут?
Белокосый подавил ухмылку. Парень был еще глупее, чем казался с виду.
— Нет, — нахально ответил Альк, не останавливаясь. Путник озадаченно уставился на его спину. Прислушался к дару. Потом еще раз, на всякий случай: не может быть, чтобы мимо него вот так запросто, средь бела дня, прошел беглец, которого уже месяц разыскивают все Пристани!
Белокосый почти дошел до перекрестка, когда путник наконец решился и возмущенно заорал:
— Врешь!
— Н-да, не выгорело, — разочарованно пробормотал Альк себе под нос, прибавляя шагу.
— А ну стой! — Круглолицый подхлестнул коровенку. Купец шарахнулся к стене, баба ойкнула и выронила ведра — по мостовой зажурчало, плеснуло под копытами.
Невозмутим остался только собственно беглец.
Путник с крысой против видуна — как видун против обычного человека.
Есть только одно но.
Люди знают, в чем сила путников.
Альк знал, в чем их слабость.
Выжигать свечу ради его поимки парень не станет, побоится: вдруг и разбойника упустит, и крысу угробит? Так, по мелочи крутить будет. Значит, надо вести игру таким образом, чтобы шансы путника на победу ни разу не превысили одного к десяти. Как с Рыской на мечах рубиться: будь ты хоть трижды видунья, а победит все равно воин.
Альк любил столицу. И был уверен, что она ответит ему взаимностью.
Коровенка выбыла из погони уже на втором переулке: поворачивать туда на всем скаку оказалось неудобно, к тому же скотина боялась узких темных проходов и с испуганным ревом вздергивала голову, топчась на месте. За спиной Алька зашлепали подошвы. Надо признать, бегать путник умел — не успел еще раздобреть на сытных видуньих хлебах.
А вот умеешь ли ты, дружочек, лазить?
У первой же подходящей бочки с цветами белокосый подпрыгнул и, безжалостно смяв пышную шапку листвы и лепестков, взобрался на крышу дома.
— Ты что делаешь, крыса!!!
Возмущенный вопль оборвался: хозяйка увидела путника, доконавшего ее любимую клумбочку, и испуганно захлопнула ставни.
Дожидаться его у трубы беглец не стал. Лавка ростовщика, баня, доходный дом, курятник… Это оказалось даже легче, чем в детстве, — ноги у Алька стали длиннее, мышцы крепче. Отмахав с дюжину крыш, все выше и выше, саврянин остановился на гребне здания суда, обернулся.
Путник спекся уже на курятнике: стоял, держась обеими руками за шпиль (соответствующий заведению флюгер очень символично покручивался над неудачливым преследователем), и тоскливо глядел беглецу вслед. Альк ернически ему помахал, развернулся и стал спускаться по скату с противоположной стороны, без труда удерживая равновесие. Можно спрыгнуть на балкончик, а там спокойно войти внутрь — здание-то публичное — и спуститься по лестнице, как порядочному горожанину.
Да только на этом доме черепицу за семь лет так и не поменяли…
За балкончик саврянин все-таки уцепился. Снизу. За декоративную сосульку с треугольным наконечником, по которой не взобраться — слишком скользкая. Лицом к соседнему дому, до которого хорошо бы прыгать с разбегу, и немалого.
В палисаднике под ногами орали коты. Им было хорошо. Альку — не очень. Это тебе не по земле ходить, когда постоял щепочку и отдохнул. Чем дольше висишь, тем сильнее ноют руки и немеют пальцы. Так и так падать, решил саврянин и, раскачавшись, что есть сил бросил тело вперед.
Как ни странно, долететь до соседней крыши удалось. Даже ухватиться. Но отпраздновать победу белокосый не успел: желоб с душераздирающим хрустом выдрался из стены, разворотив нижний ряд черепицы, а потом и вовсе сломался посредине. В доме закричала женщина, кто-то с проклятиями ринулся к окну.
Альку, впрочем, это было уже до задницы: он летел вниз, и сдавленный крик истончался быстрее, чем просто с расстоянием от крыши.
Кошачья парочка разлепилась и прыснула в стороны. Кот (как, увы, большинство мужчин в подобной ситуации) — без оглядки. А вот кошка отбежала на несколько шагов и остановилась. Поджарая, дымчато-пятнистая, с черной каймой по ушам — только рысьих кисточек не хватает, — она уставилась на запутавшегося в кусте Алька дикими круглыми глазищами и тут же сощурила их от возмущения. Какая-то крыса!
— Ур-р-р-р… — закипело под белой манишкой.
Альк вздыбил шерсть и оскалился. Он еще не успел толком опомниться от падения, пусть и изрядно смягченного ветками. Какая-то кошка!
Серая хлестнула хвостом, принимая вызов. Задавленным ею крысам хозяин давно потерял счет — бывали дни, когда на пороге дома лежало по три-четыре штуки, да все здоровенных пасюков.
Альк бросился первым, прямо в морду кошке. Та попыталась сбить его лапами, не смогла, и враги клубком покатились по земле, шипя, пища и визжа. Закачались окропленные кровью листья. Крыс был проворнее, но кошка сильнее. Ей — с огромным трудом — удалось-таки подмять врага под себя, сомкнуть клыки на хребте, силясь прокусить его насквозь…
…чтобы в следующий миг обнаружить себя висящей на спине у человека.
Альк медленно повернул голову. Желтые глаза встретились с медовыми — неизвестно, у кого более звериные.
Потрясенная кошка прижала уши, беззвучно раззявила пасть и отлепилась, кулем брякнувшись на землю. Саврянин занес было ногу, чтобы пнуть ее как следует, но в последний момент передумал (еще и босую ступню когтями подерет!) и только злобно цыкнул:
— Брысь отсюда, дура!
Кошка подскочила и наддала ходу резвее, чем если бы действительно пнул. Похоже, кто-то из горожан навсегда лишился прекрасной крысоловки.
Альк торопливо собрал расшвырянную по кустам и земле одежду. На него уже глазели с улицы и из окон, хотя что произошло, никто не понял: ветки закрывали, слышны были только возня и кошачье-крысиные вопли.
Хорошо хоть обратно почти сразу превратился, — стиснув зубы, думал белокосый, путаясь в штанинах под смешки зевак. Но, только сунув голову в воротник, сообразил, чем может быть вызвана такая удача.

* * *

Когда Альк ворвался в комнату над кормильней, она давно опустела. На полу рыбьими чешуйками блестели раскатившиеся по всем углам монетки, один стул лежал на боку. Больше ничего не пострадало, только вещи друзей исчезли. Жестокой и кровопролитной борьбы тут не было — просто неравная.
Хозяин кормильни, схваченный за грудки, клялся и божился, что за постояльцами пришли друзья — ласково вывели под ручки, все вместе сели на коров и уехали. Куда? Да вон туда куда-то…
— О чем они между собой говорили? Неужели ни одного слова не расслышал?!
— Так по-ринтарски же…
— А выглядели как?!
— Да так и выглядели… Стриженые все, морды круглые. — Мужик искренне не понимал, почему должен интересоваться погаными чужеземцами.
— Сколько их было?
— Шестеро…
Альк выпустил кормильца, на помощь которому уже спешил вышибала, — но, видя, что все обошлось, резко замедлил шаг. Видун, даже не обратив на него внимания, столбом застыл посреди заведения, невидяще глядя в пол. Если бы гостями тсаревны заинтересовалась саврянская служба, проследив их от дворца, это полбеды: Альк хотя бы знал, где их искать. Хоть и пришлось бы поунижаться перед влиятельными знакомыми, чтобы друзей отпустили.
Но куда и зачем их могли уволочь ринтарцы… Столица велика, укромных мест в ней уйма, людей — под сотню тысяч, дар путника тут бессилен, как нюх охотничьей собаки посреди рыночной площади: слишком много следов перекрывают нужный. Опять-таки — можно привлечь тайную службу с доносчиками среди нищих и воров, в конце концов разыщут нору чужаков… Однако будет слишком поздно.
Нору.
— Где моя корова? — Саврянин вскинул голову, приняв решение.
— Сейчас приведут, господин, — обрадовался хозяин: съезжает!
Но Альк, дождавшись коровнюха со Смертью, только снял с седла длинный сверток, а животное велел отвести обратно. Еще и денег за постой дал.
Вернувшись в комнату, белокосый замкнул дверь и на всякий случай подпер ее стулом. Окно, напротив, распахнул. На пыльном в разводах подоконнике отчетливо отпечатались Рыскины ладошки. Альк пригляделся — разводы были паутинкой крысиных следов.
— Отлично, — пробормотал он далеко не радостным голосом, смахивая пыль и хлопьями обтрясая ее с руки.
Взобраться на крышу не составит труда, дома стоят плотно. Однако вылезать прямо сейчас саврянин не стал, отошел к постели. Надел перевязи с ножнами, покрепче затянул ремни. Переплел косы. Проверил шнурки на башмаках, пояс — не хватало еще, чтоб развязались в самый важный момент!
И сел на пол, прислонившись спиной к кровати и запрокинув голову на ее край.
Каким, однако, ценным даром наделила его Хольга — точно знать, глупость ты совершаешь или нет! Знать — и все равно сворачивать под указатель: Только для полных идиотов. Альк горько усмехнулся. А Рыска-то была права! От его умения играть на гитаре оказалось куда больше проку. Удовольствия так точно.
Несколько щепок саврянин смотрел на закопченный потолок, заставляя себя сосредоточиться на одной-единственной мысли, чтоб она уж точно из головы не вылетела, — а потом закрыл глаза.

* * *

Разбойник дунул на горящую лучинку. Огонь погас, но острый кончик продолжал ярко тлеть.
— А как ты запоешь… — лучина медленно приблизилась к лицу Жара, — если эта штучка воткнется тебе в глаз?
Когда крохотный уголек очутился прямо напротив зрачка, вор не выдержал и зажмурился. Живо вспомнился дохлый шош с кровавой слизью в глазнице.
— …а если хорошенько нажать, то и в мозг…
Вор уже веком чувствовал (или мерещилось?) исходящее от лучины тепло. Героем он себя никогда не считал, но выбора не оставалось. Как только похитители узнают все, что их интересует, они тут же убьют пленника. Вопрос только во времени, когда этот вариант покажется Жару предпочтительнее.
— Да, может, он и впрямь ничего не знает, — лениво бросил от стола другой разбойник. Еще двое сосредоточенно чавкали, расправляясь с копченым окороком. Из темно-красного мяса уже наполовину торчала обскобленная ножами кость.
— Знает-знает, я же вижу, как жмется. Когда правду говорят, визжат по-другому.
Жар рискнул приоткрыть один глаз. Лучина успела остыть, похитители скалили зубы, довольные испугом жертвы.
— Не бойся, крысеныш! Зенки твои мы напоследок оставим, а то еще окочуришься до срока. — Разбойник бросил горелую щепку на пол, раздавил каблуком. — У нас тут кое-что поинтереснее есть…
Вор сглотнул. У него было время осмотреть свое узилище — похитители принялись за допрос только по прошествии восьми, а то и десяти лучин. То ли улаживали какие-то дела, то ли давали пленнику возможность настояться: хорошенько струхнуть в окружении зловещих, хоть и изрядно заржавелых за годы штуковин. Что палачу удастся сомкнуть створки ёжика, Жар сомневался. Но дыба выглядела вполне рабочей.
— Так как? Вспомнил, кому письмо отвез?
— Да не знаю я ее! Баба какая-то, подружка белокосого! — предпочел полуправду вор, надеясь, что она будет звучать достовернее.
— Ага, баба. Уже лучше. — Палач повернулся к дружкам. — Эй, кончайте жрать! Помогите нашего гостя на трон усадить.
Вор, у которого невыносимо ныли задранные и привязанные к вбитой в стену скобе руки, понял, что предпочел бы еще немного постоять.
Двое разбойников, недовольно ворча, оторвались от еды. Один внезапно ткнул Жара кулаком под ребра, чтоб меньше выеживался, и скрючившегося парня поволокли к стулу, на котором стоял железный, зарешеченный с одной стороны ящик. Хитрое устройство многочисленных дверок с запорами позволяло как надеть его на голову, так и защемить руку или вообще усадить пытаемого голым задом на отверстие в крышке.
— Что выбираешь — верх или низ?
В ящике мельтешили здоровенные крысы, штук пять или шесть. Голодные и раздраженные, они то и дело сцеплялись друг с другом — иногда наравне, катаясь клубком, иногда слабейшая с отчаянным писком опрокидывалась на спину. Тогда ее нехотя оставляли в покое — до следующей стычки.
— Может, с руки начнем? — робко предложил Жар. Похитители обидно захохотали. Одна из крыс прыгнула на решетку, повисла всеми четырьмя лапами. Палач, забавляясь, ткнул ее пальцем в брюхо — и еле успел отдернуть руку.
— Поскольку верх нам для разговора важнее… — вслух рассуждал он, не приняв в расчет пожелание пленника.
Жару и низ был очень дорог, поэтому, когда с него потянули штаны, парень задергался так, что разбойникам пришлось повалить строптивую жертву на пол и поучить уму-разуму ногами.
— Ты кричи-кричи, не стесняйся, — щедро разрешил палач, отщелкивая верхнюю дверцу. Крысы мигом прекратили драться, выжидательно прижались к полу. — Никому не помешаешь.
Это Жар и сам понимал. Не зря Альку с Рыской разрушенный замок не понравился! Думали, из-за призраков, а оказалось — из-за разбойничьего логова в уцелевшей башне. Никто сюда даже случайно не сунется, лазы знать надо. В одном месте почти на животах под нависшей глыбой ползли.
Вору пока хватило мужества промолчать, скрипя зубами от боли. Но сопротивляться сил не осталось. Его перевернули, как мешок с мукой, и, пока один разбойник удерживал пленника поставленной на горло ногой, второй развязал-таки Жару пояс.
— Ну, есть тут чем нашим зверушкам поживиться? — глумливо поинтересовался мучитель и внезапно насторожился: — Эй, у тебя одна сбежала!
Палач недоуменно заглянул в ящик, пытаясь пересчитать затаившихся в сумраке зверьков.
— Нет, вроде все на месте… А чтоб тебя! — Когда он обернулся на сидящую посреди пола беглянку, их было уже две. — Чего это они средь бела дня повылазили?
— Мясо небось учуяли. — Оставшийся за столом разбойник шутки ради отрезал полоску шкурки, кинул тварям. Она упала прямо перед ними, но крысы едва шелохнули усами.
Едок, пожав плечами, откромсал себе еще кусок свинины. Удивленно задрал голову — по крыше мелко и часто шуршало, а ведь лучину назад небо было чистехонько! Впрочем, оно к лучшему: в такую погоду тут точно никто шастать не станет.
— Свежачка, что ль, хотят? — Палач шагнул к крысам. Те лениво отбежали — чтоб только не наступил. — Вот пакость, в замке уже лет тридцать никто не живет, а они все не выведутся!
— Знали б — не покупали б в веске, тут наловили, — с досадой сказал державший Жара разбойник. — Зря только шесть медек на этого урода извели…
— Угу, лучше б мне их отдали, — прохрипел вор, пытаясь связанными руками отжать давящий на горло башмак. — Вам-то уже…
Разбойник нажал посильнее, Жар закашлялся.
— Ты глянь, осмелел! — изумился палач. — Что, торговаться снами вздумал? Да мы и без денег живо из тебя…
Крысы хлынули в башню из всех щелей одновременно, будто ее в мгновение ока сглотнуло болото. Бурая грязь потекла и из нор, и из трещины в потолке, и через подоконники.
Палач упал первым — еще до того, как его накрыло, в обморок. Остальные заорали, дико заплясали по пыточной, словно охваченные пламенем — крысиные хвосты колыхались подобно его языкам.
Вокруг Жара твари образовали тесное кольцо. Суетились, дыбились, но не трогали. Парень поджал ноги к груди — и крысы тут же заняли освободившееся место, по-прежнему не касаясь человека.
— Твою мать! — Вор принялся торопливо раздергивать зубами узел на веревке.
Кто из разбойников первым сообразил сигануть в окно, Жар не понял, но остальные тут же последовали за ним. А с противоположной стороны — как, откуда он умудрился запрыгнуть в узкое окошко посреди гладкой высоченной башни?! — в комнату ввалился, кувыркнувшись по полу и сразу вскочив, высокий худощавый человек. Белые косы крысиными хвостами хлестнули по плечам.
— Альк! — радостно заорал Жар, сплевывая измочаленную веревку. — Так я и знал…
Саврянин резко повернул голову на голос — и вор понял, что знает далеко не все. Крысы возле него зашипели, встопорщились, придвинулись на несколько шажков.
— Альк, ты чего? Это же я, твой друг! — льстиво забормотал Жар, втягивая голову в плечи.
Белокосый ссутулился, открыл рот — из него не вылетело ни звука, но хвостатые твари забеспокоились еще больше. Одна даже цапнула вора за штанину, потянула к себе, будто колбасную шкурку. Стряхивать ее Жар побоялся — вдруг остальные тут же кинутся?!
Альк, пригнувшись еще больше, двинулся к вору — боком, по спирали. Крысы горохом раскатывались перед ним и сразу же смыкались за спиной. От отчетливого скрипа затачиваемых друг о дружку зубов у Жара зашевелились волосы даже в тех местах, о которых он не подозревал.
Когда расстояние между мужчинами сократилось до шага, Альк внезапно качнулся вперед, недвусмысленно целясь другу в шею. Но в тот же миг у вора перед глазами вспышкой-озарением мелькнула недавняя сцена — и он опрокинулся на спину, пытаясь как можно точнее скопировать позу подчиняющейся крысы. Даже руки, как лапки, скрючил и глаза подзажмурил.
Белокосый его все-таки цапнул — за воротник. Подержал в зубах и выпустил. Наклонил голову, принялся придирчиво обнюхивать Жару лицо. Глядеть Альку в глаза было страшно даже из-под ресниц. Вор еще шире раскинул руки — и наткнулся на обломок камня размером с половинку яблока. Как раз в ладонь лег.
Извини, приятель! — мысленно попросил Жар и, понимая, что попытка у него только одна, стиснул пальцы и резко тюкнул саврянина в висок.

* * *

— Эй! Ну давай, приходи в себя! Хорош дохнуть!
Альк заморгал, сводя воедино двух Жаров, расползающихся то в стороны, то ввысь. Оба, присев на корточки, трясли его за плечо, мешая сосредоточиться.
— Попить лучше дай, — прохрипел белокосый, еле ворочая языком.
— На. — Вор тут же сунул ему под нос кружку. Воды в ней осталось на донышке — привести приятеля в чувство оказалось не так-то просто.
Впрочем, полегчало даже от одного глотка.
— Ну, чего уставился? — Саврянин с трудом перевалился на живот, шипя от боли в виске. Чужой жалости, да еще мужской, он терпеть не мог.
— Пытаюсь понять, того ли я связал. — Жар с облегчением выпрямился и пошел заново наполнять кружку. Альк повернул голову ему вслед и увидел лежащего на полу разбойника, скрученного по рукам и ногам. Крысиное полчище оглушило его почище камня — похититель еще не очухался.
— Надо было обоих, для верности, — с досадой проворчал саврянин.
— Веревку только одну нашел. Решил, что с тобой как-нибудь справлюсь. — Вор нервно хихикнул. Когда оглушенный вожак рухнул навзничь, крысы разбежались, и Жар больше всего боялся, что они вернутся вместе с сознанием Алька. Точнее, той твари, что заняла его место.
Альк наконец собрался с силами и сел. Голова попыталась скатиться с плеч, пришлось придержать ее руками. Пальцы глубоко влезли во что-то теплое и липкое.
— Справился… да ты мне череп проломил!
— Не, только кожу рассек. — Это Жар проверил в первую очередь, тоже перепугавшись крови, вмиг обагрившей белые волосы. — Это я тебе польстил — не доложить боялся.
— А где Рыска? — спохватился саврянин.
— Не знаю, нас здесь разделили, — уныло сообщил вор. — Двое ее уволокли, четверо со мной остались.
Альк грязно выругался. Выручать с Рыской Жара было бы куда сподручнее, чем наоборот. Но крысы посчитали, что лучше напасть на тех, кто ближе и кого больше.
— А куда, не говорили?
Вор удрученно помотал головой. Это только в сказках торжествующие злодеи, похохатывая, выбалтывают пленникам свои планы, а в жизни дали в зубы за лишние вопросы — и ушли по своим злодейским делам.
— Зачем она им понадобилась, а?! Разве что…
— Тогда разложили бы прямо здесь, на всех шестерых, — уверенно возразил саврянин. — Нет, они явно хотели от нее чего-то большего.
— Сейчас узнаем чего. — Жар злорадно ткнул башмаком бесчувственное тело. — Если, конечно, этот гад не рехнулся от страха.
Белокосый поморщился, догадавшись, о чем он.
— Сильно я тут разошелся?
— Не успел. Они сами в окна попрыгали. Один, кажется, ногу сломал, но уполз очень резво. Слушай, как ты этими крысами управляешь?! Жуть зрелище, я сам чуть не обделался!
— Помнишь сказочку про крысиного тсаря? — Альк поднялся, придерживаясь за стену и стараясь не выдать, как его трясет.
Как он выбрался из города, саврянин не помнил (пытался ли кто-то его задержать? Если да, то что с ними произошло?). Ран на теле не было, но все мышцы ныли, а в груди жгло, будто у загнанной коровы. — Огромную крысу о трех головах на одном теле?
— Ну?
— Похоже, для престолонаследования им и двух хватает.
— Так то ж сказка!
— У тебя есть идея получше?
Вор пожал плечами. В конце концов, сказки тоже откуда-то берутся.
Пока Альк приводил себя в порядок, выскребая из волос запекшуюся кровь (ранка действительно оказалась небольшой, но сильно саднила), Жар — куда менее дружескими оплеухами — вернул на земную дорогу разбойника.
— Что выбираешь — верх или низ? — злорадно поинтересовался вор в первую очередь.
Смена ролей палачу очень не понравилась. Жар с удовлетворением отметил, что, пожалуй, держался даже лучше.
— Глумиться над поверженным врагом недостойно — нравоучительно заметил Альк, открывая дверцу клетки. Крысы, вначале забившиеся в угол, быстро опомнились и кинулись наутек. Одна пробежала по голой руке саврянина, от запястья до локтя, помогая себе цепким хвостом. Но передернуло не Алька, а Жара. — Надо сразу переходить к делу.
— Эй-эй, только не надо его убивать! — встревожился вор. — Пусть сначала расскажет, куда Рыску девали.
— Конечно, расскажет! — Голос саврянина звучал так миролюбиво, что разбойник отчаянно задергался в путах. — Я уверен, что мы с ним станем закадычными друзьями! Как там в пословице говорится — мешок соли вместе съедим? Ну-ка…
Альк подошел к лежащим в углу сумкам и вытащил из одной мешочек с солью. Подбросил на руке:
— Надеюсь, такого хватит?
Мешочек был увесистый, размером с два кулака. Рыска недавно пополнила запасы.
— Целый сребр, между прочим, отдали, — упрекнул вор. Мол, цени — не чета жалким шести медяшкам!
— Разве нам для друзей чего-то жалко? — Саврянин, не скупясь, зачерпнул соль ложкой и подступил к пленнику. Тот побелел, стиснул зубы и отчаянно замотал головой. Видно, тоже знал, что для скорых похорон человеку нужно всего две горсти, и смерть эта весьма неприглядна.
— Так вместе же есть надо, — дотошно поправил Жар.
— Верно, — согласился Альк и демонстративно высыпал щепотку себе на язык. — Теперь все правильно?
— Вполне! — Вор уселся на опустевший ящик (на всякий случай проверив, не вернулась ли какая из крыс) и приготовился наблюдать за зарождением дружбы.
Средство и впрямь оказалось чудодейственным: после третьей ложки всухомятку разбойник согласился считать Алька не только закадычным приятелем, но и, потребуй того саврянин, любимой мамочкой.
Как Жар и подозревал, их похитители оказались тараканами. Саврянин правильно оценил синеглазую девицу — она перепродала заказ, успевший вдвое возрасти в цене: заказчики учли бойкость добычи. Взамен появилось еще одно условие: гонца взять живьем и, если письма при нем не окажется (что скорей всего — ведь в Саврию оное и везли), доставить в Ринтар в большей или меньшей сохранности, лишь бы говорить мог. Пытками похитители занялись по своему почину: любопытно стало, из-за чего же хорьки так забегали. Может, удалось бы выколотить куда более дорогостоящие сведения?
— С каких это пор тараканы стаями ходят? — Альк напоказ держал четвертую, наполненную с горкой, ложку.
Стаей ходила лишь эта пятерка, давно сложившаяся банда. Нажив слишком много врагов в Ринтаре, она переселилась за реку — но связи с родным берегом не потеряла. Двое других прибились к банде в Крокаше. Сначала поцапались, чуть до поножовщины не дошло, когда обнаружили, что следят за одной и той же компанией, но потом разобрались, что делиться им не придется, и решили объединить усилия. Приблуд интересовала только девушка, причем они знали, что Рыска видунья и подходить к ней, когда рядом ошивается молодой Хаскиль, слишком рискованно. К одному саврянину, впрочем, тоже.
Такая осведомленность Алька сильно встревожила.
— Кто заказчик тех двоих? Куда они повезли девушку?
— Не знаю!!! — заверещал таракан на оба вопроса — ложка почти уткнулась ему в губы. — Мы им тоже своего не выдали, нельзя же! Но они сказали, — торопливо добавил пленник, — что ты его знаешь. Потому так быстро и уехали.
— Я?! — Рука Алька дрогнула. Соль, к огромному облегчению разбойника, почти вся просыпалась на пол.
— Он не врет? — уточнил Жар.
Саврянин мрачно покачал головой. Похоже, пленник действительно выложил все, что знал.
— Тогда вспоминай, кто может знать твое полное имя и что вы — видуны.
— А еще — что когда мы вместе, то не ослабляем, а усиливаем дары друг друга, — медленно проговорил Альк.
— Пристань? — предположил вор.
— Она целилась бы в меня самого. И не каким-то отребьем. — Саврянин внезапно развернулся и так поддал ногой стул, что тот с грохотом отлетел к стенке. — Он все-таки догадался!
Собрались быстро и молча. Наполнили баклажки, Альк вернул соль в мешок, Жар запихнул туда же недоеденный окорок. Пошустрил по комнате, обзаведясь еще кой-какими полезными в хозяйстве мелочами. Тсаревнин браслет, к досаде вора, найти не удалось — видно, его унес с собой один из убежавших тараканов. Впрочем, это было наименьшей из нынешних проблем.
— А с этим что?
Белокосый равнодушно пожал плечами, будто давно позабыл о пленнике, мелко затрясшемся под взглядами закадычных друзей.
— Не отпускать же! — настаивал Жар. — Я слышал, о чем они тут говорили. Каждый больше людей уморил, чем иная баба родила!
— Ну прирежь его, — разрешил саврянин. — Вон ножик на столе лежит.
— А почему я?!
— А кто?
— Тебе ж привычнее.
— Дурак.
— У тебя рука тверже, — попытался подольститься вор. Уж больно не хотелось оставлять за спиной озлобленного таракана, но и хладнокровно чиркнуть по горлу связанного человека Жар не мог.
Саврянин вздохнул:
— Мы добро, мать его, или как?
— Добро, — согласился вор. — Но очень злое!
— Так будешь резать? — оглянулся уже от дверей Альк. — Или ты только своим по головам стучать можешь?
Жар насупился и, с бессильной ненавистью показав разбойнику кулак, последовал за другом, продолжая нудеть:
— Он распутается, удерет, новую банду сколотит и снова убивать будет! Тоже мне добро…
— А знаешь, чем оно отличается от зла?
— Ну?
— Зло убивает. А добро просто не вмешивается.
* * *
Крик раздался, когда приятели уже вылезли из нижнего окошка башни и пробирались между валунами к расчищенному кусочку двора, где разбойники привязали коров.
— Что это? — вздрогнул Жар.
— Не знаю, — с каменным лицом сказал Альк. Как-то быстро он. Впрочем, тараканы славились умением выкарабкиваться из пут. — Слепая судьба.
— Тем не менее кого-то она там нащупала!
— Хочешь вернуться посмотреть?
Вора передернуло. Он и так был уверен, что зрелище ему не понравится.
— А может, слепой поворот? — осторожно уточнил Жар.
— Я же сказал. — Саврянин потрогал повязку на голове и оскалился. — Я сегодня добрый.

* * *

Доску через провал на третьем этаже башни перебросили совсем недавно — толстую, крепкую. Но живущим в разрушенном замке крысам действительно надо что-то есть. Или хотя бы зубки чесать.
С темнотой на краю провала показался маленький любопытный крысеныш. Свесил мордочку, поглядел на остывшее уже тело. И осторожно начал спускаться.

ГЛАВА 30

Зрение у крыс слабое, зато чутье отменное.
Там же

— Ты точно уверен, что нам туда? — в пятый раз переспросил Жар.
— Тут всего одна дорога! — вспылил саврянин. — Либо туда, либо сюда, уж из двух-то самый паршивый видун выбрать сумеет!
— А вдруг они по бездорожью поехали?
— Им скакать, а не ехать надо, идиот! Поломают коровам ноги на кочках.
— Так ведь и погоне по кочкам придется.
— Она наперерез может пойти. Заткни пасть, а?! — Саврянин тоже чувствовал себя паскудно. Пока — да, он был уверен. Но что произойдет, когда похитители въедут в большое селение? Догнать их до ближайшего города не получится, а если Райлез там, он закроет девушку своей удачей. Альк даже не сможет определить, бросили ли Рыску в какой-нибудь подвал или повезли дальше.
Жар вытерпел не больше пяти щепок:
— А меня ты как нашел?
— Не я. Крысы.
— Может, попросишь, чтоб и Рыску поискали?
— Ты видел, как они ищут?
— Ну как умеют, — признал вор.
— Вот потому больше и не хочу. — Альк врал. Если совсем выбора не останется, придется. Но саврянин еще не успел отдышаться с прошлого раза. Ощущения были — будто в омут с камнем на шее прыгнул, и когда уже захлебнулся, вытащили и откачали. Крыса, нагулявшись, притихла, однако Альк чувствовал — ей понравилось. Отоспится и потребует еще, с куда большей силой, чем прежде. И тогда его не хочу, возможно, уже не будет ничего значить.
— Альк!
— Ну чего тебе еще?!
— Он хочет ее в свечу превратить, да?
— Не мели ерунды.
— Почему?
— Превратиться может только обученный видун. И то если сам захочет.
— А ты хотел?!
— Я не знал. Никто из учеников не знает, кем он выйдет из зала испытаний. А делают они там одно и то же.
— Что?
…Ночь. Зал, освещаемый лишь луной через прозрачную крышу. Легкий сквозняк, щекочущий обнаженное тело. Холодные плиты под пятками. Ученики, кучкой жмущиеся у двери снаружи. Наставники, неподвижно стоящие по углам внутри.
И лежащая на столе крыса. То ли подготовленная для свечи, то ли уже свеча. Все, что нужно сделать ученику, — зажечь ее. Выполнить простенькое задание: скажем, вслепую вытянуть из мешочка с монетами единственную золотую. Или пусть стеклянный шарик, прокатившись по столешнице, упадет на пол и не разобьется.
Если тебя назначили путником, то… ничего не получится. В зале испытаний дар как будто вывернут наизнанку: чем сильнее стараешься, тем хуже выходит. Монета подворачивается медная, позеленевшая. Шарик не то что трескается — разлетается вдребезги, а осколки впиваются в босую ногу.
Говорят, большей радости от неудачи испытать невозможно.
Но если крыса — пустышка… Так муха с размаху влетает в паутину. Чем крупнее жертва, чем сильнее она бьется, тем быстрее и крепче запутывается.
А потом уже ты лежишь на столе и видишь, как в комнату заходит следующий ученик…
Альк тряхнул головой, пришпорил трофейную разбойничью корову. Можно ее не жалеть, устанет — пересядут: рядом порожняком скакали еще две.
— Отстань. Я же тебе сказал: свеча из Рыски не получится.
— Тогда что Райлезу от нее нужно?!
Саврянин этого тоже не понимал. Проще всего было убить девушку, а потом спокойно отправиться на охоту за Альком.
— Гляди, там какие-то люди на дороге! — обрадовался Жар. — Давай спросим, не видали ли они наших беглецов.
— Все еще не веришь, что правильно едем?
— Верю, — покривил душой вор, так переживавший за подругу, что мысль об ошибке (пусть и с крохотной вероятностью) не давала ему покоя. — Но хоть узнаем, намного ли они нас опережают.
Альк, напротив, отнесся к случайным встречным настороженно. Что-то они там не то делали, разбежавшись к обочинам при приближении всадников, и друзья заметили, что поперек дороги лежит ель с ярко-желтым, издалека видным свежим спилом. Не похоже, чтобы ее повалили на дрова: слишком зеленая и пышная, в то время как сухостоя рядом хватает.
— Эй, мужики! — на ломаном саврянском окликнул Жар — все лесорубы были белокосыми. — А что тут у вас?
Мужики, не отвечая, ощетинились кто топором, кто мечом, кто окованной по концам рогатиной.
— Боюсь, дорогу они нам не укажут, — мрачно заметил Альк, с прищуром глядя на ель. Объехать-то можно, да не так быстро, чтобы коров не успели пырнуть рогатинами. Разве что развернуться и дать деру. Но время, время! — Так, я беру на себя трех справа. Ты — двух слева.
— Почему это я двух? — возмутился вор.
— Хочешь поиграть в героя? — оскалился на врагов саврянин.
— Нет, я имел в виду — ты мог бы взять четырех! Альк уделил взгляд и Жару. Вор вжал голову в плечи.
— Да шучу я, шучу! Двух так двух. Хотя правые как-то хлипче выглядят.
Врагам тем временем надоело ждать, пока их поделят, и они первыми бросились вперед.
— Уговорил. Правые — твои. — Альк спрыгнул с коровы, хлопнул ее по шее, заставив развернуться и попятиться — не хватало еще, чтобы это недоумки скотину попортили.
Увы, спор был напрасным: мужиков оказалось много больше пяти. И из кустов вылезли, и из-за ствола. Все — по-весчански одетые, сердитые, вооруженные абы чем.
— А ну сдавайтесь, выродки! — велел саврянин с рогатиной, ткнув ею в лицо Альку.
— Ха, — мрачно ответил тот, взмахивая мечом.
Мужик тупо уставился на палку, оставшуюся у него вместо рогатины. Видун же мешкать не стал и, ухватив его за руку, швырнул на двух других, прорываясь вперед, к ели.
Жар, напротив, отскочил назад. За ним бросились всего трое, зато с мечами. На счастье вора, савряне оказались еще худшими вояками, а мечи — ржавьем времен последней, а то и предыдущей войны. Один сломался от первого же удара, но мужик, не огорчившись, подобрал с земли такую корягу, что Жару захотелось с ним поменяться.
Альк прыгнул на ствол, собираясь развернуться и держать оборону с него, — но тут еловые ветки раздвинулись, и высунувшийся из них мужик хладнокровно, в упор разрядил видуну в грудь арбалет.
Трудно сказать, кто изумился больше — стрелок или шлепнувшаяся ему на лицо крыса. Но Альк опомнился первым.
— А-а-а! — Весчанин, выронив арбалет, заскакал, как пьяный под плясовую, пытаясь выковырять из-под одежды рассвирепевшую тварь.
— Что тут происходит?! — Над полем (точнее, полянкой) битвы раскатился знакомый голос, разом остановив драку, как кошачье мяуканье — мышиную возню у сырной корки. Жар тоже опустил меч, и вора тут же схватили за обе руки и шиворот. Но бить не стали, поволокли за собой.
Нетопырь неспешно приблизился к ели, остановился. Мужики сгрудились вокруг путника и начали наперебой объяснять. Причем голоса у них — самое удивительное! — были не виноватые, а сердитые и обиженные.
По словам саврян, несколько лучин назад через их веску — вон там, за лесом! — проскакали трое всадников, девушка и двое мужчин. Один остановился у молельни, откуда как раз выходил народ, и крикнул, что за ними гонится разбойник, за голову которого назначена большая награда. Дескать, они вырвали из его лап купеческую дочку, которую негодяй держал в заложницах, и теперь он очень зол. Девушка была бледная и запуганная, с подбитым глазом. Весчане поверили (а скорее, возжаждали обещанных денег) и устроили заграду.
— Неправда! — возмутился Жар, стряхивая чужие руки. Возмущение парня было столь искренним, что савряне поверили, отпустили. — Это они нашу подругу похитили, а мы, наоборот, отбивать едем! А тут эти… придурки!
Через несколько щепок спора и взаимных обвинений стороны разобрались, что к чему, и стали ругаться уже просто так, отводя душу.
Убедившись, что недоразумение улажено, путник наклонился к земле, протянул ладонь и позвал:
— Альк!
На дороге было пусто. В траве ничего не шуршало.
— Альк, не валяй дурака!
Крыс внезапно вскочил на штанину — не путнику, Жару, — молниеносно взобрался до плеча и сгорбился там, выскалившись на Крысолова.
- Это все из-за тебя!
— Почему? — удивился путник, выпрямляясь.
— Если б ты рядом не ошибался, я бы раньше засаду почуял. И уж точно на стрелу бы не прыгнул.
— Ну да, ну да, и положил бы еще десяток ни в чем не повинных людей.
— Что значит — еще?!
— Еще положил, — уточнил Крысолов. — А не еще не повинных. Остынь. Я не собираюсь с тобой ругаться. У вас деньги есть?
— Зачем? — За пазухой у Жара лежала горсть отобранных у таракана монет, но расставаться с ними без уважительной причины вор не собирался.
— Они просят два сребра. За ель, меч и рогатину.
— Вот еще! Это ж они на нас напали!
— Если мы им заплатим, они извинятся.
— Я их и так прощаю, — буркнул Жар, но все-таки полез в потайной карман: ругаться с превосходящими силами не хотелось.
Крыс сердито цапнул его за плечо. Через рубашку, но все равно больно.
— Ты чего?!
— Какого Сашия ты его слушаешь? Припугнуть виселицей за пособничество разбойникам, и пусть проваливают!
— Они говорят, что вначале хотели просто связать вас и отвести к наместнику, а ты набросился на них как бешеный. Ладно уж, сам заплачу… — Путник бросил мужику с обрубком рогатины несколько монет.
Весчане повеселели и, взявшись за топоры, быстренько обсекли с ели торчащие вверх ветки, чтоб коровы могли переступить.
Жар поднял рубашку Алька, посмотрел на свет в сквозную дыру. Савряне странно на него косились: что произошло, они толком не поняли. Ну прыгнул разбойник в ельник, швырнул в стрелка крысой — а куда потом делся? И почему его приятелям до этого как будто нет дела? И как же надо извернуться, чтоб в прыжке из одежды выскочить?! Но задавать путнику лишние вопросы весчане побоялись. Еще платить за них заставит, как заведено!

* * *

Вести трех коров в поводу было неудобно, одна споткнулась — сразу все с хода сбились и в кучу смешались. Зато пересаживаться можно чаще и гнать быстрее, то на то выходит.
Путник ненавязчиво, но неотступно ехал чуть в стороне. Нетопыриха быстро и мягко перебирала лапами, будто плыла над травой, не выказывая усталости. Жар весь иззавидовался — вот бы на такой зверюге прокатиться! С детства мечтал.
Альк сидел у вора на плече, с противоположной путнику стороны, и тихо ярился, но поделать ничего не мог: без Крысолова друг его попросту не услышит.
— И как только тебя Рыска терпела? — не выдержал вор через лучину. — Отрастил когти, как у орла, еще и впиваешься постоянно! Давай их тебе подстрижем, а?
— Я тебе тогда пальцы подстригу.
Жар покосился на путника и вкрадчиво шепнул:
— А может, к нему пересядешь?
Альк скрежетнул зубами, но передвинулся ближе к шее, на более плотный воротник.
До темноты похитителей так и не догнали, пришлось становиться на ночлег — где попало, в заболоченном леске: по одну сторону дороги вода под копытами чавкает, по другую вроде сухо, но все равно гнильем пахнет и осока там-сям растет.
Путник вел себя как ни в чем не бывало, наравне с Жаром расседлывая скотину и собирая хворост. Со стороны казалось, будто на полянке хозяйничают давние приятели, понимающие друг друга без слов.
— Кончай подлизываться! — не вытерпел Альк, упрямо не слезающий у вора с плеча. Хотя все прекрасно понимали, что если бы Крысолов захотел — отобрал бы.
— Ты кому? — не понял Жар.
— Мне, кому ж еще. — Путник отряхнул ладони от крошева коры и достал из кармана кресало. — Это ж я во всех его несчастьях виноват.
— Не передергивай!
— Да помню я, помню. Я — мерзкий предатель, а ты — образец для подражания.
— Ты — предатель. Я — не образец, — медленно, с расстановкой сказал Альк, показывая, что заметил ловушку: если сгоряча подтвердить все скопом, выставишь себя самовлюбленным дураком, если опровергнуть — вроде как простил обидчика.
— Не поймал, — с сожалением признал Крысолов. — Кстати, можешь спуститься. Толку мне с чужой свечи.
— А что, есть разница? — встрепенулся Жар. Альк тоже с любопытством выглянул из-за его шеи: он этого не знал. В связке гораздо чаще менялись свечи, а не путники.
Путник затянул с ответом, раздувая пламя, и выпрямился, только когда оно достаточно окрепло.
— У нас бывали случаи, когда бывшим путникам удавалось…хм… раздобыть себе свечу. Ничем хорошим это не кончалось, поэтому идут на такое только самые отчаявшиеся и безумные. Иначе нам пришлось бы не отлучать видунов от Пристани, а сразу уничтожать.
— А чем кончалось-то?
— По-разному. Связь с чужой свечой очень непредсказуема. И одновременно сильна. Чаще — кровоизлияние в мозг. У крысы. Реже — у лжепутника.
Жар содрогнулся и дернул крыса за хвост:
— А ты ее заставлял пузырьки выбирать!
— Я не знал. — Альк действительно смутился, даже не попытался укусить приятеля.
— Ну, Рыска молодая здоровая девушка, — утешил их Крысолов. — Скорей бы тебе… туго пришлось. Тем не менее возникла новая связка, и теперь тебя уже так просто не отобрать. Ни у него, ни у нее. Так что прекращай жаться, слезай. Не суну я тебя в мешок.
Крыс презрительно развернулся к нему боком: мол, не боюсь, а брезгую!
— Ты за этим ее и обхаживал? Чтоб отдала?
— Нет. Мне просто интересно, что у вас выйдет. И не хочется, чтоб вышла какая-то дурь.
— Ничего у нас не выйдет, — с досадой проворчал Альк. — Из нее такая же путница, как из меня весчанин. Если б не этот проклятый Райлез, мы давно бы уже ехали в разные стороны.
— Верно, — неожиданно согласился наставник. — Быть путником может далеко не каждый. Для этого нужны цинизм, жестокость, упрямство, жажда власти… — Крысолов выразительно поглядел на угрюмо сгорбившегося Алька.
— Значит, вы и сами такой? — поддел Жар.
— Юноша, это всего лишь качества. И только от человека зависит, станут ли они недостатками. Вот ты, например, ловкач, и глаз у тебя цепкий. Пошел бы в тайную службу — цены б тебе не было. А ты вместо этого дома обираешь.
— Да кто меня в хорятник возьмет-то? — вскинулся вор, про себя прикидывая — а весело было бы! У бывших дружков челюсти поотпадали бы.
— А ты хоть спросить пробовал?
— Вот еще! Что я, дурак — к ним соваться? — грубо возразил Жар. Еще какой-то старый пень совестить его будет, да так, что и впрямь стыдно!
— Ну Альк же в Пристань сунулся.
— Во-во!
— Кончай юлить. Лучше скажи, почему тащишься за нами вопреки приказу. — Крыс слез-таки на землю, встал столбиком, пристально разглядывая сидящего на корточках путника. Тот, напротив, смотрел в пламя — молодое, высокое и яркое, в свете которого лицо наставника казалось особенно старым и усталым.
— Потому что я тоже доверяю своему чутью больше, чем приказам, — наконец медленно сказал Крысолов. — Даже если порой путаю его с надеждой.

* * *

На дохлую корову наткнулись ближе к обеду. Точнее, на половину коровы — ее разделывали и куда-то относили четверо мрачных мужиков. При виде всадников они набычились еще больше, поудобнее перехватили мясницкие топорики, а на дружелюбный вопрос, что случилось, принялись остервенело ругаться по-саврянски. Благодаря урокам Алька Жар почти все понял и даже кое-что ответил, что на щепку ошеломило мужиков, но не смягчило.
— Говорят, одни такие стриженые тут уже проскакали, — перевел Альк: савряне упорно делали вид, что не понимают ни слова по-ринтарски, а объясняться жестами не желали. Хотя просто жесты показывали. — Побили пастуха и отобрали трех коров, а своих бросили. Одна почти сразу сдохла.
— Ша, мужики! — Жар поднял руки вверх. — Мы сами за этими гадами гонимся, поймаем — заживо разделаем! Скажите только, куда они и как давно уехали?!
Савряне недоверчиво переглянулись.
— Туда, — указал топориком один. Окровавленное лезвие выглядело очень внушительно, будто на великую битву благословляет. — Тому трёщех лучн.
— Ага, нагоняем-таки! — обрадовался вор.
— Они коров на свежих сменили, — мрачно возразил Альк. — Сейчас снова оторвутся.
— Давайте и мы сменим, — предложил путник. — У вас еще коровы остались?
Мужики скорчили кислые рожи, но после небольшого торга все-таки согласились поменять четырех коров на двух и повели выбирать на лужок за веской.
— Гляди, это ж Милка! — Жар спрыгнул с Болезни и подбежал к понуро стоящей на отшибе трехцветке. Рыскина коровка! Парень даже головой покрутил, словно надеясь обнаружить невдалеке и подругу. Вид у Милки был заморенный, но издыхать она вроде не собиралась, даже начала потихоньку пощипывать травку. — Мужики, вы ее не режьте, мы вернемся — выкупим!
— По крайней мере, пусть хоть пару недель подождут. Если не вернемся, значит, нам уже все равно, — зловеще добавил крыс.
Путник контролировал его куда опытней Рыски, мысленную речь слышали только Жар и сам Крысолов. Но повторять за Альком вор не стал, все-таки надеясь на лучшее.
Коровенки у весчан оказались так себе, коротконогие, но крепенькие и упитанные.
— Рыжую возьми, — посоветовал путник. — И…
— И вон ту черную с белым брюхом, — ревниво перебил крыс. Свеча и путник уставились друг на друга: Альк с вызовом, Крысолов с усмешкой — мол, да какая разница, для общего же дела стараемся!
Жар безропотно перетащил седла на новых коров, потрепал на прощанье Болезнь по шее. Та с отвращением отвернулась.
— Ну и Саший с тобой! — обиделся вор, давая скотине тумака. Та махнула хвостом и медленно, высокомерно двинулась к своему новому стаду. — Столько вместе пережили, а она даже смотреть на меня не хочет…
— Потому и не хочет.
Жар смутился и пошел садиться на рыжую. Путник вежливо попрощался с мужиками. Те что-то проворчали в ответ и вернулись к разделке коровы.
— Слушай, я тут все думаю… — негромко, уже на скаку обратился вор к Альку. — Ну, над вчерашним разговором. Получается, теперь Райлезу придется упрашивать Рыску, чтоб она тебя отдала? Иначе толку со свечи не будет?
— Угу. — Альк не выказал изумления: видно, тоже успел до этого додуматься.
— Может, он ее для того и похитил?
 — Угу.
— Больше ничего сказать не хочешь?! — не выдержал Жар.
— Предположить, как именно он будет ее уговаривать? Сначала одну руку отпилит, потом другую…
— Тьфу на тебя!
— Угу.
Следующие две лучины скакали молча. Дорога была однообразная и скучная, чуть оживила ее только красная змейка ленты в колее. Жар натянул было поводья, но крыс царапнул ему шею.
— Не останавливайся. И так ясно, что Рыскина.
— Что они с ней сделали?!
— Думаю, просто расплели и бросили. — Крыс остервенело поскреб лапой за ухом. — Я ошибся. Райлез пока не станет ее пытать. Он ждет.
— Чего?
— Меня. Если Рыска откажется от свечи в его пользу, то скорей всего я снова стану крысой.
— Ты и так крыса!
— Но Райлез-то этого не знает. И дает мне возможность до него добраться.
— Думаешь, этот лоскут неспроста?
— Уверен. И лоскут, и елка, и коровы, и вчерашняя нищенка, которую они огрели плетью на скаку. Они нарочно оставляют следы, по которым мы сможем их найти.
— Сказали бы сразу: Мы едем туда-то! — сердито проворчал Жар. — А то высматривай тут, выспрашивай…
— А вдруг бы мы заподозрили, что это ловушка, и не поехали?
— Как это — не поехали?! Она ж наша подруга!
Крыс промолчал. Еще месяц назад не то что Райлез — сам Альк и представить не мог, что помчится через полстраны выручать какую-то весчанку, а не предпочтет сдохнуть вольной крысой.

* * *

Тсарских работников, как всегда, подняли до рассвета — покуда поедят, покуда всем задание раздадут, уж и развиднеет. Йожыг еще спал, даже паром ходить не начал. Река была тихая-тихая: казалось, чихни на берегу — услышат за десять вешек.
Мужики ежились, зевали, почесывались, от скуки глазели на воду; та шла мелкой рябью, будто ей тоже было зябко. В камышовых заводях беззвучно поднимались, выстраиваясь кружками и цепочками, пузырьки: на мелководье кормилась, вороша ил, вышедшая из омутов рыба. Самое рыбачье время.
— Эх, сетку бы, — с тоской протянул Колай. — Я вчера купался, сома видел — во!
— Такого все равно сеткой не взять, — оценил размах его рук Цыка.
— Да запросто, если умеючи! — разгорячился весчанин, зная, что протянуть невод все равно не дадут, можно безопасно хвалиться и биться об заклад. — Вот я как-то…
Батрак отмахнулся, уже жалея, что подал голос. Колая было не переспорить. Даже прижатый в угол, он умудрялся выкрутиться и найти виноватого: ветер не тот, помощник криво сетку держал, дно коряжистое, а то бы — ух!
— Надо бы пару тюков Хольгиного сенца прикупить, покуда свежее, — заметил мужичок из Йожыга, возивший тсарским работникам хлеб и молоко. Глядел он не на воду, а на остров, где пару дней вовсю шла косьба, а потом ворошение сохнущей травы. На закате савряне сметали ее в два больших стога, так четко выделявшихся на помаленьку светлеющем небе, что остров впору было называть не Пупом, а Грудью Хольги. — Знаю я этих белокосых: осенью цену вдвое заломят, да еще подмешают простой травы или невесть как хранить будут, мышами потравят. Нет уж, я лучше сам его в чистом уголке до нужды подержу…
— А что там за сено такое особенное? — заинтересовался Мих.
— Целебное, — пояснил мужичок. — Для телят поносных — самое то. Я как-то и себе заваривал, когда живот прихватило, — что ты думаешь, помогло!
— Сегодня небось уже забирать будут. — Цыка с наслаждением и тоской вдохнул принесенный ветром запах свежего сена. На хуторе, поди, давно первый покос сделали. Там южнее, теплее.
— Во-во, надо на ту сторону сплавать, договориться прямо с косарями… — Мужичок осекся: к костру вразвалочку шел знаменный.
— Ну что, ребята, поели уже? — преувеличенно бодро гаркнул он. — Дочищайте миски да идите во-о-он туда, где бревна свалены. Мастер покажет, как их в плоты вязать.
— Чего? — удивился Мих. — А на кой… Зачем?
— Переправу ладить будем.
Батрак наморщил лоб, по-прежнему ничего не понимая. Какую переправу? Куда?
— Сторожевую башню на острове поставить надо, — пояснил знаменный.
— Так он же саврянский! — охнул Колай за спиной у Цыки. Остальные потрясенно молчали, таращась то на тсеца, то на Хольгин Пуп.
— Где — саврянский? — неестественно удивился знаменный, видать ожидавший такого поворота дела. — Договорная граница посередке реки проходит, аккурат за островом. И мы на своей половине что хошь — рыбу ловить, плоты гонять, строиться — Делать можем!
— Так ведь испокон веку савряне на Пупу траву косили, — робко вякнул мужичок-возница. — Это за последние годы он чуток к нашему берегу сдвинулся, река русло поменяла.
— Вот! — подхватил знаменный. — А почему?
Мужичок огорошено почесал маковку, но, прежде чем он нашелся с ответом, тсец продолжил:
— Потому что Пуп этот — не земля, а навроде отмели или там куста камышового, сегодня здесь, завтра там. На карте никакого острова и вовсе нет, его в год раздела половодьем с макушкой накрыло.
— А если он завтра обратно откочует или потопнет? — фыркнул кто-то из лесорубов. — Башню назад везти?
Было видно, что знаменному очень хочется гаркнуть: А ну заткнули пасти — и за работу! Он уже и краской налился, но вместо ругани дружелюбно, почти ласково сказал:
— Странные вы, мужики! Мало ли куда савряне испокон веку сено воровать ходят? А если б они у вас из сарая курей таскали, тоже сказали бы: Пущай, раз уж заведено?
Работники смутились, запереглядывались.
— Башня на острове нам позарез нужна, — уверенно продолжал знаменный. — У белокосых в стране нынче голодно, того и гляди, войной на нас попрут. А место тут удобное, узкое, и остров их от Йожыга загораживает. Или вы хотите, чтоб савряне на нас громом средь ясного неба свалились? Опять приречные вески пожгли и жителей порубили, прежде чем мы спохватимся? Ни у кого, что ли, здесь родни нету? А если и есть — моя хата с краю?
Мужики обиженно заворчали, возражая.
— А сено? — вякнул возница.
— Вон твое сено! — ткнул пальцем тсец. — Иди да бери. И впредь сами там косить будем — давно пора этому ворью косы накрутить!
Возница прищурился, прикидывая ширину реки. Точно — ринтарский остров! И как это им раньше в голову не приходило?!
— По полсребра за тючок просят, крысы! — пожаловался мужичок, возгордившись, что знаменный разговаривает с ним как с равным.
— А вы им по сребру поставите! — ободрил тсец. — Вот что, ребята, давайте по справедливости: которая ладонь на стройке отличится, та этот покос и заберет. Идет?
Работники алчно уставились на стога. Это сколько ж в них тючков будет?!
— Пошли, что ли. — Вожак лесорубов первым бросил ложку в котел. — Покажем нашим и вашим, у кого руки крепче приделаны!
Мужики загомонили громче, веселей, один за другим вскакивая, подхватывая свои топорики и направляясь к штабелям бревен. Медлил только Мих, нарочито тщательно выскребая пригарок со стенок котла. Цыка, спохватившись, остановился, поджидая приятеля. Обернулся. Знаменный, глядевший вслед мужикам, хищно улыбался, будто кот у мышиной норы, и батраку внезапно почудилось, что у этой справедливости какой-то странный привкус.

* * *

— Слезай! — Разбойник так сильно и резко дернул Рыску за локоть, что та кубарем скатилась с коровы, не успев понять, чего от нее хотят. — Пошли.
Девушка не стала даже спрашивать куда — послушно поплелась за натянувшейся веревкой, пропущенной между связанных кожаным ремешком запястий. Все равно не ответит, еще и пнет, если не в духе. Похитители обращались с пленницей без особой злости, но и без жалости. Как с коровой, которую гонят на бойню. Но скотину в пути хотя бы кормят, чтоб не исхудала, а девушке за эти три дня перепало только несколько корок. Впрочем, после того, что произошло между ее похитителями две лучины назад, Рыску мутило так, что поесть она все равно бы не смогла. Вот воды очень хотелось, внутри будто все обветрилось и саднило от каждого вдоха. Река, до которой осталась всего сотня шагов, еще усиливала жажду. Может, будут переправляться и удастся напиться из-за борта лодки?
Но разбойник, к огромному разочарованию девушки, свернул в прибрежную рощицу. Молодые сосенки, лишь недавно переросшие кусты, розгами хлестали по бокам, груди и лицу. Заслониться было нечем, пленница наклонила голову, чтоб уберечь хотя бы глаза. Теперь она вообще не видела, куда ее тащат, и, стиснув зубы, тупо ждала, когда ж эта пытка наконец закончится.
Разбойник внезапно шарахнулся назад, сбивая Рыску с ног.
— Фу, напугали!
— Тебя? — Райлез саркастически ухмыльнулся, глядя мимо подручного на замурзанную, сжавшуюся в комочек девушку. Левая, расплетенная коса сбилась в бахрому колтунов, синяк на пол-лица, рубашка разорвана почти до пупа. — Что, помяли девку по дороге, кобели?
— Не, — с обидой возразил подручный, — вы ж сказали: она вам здоровой нужна. Потискали чуток, и все.
Рыску передернуло, будто жадные потные ладони все еще шарили по ее телу, больно сжимая самые лакомые места.
— Я имел в виду — вменяемой, а не мечущейся в горячке. Разбойник досадливо скривился. Упустили, выходит, свое счастье!
— Так, может…
— Некогда уже. — Райлез посторонился, и Рыска увидела черную дыру, непохожую на простой проход в кустах. Пахнуло сыростью, будто из старого замшелого колодца с каменным срубом. — Веди ее внутрь.
Разбойник послушно дернул за веревку, заставляя девушку подняться.
— А потом? — с надеждой спросил он.
Райлез подошел к Рыске, сграбастал за волосы и заставил поглядеть на себя. Девушка оцепенела, будто провалившись в прошлое, — глаза у путника, хоть и зрячие, были точь-в-точь как у Бывшего: расширенные, остеклененные безумием. Рыске даже померещился запах человеческих и крысиных нечистот, насквозь пропитавших Старый Дом.
— Надо же, — голос путника, твердый и властный, разрушил наваждение, — такая мелкая грязная дрянь, а столько хлопот. Заставила нас побегать…
— Я? — вяло удивилась девушка.
— А кто мою свечу украл?
— Альк не ваш…
Пощечина пришлась как раз на синяк. Рыска пискнула, зажмурилась.
— Потом делай что хочешь. — Райлез содрал с девушки вторую ленту и отвернулся. — Иди. Я оставлю последние метки.

* * *

— А чтоб тебя!..
— Зар-р-раза!
— Так, говоришь, когти мои тебе не нравятся? — проникновенно поинтересовался Альк в ухо подмятому под себя Жару.
— Слазь с меня, ты, животное! — задергался тот.
— Временами, — педантично уточнил саврянин, вставая. Вызывающе глянул на путника.
— А если опять превратишься? — спокойно поинтересовался тот.
Альк промолчал и начал одеваться. Хорошо еще, что все произошло во время короткого привала у ручья, иначе кто-нибудь точно шею бы сломал, сверзившись с коровы на всем скаку.
Жар, напоказ постанывая, ощупал плечо и загривок.
— Вовремя тебя… Я уж решил, что мне самому придется с разбойниками разбираться.
— Точнее, им с тобой, — буркнул саврянин. С одной стороны, он тоже испытал громадное облегчение, что против Райлеза у него будут не только зубы. С другой — значит, у Рыски дела куда хуже. Впрочем, и так было ясно, что договариваться с ней добром бывший путник не станет. Девушка слишком честная, чтобы отдать Алька без боя, и слишком слабая, чтобы этот бой выдержать.
Наохавшись и видя, что никто не обращает на него внимания (а предъявить для устыжения страшную рану или хотя бы синяк не удастся — нету!), Жар сел на прежнее место и вытащил из сумки завернутую в тряпку ковригу. Нетерпеливо, без ножа, отодрал большую краюху. Кисловато запахло свежим, тепленьким еще хлебом, купленным за пару монет у ехавшего на рынок пекаря; содержимое стоящих на телеге корзин вор учуял еще за полвешки.
— Альк, будешь?
— Не будет. — Крысолов ловко выхватил у вора хлеб, хотя путника никто не угощал. — У него от волнения всегда аппетит отшибает.
— Я не волнуюсь, — раздраженно соврал саврянин.
— Значит, будешь? — уточнил вор.
— Не буду. Не желаю с этим за одним столом есть.
— Так ведь нету никакого стола, — удивился Жар: в Ринтаре такого обычая не было.
— Ну за одной ковригой.
— Давай мы тебе с другого края отломим, если брезгуешь. А середину я могу съесть, — предложил вор.
Альк и сам понимал, что упрямиться глупо. Но он был чуть ли не единственным учеником в Пристани, которому без малейших усилий давались обрядовые посты перед промежуточными — и конечным — испытаниями. Желудок словно перемыкало, и ничего хорошего из принуждения не выходило.
— На, держи! — Жар все-таки всунул саврянину вторую краюху. Альк взял, чтоб только они с наставником отцепились, и, склонившись над ручьем, жадно напился из горсти — в горле почему-то сильно пересохло. Потом выплеснул старую воду из баклаги и стал наполнять ее заново.
— Помнишь притчу про двух мышек, упавших в кувшин со сливками? — иронично обратился Крысолов к Жару. — Одна сразу сдалась и утонула. А вторая упрямо барахталась, пока не взбила сливки в масло. Так вот, нашего Алька можно смело запускать в целую бочку!
— Конечно, — скривился белокосый. — Только почему-то никто не задумывается о дальнейшей судьбе этой мышки. Ведь масла вышло гораздо меньше, чем сливок, и взобраться по скользким стенкам она не смогла. А что сделает хозяин кувшина, поутру обнаружив в нем мышь? Либо сапогом раздавит, либо кошке бросит. Так что мораль у этой притчи: сколько ни барахтайся, а масло сожрет другой.
Альк угрюмо помолчал, а потом внезапно ухмыльнулся:
— Одно утешение. Наставник заинтересованно поднял брови.
— За ночь мышка наверняка успела изрядно в эти сливки нагадить. — Саврянин прицепил баклагу к поясу и сунул в карман нетронутую краюху. — Поехали.
— Уже?! — застонал Жар, только-только разлегшийся на травке.
— А Вечном Доме отлежишься, — ободряюще пообещал ему белокосый.
— А ты там поешь, да? — съязвил вор, но все-таки поднялся. — Я-то ладно, а вот коровы толком не отдохнули…
— Ничего, им тоже недолго осталось.
— Альк!!!
— Скакать в смысле. Думаю, мы уже совсем близко. Друг предпочел не уточнять, к чему именно.

* * *

К вечеру все плоты были связаны — и каждый по отдельности, и между собой. Длинная бревенчатая змея лежала вдоль берега, шевелясь от волн и поскрипывая суставами. Хвост был привязан к двум глубоко вкопанным в землю столбам, на голове еще копошились люди, проверяя последние узлы.
— Хватит, — решил мастер, в тысячный раз сверившись с планом и хитрой вещицей из деревянных палочек и стальных дуг. — Должна лечь.
— Ну, с Хольгой! — скомандовал знаменный, отступая на пригорок, чтобы насладиться зрелищем во всей его красе.
Работники и тсецы дружно налегли на первую половину переправы, отпихивая ее от берега. Пришлось хорошенько покряхтеть, но главное было сделать щель, а дальше в дело вступило течение. Змея медленно, величественно, как тень от векового дуба, описала четверть круга — и уткнулась мордой в островной берег.
Ринтарцы радостно заорали. Длины хватило с избытком, даже пару плотов отвязать придется — чуть наискось легла.
Первыми переправу испытали тсецы, наскоро обежали остров и замахали с берега белыми платками: чисто! На пробу перевели одну телегу с камнями — плоты выдержали, хотя воловьи копыта несколько раз чавкали по воде.
Убедившись, что все в порядке, знаменный велел перебираться и работникам. Остров оказался куда больше, чем мерещилось с берега, и выше — с обращенной к Саврии стороны даже обрывчик в человеческий рост, источенный гнездами береговушек. Кабы по три раза за год не выкашивали, уже давно лес бы поднялся, а так только ивняки по краям.
Цыка выдернул клок сена из стога, помял в пальцах, понюхал. Многие мужики сделали то же самое, хотя победителя знаменный пока не объявил. Сено и впрямь было на славу: душистое, не сырое и не пересушенное, а стога — высоченные, на цыпочках до макушки не достать.
Но налюбоваться добычей работникам не дали, отозвали обратно.
— Куда разбежались?! Вначале переправу до ума доведите и укрепите как положено, — велел знаменный. — А то, не приведи Хольга, ночью дождь пойдет, реку вздует, сорвет все к такому-то Сашию, и заново мостить придется.
Мужики недовольно заворчали: и так до того натрудились, что каждое волоконце ноет!
— Если до темноты управитесь, завтра весь день отдыхать будете, — посулил тсец. — И пива каждому по три кружки!
Пришлось подчиниться — не столько ради пива, сколько из-за мечей охраны и тсарского гнева.
— Ему-то что, — уныло протянул Колай, когда батраки снова взялись за плоты, — Весь день только ходит да командует, хо бы веревочку разок подал…
— Пойди самому знаменному это скажи, — зло отозвал Цыка. Пустое нытье весчанина только раздражало, если впрягся — так тяни и не скули. — Он тебе подаст. Веревочку даже узелком завяжет.
Колай ссутулился и залепетал:
— Да ты что, друг, я ж пошутил… Конечно, кто-то и начальствовать должен, иначе работа вразлад пойдет…
Батрак брезгливо отвернулся. Он и не думал доносить на одновесчанина, но от его искреннего испуга стало противно.
— Ну, Цыка, миленький… — еще больше испугался мужик.
— Да отстань ты от меня! Ничего я не слышал и дальше хочу.
Колай наконец заткнулся, и дальше работали в тишине, перебрасываясь словами только по делу. Закат уже густо позолотил воду, когда впереди заволновались, повставали.
— Саврян поймали! — передали по цепочке. — Которые сено забирать приехали, по холодку, хе-хе. Сейчас знаменный с ними разбираться будет.
Поглядеть на это захотелось всем. Тсецы, как ни странно, не ругались, а сами потянулись на остров вместе с работниками.
Для знаменного уже успели поставить шатер, развести костер и даже поджарить на вертеле пару диких уток. Но ради дорогих гостей тсец великодушно отложил трапезу.
— Один сбежал, — пожаловался-повинился ему поймавший чужаков караульный. — Сиганул в ивняки, только мы его и видели.
Саврян было трое: двое немолодых мужчин и еще безусый паренек лет четырнадцати. По-ринтарски они не понимали или притворялись, глядели волками и возмущенно лопотали по-своему.
— Говорят, что наместнику жаловаться будут, — перевел Мих Цыке.
У знаменного тоже нашелся толмач из тсецов.
— Жалуйтесь, — щедро разрешил он. — У вас наместник, а у меня — тсарский приказ.
— А мальчишка-то не прост, — шепотом заметил Мих на ухо приятелю. — Глянь, белый какой и губы в нитку. Небось не из мужичья.
Цыка присмотрелся. Действительно, крысеныш подбородок дерет, как благородный, и говорит наравне с остальными, куда более загорелыми и простецкими. Был бы сыном или батраком одного из саврян — молчал бы в тряпочку, пока взрослые меж собой разбираются.
Косари, огорошенные таким поворотом дела, посовещались, и мальчишка напыщенно что-то объявил.
— Сено хотят забрать. А с нами пусть сам наместник разбирается.
— Еще чего! — всколыхнулась обступившая саврян толпа. — Ишь ворье! Пусть садятся на свой плот и гребут отсюда, пока целы!
— Тогда за сено уплатить требуют, — продолжал шепотом переводить Мих. И не только он — почти все мужики сбились в кучки вокруг знающих. — Говорят, оно дорого стоит. Их семьи только с этих покосов и живут.
Ринтарцы захохотали:
— А то мы не знаем!
— Валите-валите, крысы белокосые! Заколочена ваш норка! Знаменный, пожав плечами, вытащил из кармана несколько мелких монет и кинул их под ноги саврянам.
— Вот вам за покос. Теперь, полагаю, мы в расчете?
Пожилые косари, похоже, уже и рады были бы убраться подобру-поздорову, но мальчишка, выступив вперед, старательно вмял монеты башмаком в землю и, пристально глядя знаменному в глаза, сказал несколько слов.
Мих хмыкнул — не то удивленно, не то одобрительно.
— Ну? Чего? — затеребили его за рукава Цыка с Колаем.
— Э-э… мм… Говорит, что это сено нам достанется, только если они его нам в… Смелый пацан, короче. Но глупый.
Прочим работникам слова мальчишки понравились куда меньше. Посыпались столь же смачные ответные обещания, тсецы уже с трудом сдерживали напор толпы. Невозмутим остался только сам знаменный.
— Переведи ему, что… — обратился он к толмачу — и внезапно осекся, в сердцах хлопнул себя по колену, глядя поверх голов.
Работники удивленно заоборачивались, и ругань сменилась горестными и яростными возгласами. За спинами увлеченных перебранкой людей пламя успело подняться до самых макушек стогов, прежде чем его заметили. Горело сразу с четырех сторон, да так жарко и ярко, будто солнце садилось не в воду на горизонте, а прямо сюда.
— Похоже, тот, сбежавший, подгадил, — смущенно предположил упустивший четвертого саврянина тсец. — Вот уж паскудный народец! Раз не им, так никому…
Ринтарцы один за другим повернулись обратно, и теперь даже мальчишка испуганно попятился, прижавшись спиной к соотечественникам.

* * *

Следующая находка оказалась пострашнее дохлой коровы.
— Да он совсем рехнулся! — потрясенно прошептал Жар. Поперек дороги лежал вытянутый в струночку труп: ноги вместе, левая рука прижата к боку, правая откинута вверх, пальцы заботливо подогнуты — кроме указательного. Альк спешился, ткнул тело в щеку:
— Мягкий еще.
Вор гадливо отвернулся:
— Интересно, где второй?
— Наверное, поехал дальше. — Саврянин внимательно осмотрелся. — Не думаю, чтобы Райлез неотлучно ждал их посреди дороги всю неделю. Скорее, один другого прирезал — по загодя полученному приказу.
— Крепкая мужская дружба, — фыркнул вор. — А куда он указывает? Там уже Рыбка вроде проглядывает.
— Там пещеры, — подал голос путник, наблюдавший за приятелями из седла. — Под дланью Сашия.
— Знаю, — огрызнулся саврянин.
— Это как? — удивился Жар, прищуриваясь вдаль. Берег как берег, низким сосняком зарос.
— Место, где путничий дар отказывает, — пояснил Альк.
— Ух ты! — восхитился вор. — Что ж его до сих пор никто не оприходовал?! Ни домов, ни огородов хотя бы… Удобно-то как: можно не бояться, что враг на тебя путника натравит!
— Слушай, ты когда кого-то к Сашию посылаешь, что имеешь в виду?
— Ну… — Жар замялся, хихикнул.
— Вот-вот. Никому такое покровительство не нужно. Лучше уж путники с Хольгой.
— А наш молец говорил, что вы как раз от Сашия, — вспомнил вор. — Рыску однажды даже каяться заставляли, только не вышло ничего.
— Сам он от Сашия, ваш молец, — буркнул саврянин, забираясь обратно на корову.
— Не, — внезапно взыграла в Жаре молельная солидарность. — На черепицу ущербный, это точно, а так правильно все вещал, по книге.
— Вот именно. Умные люди пишут книги, а идиоты их толкуют.

* * *

Бревно было короткое и толстое, дубовое. Летописцы жития святого Трачнила расходились в его точном описании — упоминались и сосна, и ясень, и даже охапка хвороста (из-за чего последователи проредили друг другу немало бород), — поэтому молец решил взять то, что Хольга ниспослала. Скорее всего бревно упустили мужики, что-то там строившие на ринтарской стороне выше по течению, но к ногам мольца, спустившегося попить воды (колодезная для истинного пророка не годилась!), его подвела несомненно Богиня.
Изобразив громом пораженного, молец пару щепок таращился на бревно, потом обернул к собравшейся на берегу толпе заросшее лицо с дико блестящими белками и убежденно объявил:
— Это знак свыше! Дабы убедить вас в истинности моих слов, я пересеку реку на этом бревне, как святой Трачнил!
Зрители потрясенно охнули, не зная, то ли восхищаться смельчаком, то ли бить его за святотатство.
Молец, не теряя времени, залез на бревно и добавил:
— Более того — я на нем же вернусь обратно!
— Даже если нет — все равно хорошее дело, — проворчал кто-то в толпе, вызвав волну смеха.
Ученики благоговейно оттолкнули бревно от берега и в ужасе зажмурились: пророк опасно зашатался на лишенном опоры кругляше. Однако сырое дерево глубоко сидело в воде, и молец сумел выровняться.
— Видите?! — торжествующе завопил он, потрясая верным посохом. — Хольга не оставила меня! Я чувствую, как Она смотрит на меня и улыбается, благословляя!
— А может, хохочет? — предположил тот же шутник.
Некий Уланщ настаивал на плоте из ряски, но эта версия отчего-то не получила широкого распространения.
Радоваться, впрочем, было рано: по всем летописям, бревно святого Трачнила чудесным образом поплыло наискось русла, против течения.
Бревно святого пророка стало кощунственно сносить вниз. Но потом молец сообразил, что Хольга ниспослала ему и посох — ибо в священной книге сказано:
Пользуйся всем, что есть у тебя в руках, ибо это Я в них вложила.
Огласив сие и возблагодарив Богиню за предусмотрительность, пророк погрузил палку в воду и после нескольких оборотов на месте (Таланты подобны кладам: дабы явить их людям, надо изрядно поработать лопатой) сумел направить бревно в каноническом направлении.
Зрители оценили его усилия: многие попадали на колени. Некоторые горячо молились, другие просто глазели с открытыми ртами. Даже те неверы, что освистывали речи пророка, смутились и призадумались — может, этот безумец и впрямь одержим Хольгой, а не роготуном?
Увы, ждать мига истины предстояло долго: бревно двигалось правильно и неуклонно, но уж больно медленно. Люди заскучали, завертели головами, и первым завопил какой-то мальчишка:
— Эй, глядите! На Хольгином Пупе горит что-то!

* * *

Входов в пещеры было несколько, все на одной линии, будто щербатая улыбка мертвого, успевшего зарасти травой и кустами великана. В некоторые щели разве что ребенок протиснется, в другие на корове заехать можно. Но вторая красная лента, развевающаяся на макушке тонкой березки (согнули, привязали и отпустили), притягивала взгляд за полвешки. Когда спутники подъехали поближе, то увидели и белую стрелку на левой стене, указывающую в подземелье.
Альк вопросительно глянул на Крысолова. Тот с сожалением покачал головой.
— Почему? — изумился Жар.
— Устав запрещает. — Саврянин соскочил с коровы. Путник остался в седле, отпустил только поводья, чтобы нетопырь смог дотянуться до травы. — Слишком опасно.
— Ну я же как-то живу без дара, и ничего, — с обидой возразил Жар. Ишь хитренькие какие эти путники! Где соломки подстелить не могут, туда и не ходят. Сказать по правде, вор здорово рассчитывал на помощь Крысолова. Слишком хорошо помнил бой на жальнике, выиграть который Альку удалось только благодаря друзьям.
— Дело не в том, что там у нас нет дара. Проблема в том, что он есть тут, — спокойно возразил наставник. — Пока путник находится под дланью, его дар копится, как вода у плотины. И когда по выходе он попытается к нему прибегнуть… Лучше не рисковать. Ни собой, ни другими. Кстати, Альк, тебе я бы тоже не рекомендовал туда ходить. С тобой и так непонятно что происходит, а если еще это…
— Какая разница? — грубо перебил саврянин. — Одной Хольгиной задницей больше, одной меньше, а ее сисек я и так уже два месяца не видел.
— По крайней мере постарайтесь выбраться оттуда как можно скорее, — кротко посоветовал путник. — А я… подожду. Кого-нибудь.
Альк хмуро кивнул. Это его вполне устраивало. Против Райлеза со свечой Крысолову придется нелегко, но плох тот наставник, что не сумеет удивить ученика даже после семи лет занятий.
В пещере что-то негромко грохотнуло. То есть, наверное, громко, но далеко. Все разом затаили дыхание, напряженно вслушиваясь, но шум не повторился.
— И чем же Райлез думал, выбирая такое поле боя?! — шепотом выругался вор.
— Он готовил не поле боя. — Альк уткнул палец в кончик стрелки и с нажимом провел по камню, стирая ее. — Он готовил ловушку. Ладно, я пошел.
— Эй, погоди, дай я в кусты на дорожку схожу! — Жар начал выбираться из седла, но саврянин, уже ступивший под свод пещеры, резко обернулся и цыкнул:
— Оставайся здесь.
— Чего?!
— Не хватало мне и за тобой присматривать.
— Еще кто за кем будет! — по-петушьи выпятил грудь Жар.
— Да ты даже мечом толком махать не умеешь!
— Махать — умею! И там ведь не только Райлез, но и Рыскин похититель. А у меня к нему личные счеты!
— Ничего, я за тебя рассчитаюсь.
— А вдруг недоплатишь?
— Я?!
— Либо мы идем вместе, — твердо сказал Жар, — либо тебе придется убить и меня.
Мужчины, одинаково упрямо прищурившись, долго глядели друг другу в глаза, потом в лице саврянина что-то дрогнуло. |
— Точно?
— Точно!
— Ладно, уговорил. — Альк ухмыльнулся, шевельнул плечом, словно собираясь пожать другу руку, и, когда тот расслабился и заулыбался в ответ, внезапно засадил Жару снизу вверх в челюсть.
Вора отнесло назад, как от удара кувалдой, и тряпичной куклой разложило на земле. Очухаться и приподнять голову он смог только спустя пять или шесть щепок, когда Алька уже и след простыл.
— Крыса!!! — простонал Жар, еле-еле переворачиваясь на живот. — Ненавижу!!!
Путник сочувственно — впрочем, по-прежнему не двигаясь с места, — кивнул и подтвердил:
— Да, это он умеет.

* * *

Факел рассыпал по стенам ломаные пляшущие тени, будто по пещере шли не двое, а двадцать человек. Или остальные отбрасывали невидимые чудища, крадущиеся за Рыской и тащившим ее разбойником.
Какая сказка вышла бы! — отстраненно подумала девушка. — …А потом пришел прекрасный тсаревич и отрубил всем врагам… головы. В последнюю очередь. — Общение с Альком заметно сказалось на Рыскином воображении, сдвинув его в более циничную, зато жизненную сторону.
— Под ноги гляди, корова! — шикнул разбойник. Девушка и так вроде глядела, но только сейчас сообразила, что это не трещины в камне, а несколько косо натянутых, перекрещивающихся бечевок.
— Подарочек для твоего белокосого, — хмыкнул разбойник. — Точнее, ленточка от него. Как потянет за кончик…
Рыска вслед за ним подняла глаза к потолку и наконец поняла, чем здесь так странно воняет. Снаружи еще не стемнело, но плевуны уже начали просыпаться, чиститься и разминать крылья. Пещера была достаточно высока и широка, чтобы мыши чувствовали себя в безопасности и в полете могли разминуться с идущими внизу людьми. Плевуны поглядывали на них с подозрением, негромко шуршали и чирикали, но оставались на местах.
— У меня тут в прошлом году дружок нарвался, — пояснил разбойник, видя, что девушка не понимает, в чем подвох. — Спьяну запустил в эту погань бутылкой, а они как взовьются, и ну метаться! Исцарапали и обхаркали так, что где рухнул, там до утра и провалялся. Нет, сразу не помер, очухался погодя. Но за ночь на камнях до того промерз, что с лежака уже не встал.
Наверное, можно было выбрать более подходящий момент. Но Рыска больше не могла ждать: слишком ясно представила лицо Алька, обездвиженного, беспомощно лежащего на полу и глядящего на приближающегося к нему Райлеза.
Рывка разбойник не ожидал, однако веревку не выпустил. Только пошатнулся и несколько колец с запястья смоталось. Но негодной девчонке и того хватило, чтобы юркнуть в слишком узкую для мужчины расщелину. Главное, чтоб голова, как у крысы, пролезла, плечи же у девушки были узкие, а зад хоть и не плоский, зато мягкий. Осталась только уходящая за уступ веревка.
— А ну вылазь, дрянь! — дернул за нее разбойник.
Рыска раскорячилась в щели, как рак в норке, упираясь всем телом.
— Я ж тебя оттуда выволоку, даже если руки оторвать придется!
Раздался негромкий хлопок, и разбойник откатился назад с куском веревки. Проклятая девчонка, оказывается, умудрилась ее размочалить во время последнего перегона — с утра-то проверяли. То-то такая тихая сидела, а сама небось украдкой терла путы о подобранный на привале камень!
Обозленный мужик схватился за меч, но было поздно: засунутый в трещину факел осветил голые стены. Расщелина оказалась сквозной, ведущей в соседний коридор.
Теперь разбойник разозлился по-настоящему. Саврянин вот-вот войдет в пещеры, а девку еще надо успеть отвести в дальний конец подземелья! Райлез, правда, говорил, что туда белокосый вряд ли доберется — ловушек на его пути было несколько. Рыску разбойник повел самой короткой дорогой, — но лучше они затащат туда его тело, чем оно набросится на них с мечами.
Подземелье разбойник знал до последней выбоины, пару раз приходилось здесь даже зимовать. У местных пещеры считались гиблым местом, отчасти благодаря зимующим, отчасти — многочисленным развилкам, где без мелка в кармане можно бродить до посинения. Да и с мелком — разбойники берегли свое убежище и ревниво стирали чужие метки (сначала, разумеется, пройдя по ним до любопытного странника).
— Ну, девка, берегись! Поймаю — шкуру спущу! — гаркнул мужик в расщелину в надежде напугать паршивку: пусть потопает, выдаст, в какую сторону побежала. Авось еще споткнется с перепугу и ногу сломает. Но Рыска, по своему обыкновению, оцепенела, прижавшись спиной к стене, и ничего он не услышал и не разглядел. Пришлось бежать в обход.
Немного придя в себя, девушка на ощупь двинулась вперед. Ступать приходилось медленно и очень осторожно: пол устилали песок и мелкие камушки, хрустящие друг о друга. Вскоре Рыска обнаружила, что стены слегка светятся, тусклыми зеленоватыми пятнами. Тронула одно из них: влажное, аж в капельках. Девушка с трудом удержалась, чтобы их не слизнуть. Но вдруг эта плесень ядовитая?
Свечение разгоралось все сильнее — или, скорее, Рыскины глаза привыкали к темноте. Со временем удалось не только различить свои руки, по-прежнему связанные ремешком, но и разобрать дорогу на десяток шагов вперед. Заметив слева ответвление тоннеля, девушка без колебаний свернула, потом еще раз. Стало чуть поспокойнее, к Рыске наконец вернулась способность думать о чем-то помимо страха и жажды. Попытаться найти выход или присесть на корточки за какой-нибудь камень и ждать? Если сжаться в комок и не шевелиться, вряд ли найдут — вон оно какое огромное, подземелье, каждый выступ и за день не осмотришь. Но Альк же тоже будет ее искать и угодит в ловушку! Что похитители сделали с Жаром, девушка старалась не думать. Если уж они своих не жалеют, стремясь оставить как можно меньше свидетелей…
Рыска снова двинулась вперед, на ходу теребя зубами ремешок. О длани Сашия она не знала и надеялась, что дар в конце концов выведет ее на волю, — пока не услышала знакомое шуршание над головой. Девушка еле подавила разочарованный стон: кажется, она снова оказалась в пещере с плевунами, только зашла с другой стороны. Хотя почему разочарованный-то? Надо только найти оставленную Райлезом стрелку и пойти наперекор ей, к выходу! Может, даже Алька на полпути перехватит!
Ремешок наконец лопнул, оставив глубокие болезненные борозды на коже. Приободрившись, девушка двинулась вдоль стены, высматривая метку. Главное — ловушку не задеть! Бечевочки даже при свете факела были еле видны, а тут и канат немудрено пропустить. Пришлось согнуться до земли и ощупывать ее перед каждым шагом. Времени на это ушла уйма, прежде чем Рыска спохватилась, что, кажется, уже сделала два круга. Наверное, это другая, просто похожая пещера, сообразила девушка, выпрямляясь и потирая поясницу. Мыши-то небось по всему подземелью живут. Точно, та пещера побольше была, и плевуны по всему потолку сидели, а здесь только в выемке посредине.
Рыска чуть не расплакалась. Где-то там, может, Алька уже обратили в свечу, и сама она еле на ногах держится, скоро упадет и умрет от жажды и голода! Девушка боком привалилась к стене — спиной оказалось слишком холодно и сыро. Может, действительно плесени наесться? И смерть быстрее придет, и на полный желудок… Рыска облизнула пересохшие губы, но приступать к последней трапезе не спешила. Вместо этого прикрыла глаза и начала молиться, впервые в жизни — не Хольге. Она тут явно не помощница, ей милы только добрые трудолюбивые девушки, которые сидят по домам, ткут приданое и просят у Богини хорошего мужа, а не чужой смерти — пусть негодяя и безумца, но только самой Хольге его судить. У Сашия с этим попроще, он, видать, людям больше доверяет…
— Ага, попалась! — Разбойник прыгнул на Рыску со спины, обхватил обеими руками и повалил. Девушка взвизгнула от неожиданности и боли: в ребра впились несколько камней, да и сверху придавило, как саврянского покойника плитой. — Будешь еще от меня бегать? Будешь, тварь?! — Мужчина ухватил ее за спутанные волосы и несколько раз ткнул лбом в пол. В голове у Рыски зазвенело, даже показалось, что сейчас сознания лишится, как вдруг тяжесть с ее спины чудесным образом исчезла.
— Ах ты…
Девушка с трудом перекатилась на бок, одновременно поджимая ноги к животу, на случай если снова бить примутся, и внезапно обнаружила, что негодяй обращается уже не к ней. Да и стоит довольно далеко — Альк с налету сдернул его с Рыски и отшвырнул в сторону, как поганую тряпку. Что лишило разбойника заложницы, зато дало возможность выхватить меч.
— Ну давай! — попытался бахвалиться мужик, поигрывая клинком. — Посмотрим, чего ты стоишь без…
Но белокосый был слишком зол, чтобы сражаться. Он просто бросился вперед, даже не потянувшись к ножнам, ладонью сбил в сторону вражеский клинок, а потом вообще заставил его выронить. Рыска так и не поняла, что Альк сделал дальше, — саврянин загораживал противника спиной, а блики от валяющегося между камнями факела не столько разгоняли темноту, сколько сводили на нет свечение стен. Но разбойник заорал так, что Жар наверняка остался бы доволен. Девушке показалось, что свод пещеры сейчас рухнет, — и с него действительно сыпануло, только не камнями, а пищащими, бестолково мечущимися клочьями.
— Ложись! — рявкнул саврянин на едва сумевшую встать и еще толком не опомнившуюся Рыску. Перед ее глазами мелькнула смазанная тень, а в следующий момент девушка снова падала — на сей раз под весом Алька.
К счастью, в этой пещере мышей жило куда меньше, да и стояли друзья не у того входа, через который стая обычно вылетала. Но воздух над спиной саврянина все равно на несколько щепок вскипел от крыльев.
Лежать под Альком было намного приятнее, чем под разбойником. Хоть и так же жестко. Саврянин сдавленно ругался, вжимая лицо в Рыскины волосы, словно пытался что-то о них вытереть. Но девушку до того радовал сам звук его голоса, что на слова она не обращала внимания. Главное — Альк жив и рядом!
Испуганное щебетание плевунов наконец прекратилось. Стихли и булькающие хрипы, в которые перешел крик. Саврянин медленно, как-то кособоко приподнялся на руках, освобождая подругу. Девушка первым делом подобрала факел — наполовину вдавленный в песок, он уже почти затух, и Рыска жутко боялась снова остаться в темноте.
Пока девушка раздувала пламя, Альк тоже поднялся — так осторожно, словно на голове у него стояла плошка с водой.
— Рыска? — каким-то странным голосом окликнул он.
— Да? — Девушка обернулась, поймала его взгляд — и оцепенела от ужаса.
Потому что взгляда не было.
Глаза у саврянина были совершенно пустые, с расширенными до предела зрачками. Веки не дрогнули, даже когда перед лицом пронеслась запоздалая летучая мышка.
— Кажется, я ослеп, — так просто сообщил Альк, словно хотел сказать я споткнулся, да оговорился.
— Что, совсем? — глупо уточнила девушка.
Саврянин повернул голову на голос, продолжая смотреть поверх Рыскиной макушки.
— У тебя факел в руке? Горит?
— Да.
— Значит, совсем. Вот сволочные мыши… Потычь этого поганца — дохлый?
Рыска опустила глаза и, ойкнув, отскочила, заметив подползающую к башмакам темную лужу.
Альк вздохнул, наклонился, нашарил и потыкал сам.
— Дохлый. Ты обратную дорогу вспомнишь?
— Нет… Как ты тут оказался?! — спохватились девушка. — Райлез же везде стрелочки нарисовал, ты должен был совсем в другую пещеру зайти!
— Я что, дурак — на его метки глядеть? На первом же повороте свернул в другую сторону.
— Да, дурак! — Рыска со всхлипом саданула его в грудь кулачком, не столько сердясь на Алька, сколько выплескивая скопившийся за три дня страх. — А если бы я не смогла удрать?! А если бы мы разминулись?! А если бы ты вообще заблудился и неделю по подземелью бродил?!
— Вот видишь, как много интересных вариантов! А иначе бы только один был.
Рыска еще несколько раз ударила саврянина, даже не шелохнувшегося, потом вцепилась в его рубашку обеими руками и уткнулась лбом. Альк положил руку на ее вздрагивающие плечи и гораздо мягче повторил:
— Пойдем. Этот вопль наверняка услышали не только мыши, а мне что-то не хочется принимать бой в такой темноте.
Девушка, опомнившись, отпрянула. Радоваться чудесному спасению рано, Райлез по-прежнему рыщет где-то рядом и кто знает, может, их встреча — часть его плана?!
— А где Жар? — с замиранием спросила Рыска, опасаясь худшего.
— Лежит… то есть ждет у входа, — признался Альк — слишком хмуро для ободряющей лжи.
— Он в порядке?!
— Увы, да. — Саврянин требовательно протянул руку.
Девушка замешкалась, пытаясь хоть как-то скрепить разорванную на груди рубашку, и, когда наконец коснулась Альковой ладони, та вздрогнула: прикосновение застало мужчину врасплох. Рыска закусила губу, отгоняя волну паники и жалости, и поудобнее перехватила его руку — как ведущая, а не ведомая. Пальцы у Алька опять были ледяными, хотя здесь это неудивительно: не иначе, Саший хранил в подземелье зимние морозы, чтобы поздней осенью снова выпустить их на волю.
— Куда идти-то? — Девушка хотела спросить бодро, но вышло жалко.
— Без разницы.
— Почему?! А дар тебе что говорит?
— Ничего.
— Как?!
Саврянин объяснил, и Рыска наконец поняла, откуда у нее это странное, покалывающее ощущение пустоты внутри, будто потеряла или забыла что-то. Впрочем, девушка так толком и не научилась отличать путничье чутье от случайного везения или совпадения. Альку должно приходиться куда тяжелее. Слепота, наверное, и то меньше угнетает.
— А ты тоже дорогу не запоминал? — на всякий случай спросила Рыска.
— Пытался. — Белокосый потер глаза, поморгал. Ничего не изменилось. — Зрячим, может, и нашел бы. А так… нет, уже совсем запутался. Решай сама.
— Здесь три входа, — все-таки начала перечислять девушка, не решаясь взять выбор на себя. — Прямо, справа и сзади.
— Ну пошли направо, — равнодушно сказал саврянин. — Я вроде оттуда пришел.
Идти с факелом, с одной стороны, было намного легче и быстрее. С другой — за купол света приходилось платить непроглядной тьмой за его пределами. И, что гораздо хуже, безопасностью. Оставалось только надеяться, что от Райлеза их отгораживает достаточное число поворотов.
Альк старался ступать осторожно, но все равно иногда спотыкался и ссадил лоб о слишком низкий для него проем. Пока саврянин с шипением ощупывал шишку, девушка виновато топталась рядом, рассматривая очередную пещеру, шагов двадцать в ширину и вдвое длиннее.
— Тут, похоже, тупик… — разочарованно заметила Рыска, поводив факелом. — Хотя нет, есть второй выход, только высоко, над уступом! Назад пойдем или залезем?
— А сможем?
— Да, под ним камни навалены. На, подержи! — Девушка вложила ему в руку факел. Саврянин послушно сжал пальцы. Свет падал не очень удачно, но Рыска постеснялась просить Алька поднять огонь выше и немного повернуться. Не хотелось, чтобы мужчина еще острее ощутил свою ущербность, он и так был какой-то тихий, пришибленный.
На уступ девушка действительно взобралась без труда, однако там ее ожидало разочарование: не проход, а глубокая выемка в стене. Рыска обернулась, чтобы сообщить это другу, но издала лишь сдавленный писк — по пещере кралась темная фигура, подбираясь к саврянину со спины.
— Оставайся там, — спокойно велел Альк и, наклонив плечо, сунул факел в песок. Темнота схлопнулась вокруг белокосого, как щучья пасть.
— Пытаешься уравнять шансы? — пренебрежительно спросил Райлез, останавливаясь и выпрямляясь. — Не выйдет. Спроси у девчонки: тут не так уж темно, чтобы я тебя не видел.
Действительно, пещера начала потихоньку наполняться светом. Плесень росла здесь особенно густо и, хотя сравниться с факелом не могла, даже с уступа позволяла разобрать каждое движение противников — будто слепленных из черной смолы куколок. Выражения лиц приходилось домысливать по голосам.
— И молчи. — Альк по-прежнему обращался к Рыске. — Чтобы ни происходило. — Саврянин двумя-тремя рывками растеребил шнуровку рубашки, сорвал ее и отбросил в сторону вместе с пустыми ножнами.
Райлез озадаченно сдвинул брови:
— Что, жарко стало?
Рыске показалось, что разумом Алька снова завладела крыса: саврянин начал пинать ногой щебень, словно пытаясь забросать им противника — беспорядочно, с разной силой и в разные стороны. Некоторые камешки долетали до стен и отскакивали, другие падали раньше. Один действительно задел Райлеза, но был слишком мелок, чтобы причинить ему вред. Только раздраженно фыркнуть заставил.
На этом белокосый успокоился и, со свистом крутанув клинки, сквозь зубы процедил:
— Ну давай.
— Может, вначале поговорим?
— Говори-говори, — зловеще согласился саврянин, делая шаг на голос. Расстояние до стенок пещеры он примерно наметил и зацепить их телом или клинком не боялся.
— Собственно, я и не рассчитывал, что все пойдет по плану. Длани Сашия не любят путников — ни тебя, ни меня — и будут гадить обоим. — Райлез скользнул вбок, тоже вытащив меч. Но поднимать его пока не стал, просто двинулся вкруговую, нарочно топая и подшаркивая. Эхо поднялось с трущихся и пересыпающихся камешков, как рой диких пчел, наполняя пещеру слитным, идущим со всех сторон гулом. — Но мне все-таки важнее заполучить тебя добром. Потому и пригласил туда, где тебе волей-неволей придется меня выслушать, а не с ходу бросаться в бой.
Рыска распласталась по уступу, зажав рот обеими руками — безумно хотелось заорать: Он слева, слева заходит! но Альк и сам разворачивался, на слух определив направление и скорость движения.
— Да, добро порой принимает весьма причудливый облик, — саркастически заметил он.
— Брось. Ты вообще понимаешь, что произошло?
Альк промолчал. За последние месяцы произошло столько всего, что и упомнить сложно, не то что понять.
— Вначале я действительно хотел просто вернуть свою свечу. — Райлез то ускорял, то замедлял шаг, сбивая саврянина с толку. — Но чем дольше за вами следил, тем отчетливей понимал, что наткнулся на золотую жилу. Ты стал свечой, но одновременно сохранил человеческий облик и путничьи способности! Более того — когда девчонка тобой пользуется, то, похоже, другие путники на вас не влияют, хотя их способности гасятся, как и положено.
— И ты тоже захотел такого могущества? — презрительно фыркнул Альк.
— Да, — прямо сказал Райлез. — Захотел. А ты не хочешь?
— В роли свечи — как-то не тянет.
— Это ненадолго. Пока не разберемся, как это произошло и как повторить. Потом я тебя отпущу — но, думаю, ты сам передумаешь уходить.
Альк коротко хохотнул:
— Ты такого высокого мнения о себе как о хозяине?
— Быть твоим хозяином едва ли не хуже, чем тебе подчиняться, — осклабился Райлез. — Поэтому и пытаюсь договориться, а не захватить тебя силой.
— Силой тоже пытаешься.
— Это от безысходности. Убери свои мечи, и…
— Пытайся-пытайся. — Альк взмахнул клинками, не столько надеясь задеть противника, столько разминая руки.
Райлез вздрогнул, сбился с шага, но не остановился.
— Сначала выслушай мое предложение. Как верно заметил наш обожаемый наставник — натолкнув меня на замечательную идею! — одна свеча меня не спасет и надолго ее не хватит. Добывать их слишком рискованно, значит, надо разводить самим. Создадим собственную школу путников — вначале где-нибудь в глухомани, чтобы Крысолов и ему подобные не отыскали, — наберем желторотых дурачков для опытов, а когда лучшие из них — или самые везучие — станут нашим оплотом, начнем выживать нынешние Пристани. Точнее, они сами отомрут: ведь у нас путниками будут становиться все ученики, и путниками куда более могущественными! Кстати, интересно, что получится, если добавить к подобной связке еще одну свечу, обычную?
— У тебя ничего не выйдет.
Рыске тем не менее показалось, что в голосе саврянина засквозил интерес, испугавший девушку куда больше одержимости Райлеза. Он предлагал Альку то, за чем, собственно, избалованный посольский сынок и пришел в Пристань. Силу. Власть. Возможность если не перевернуть мир, то хорошенько его встряхнуть. Если раньше путники не особо отличались от простых наемников, скованные множеством ограничений дара, то новая Пристань по влиянию могла затмить не только молельни, но и самого тсаря.
— Выйдет. Дядя рассказывал мне о путниках куда больше, чем тебе твой Крысолов.
— Вернее, ты подслушивал, — презрительно бросил Альк. — Кто в здравом уме что тебе доверит?
Райлез не стал отрицать, но это лишь придало его словам вес.
— Я знаю, как они проводят обряды, и смогу их повторить. Я поделюсь с тобой их секретами — а ты взамен откроешь мне свой.
— И не подумаю.
— Боишься, что я тебя обману? — За время разговора Райлез описал два полных круга по пещере, попутно приблизившись к Альку на три или четыре шага — но все еще держась вне досягаемости мечей. В ушах звенело уже даже у Рыски, выделить отдельные звуки было почти невозможно, и картинку пещеры закрутившийся саврянин наверняка давно потерял.
— Не боюсь. Потому что не собираюсь иметь с тобой никаких дел.
Райлез внезапно остановился, подкармливая эхо топаньем на месте. Альк продолжал двигаться, уже почти открыв врагу бок, — но внезапно замер. Покачался на месте, будто танцуя, и повернулся обратно, лицом к лицу.
— Слушай, Хаскиль, в Пристани мы действительно не шибко ладили. — Голос Райлеза подрагивал от разочарования и досады.
Саврянин пользовался осязанием, как крыса. Чуткие усы заменяла обнаженная кожа, ловившая малейшее колебание воздуха и исходящее от противника тепло. — Но ради такого можно и Сашия в друзьях потерпеть!
— Вопрос в том, согласен ли терпеть подобных друзей Саший.
Эхо улеглось, в пещере снова стало тихо-тихо. Райлез медленно запустил руку в карман, так же беззвучно вытащил, а вот незаметно размахнуться не удалось: под правой ногой, на которую сместился вес тела, хрустнул камешек. Альк полоснул клинком, и метательный нож с обиженным треньканьем отлетел вбок и ударился в стену невдалеке от Рыски. Девушка еще плотнее вжалась в камни. Боялась она напрасно: Райлезу вторая хозяйка Алька нужна была живой, и он понимал, что если попытается вскарабкаться на уступ (девчонка делала это при свете, а ему придется на ощупь), то со спины на него тут же бросится саврянин. Надо вначале разобраться с ним.
Альку тем временем надоели и говорильня, и выжидание. Закрутив мельницу, он атаковал невидимого врага, пытаясь припереть его к стенке, но Райлез не принял боя, ускользнув вдоль нее. Один из клинков царапнул по камню, и саврянин остановился, круто развернулся. Опять начал покачиваться из стороны в сторону, определяя нахождение противника.
Райлез, стоящий в центре пещеры, сделал вид, что собирается повторить бросок. Альк тут же взмахнул мечом, защищаясь от возможного нападения.
Бывший путник ехидно рассмеялся.
— В детстве я обожал играть в слепого кота, — сообщил он, наклоняясь и подбирая горсть камешков. — Но только в роли мыши. Она куда интереснее. Ну-ка, давай еще?
На сей раз Райлез действительно бросил — камушек. Высеченные из стали искры на миг осветили лицо Алька. Глаза у него были вообще закрыты, выражение на удивление отрешенное.
— Понравилось? Мне тоже. — Следующий камень Райлез бросил на ходу — оставаться на месте означало навлечь на себя очередную атаку. Альк все-таки сумел его отбить, а вот третий пропустил, и он тюкнул саврянина по груди.
Рыска уже чуть не плакала. Смотреть, как этот выродок издевается над беспомощным другом, было невыносимо. Так он может уворачиваться и дразниться до бесконечности, пока вконец не измотает Алька.
Увы, это произошло быстрее, чем девушка думала. Саврянин вроде бы успел отшатнуться — летящий нож свистел иначе, чем камень, — но все равно сдавленно застонал, припал на правую ногу. Плечи и клинки поникли.
Рыска вскрикнула. Райлез пока медлил, пытаясь оценить тяжесть ранения: сам вскоре завалится или придется помогать.
— Не передумал? — поинтересовался он, — Я заполучу тебя так или иначе. Только иначе уговаривать буду уже по-другому.
— Иди ты в… — Альк пошатнулся, согнулся еще больше, но все-таки сумел удержать равновесие. Хриплое, неровное дыхание далеко разносилось по пещере. Правую руку он совсем опустил, прижимая к боку. С той стороны Райлез и стал заходить, примеряясь, куда бы добавить.
— Вот потому тебя свечой и сделали, — сочувственно сообщил он. — Такой же упрямый, живучий и тупой, как крыса. Может, потому она на тебя особо и не повлияла.
Альк все-таки нашел в себе силы махнуть на него клинком. Райлез на сей раз не стал уклоняться — тут и ребенок смог бы отбить, а потом приставить острие к открывшейся шее противника.
Но едва раздался звон стали, как саврянин взвился, будто птица, притворявшаяся подбитой, пока не отвела лису от гнезда. Крутанувшись, но не разрывая мечей, ставших мостиком к неуловимому прежде врагу, Альк прихлопнул его клинок своим вторым, защемил и дернул.
Меч Райлеза, кувыркаясь, улетел под самый потолок, а в следующий миг путник оказался приперт лицом к стене: один клинок упирается слева под лопатку, второй — в правую почку. Куда трепыхнешься, там и насадишься.
— А я, — сказал Альк совершенно спокойным, без всяких признаков боли, голосом, — в детстве играть не очень-то любил. Тренироваться было интереснее. В том числе — с повязкой на глазах.
— Если ты меня убьешь, — тяжело дыша, пробормотал Райлез, — то никогда не освободишься! Я тебя не отпускаю! Мы с тобой связаны одной…
— Ну и Саший с тобой и этим узлом.
Рыска уже знала этот звук: короткий влажный хруст, с которым полоса стали втыкается в тело. И крик — он мог быть человеческим или крысиным, громким или сдавленным, пронзительным или захлебывающимся, как сейчас, но всегда последним.
Ни с чем не спутаешь.
Альк выждал, пока клинки не перестанут содрогаться, выдернул их и отстранился, давая телу сползти на пол.
Рыска, в спешке обдирая ладони и колени, спустилась-скатилась с уступа.
— Ну что?!
— Ну все, — пожал плечами саврянин. — Одним сумасшедшим меньше.
— А нож?! Куда он тебе попал?
— Не попал. Так, царапнул.
Девушка, по опыту зная, как могут выглядеть царапины Алька, торопливо ощупала его живот и бок. Но на этот раз саврянин не храбрился: ранка оказалась совсем пустячной, Рыска на кухне порой сильнее резалась.
— Альк… А как же теперь… — спохватилась она, пятясь.
— Никак, — ровно ответил саврянин, отряхивая клинки. — Подай-ка ножны.
— А вдруг бы…
— Нет. Он врал. Или мне, или себе.
— Точно? — Рыска пошарила по полу, почти сразу наткнувшись на рубашку. Ножны пришлось искать дольше, они отлетели почти к стене.
— Точнее не бывает.
— Откуда ты знаешь? Ты ж говорил, что дара здесь нет!
— Это не дар. — Саврянин наугад протянул подруге руку. — Это мозги. Уверяю тебя, их вполне хватило для верного выбора.

ГЛАВА 31

В день травли чужой крысы все члены стаи относятся друг к другу раздраженно и недоверчиво.
Там же

Жар сидел у костра нахохленный и злой. Челюсть у него опухла и ныла, даже цигарку смолить больно. После мизантропа не очень-то и хотелось, но больше делать было нечего — с руганью нарезать круги у входа парень устал. К тому же зловредные саврянские комары разделяли отвращение Алька к курению и с недовольным писком вились за пределами дымного кокона.
Путник относился к ожиданию куда спокойнее. Сначала листал маленькую пухлую книжицу в потертом переплете, потом достал из сумки перо с чернильницей и стал что-то дописывать в конце, чутко вскидывая голову на шум. Но тот приходил большей частью с реки, невидимой за деревьями, а не из пещер.
— В тайной службе, что ль, подвизаетесь? — без особого интереса спросил Жар, щелчком отправляя окурок в костер. Комары взвыли от восторга. — Отчет им кропаете?
— Нет, — рассеянно ответил путник на оба вопроса. — Это для себя. Ну и для Пристани, когда будет что показать.
— А чего строчите-то? — Подглядеть вор не пытался: все равно читать не умеет. Эх, Рыска ж сто раз предлагала научить… Если все обойдется, то непременно согласится! Сам попросит! Лишь бы обошлось…
— Наблюдения.
— Гляжу, много уже наблюли? Крысолов усмехнулся.
— Это мои заметки о путничьем даре, — пояснил он. — Предположения, откуда он берется, размышления о его сути, смысле и цели. И… исключения.
— А Альк с Рыской у вас навроде крыс у лекаря? — прозорливо заметил Жар. — Сдохнут — значит, слишком густо снадобье заварил?
— У крыс нет выбора. А у твоих друзей — есть. И я не мешаю им его делать.
— Угу, только убить грозитесь, если ошибутся, — мрачно поддакнул вор, забывчиво хлопнувший по комару — и несчастной челюсти.
— Если бы ты видел то же, что и я, то предпочел бы пресечь саму возможность ошибки.
— А сейчас не боитесь?
— Боюсь, — со вздохом признал путник.
— Но верите в своего ученика? — предположил вор. — Что он все сделает правильно?
— Верить в Алька?! — Крысолов в шуточном ужасе закатил глаза. — Это все равно что верить в ураган, нашествие саранчи или лично Сашия. Я верю только, что он сделает. А дальше нам остается только молиться.
— Но что в них с Рыской такого особенного?
Путник отлистнул книжку на несколько страниц назад, задумчиво поглядел на разворот, не читая, а будто размышляя: просто не ответить или ответить и убить, чтоб никому не разболтал.
— Она не пытается подчинить себе свечу даже в мыслях. А он добровольно одалживает ей свой дар. Видно, поэтому их связка и обрела такую силу. Удача, как и птица, не любит сидеть в клетке. Сколь бы высоким ни был потолок, для свободного полета ей нужно небо. — Путник одобрительно двинул бровями, обмакнул перо в чернила и принялся записывать красивую мысль.
— И чего, такое впервые за всю историю Пристаней произошло? — не поверил Жар. — Все путники жадно вцеплялись в эту треклятую свечу, а она так же яростно противилась?
— Нет. — По лицу Крысолова скользнула тень. — Не впервые. Думаешь, нам самим нравится терять учеников и друзей? Мы уже веками ломаем головы, как этого избежать.
— А что тогда мешает вам лепить путников-свечей по обоюдному согласию? Или боитесь, что такие ученики живо вас с трона скинут?
— Ты забываешь о еще одной заинтересованной стороне.
— Какой?
Путник молча положил перо между страницами и пробежался пальцами по бедру — будто маленькими шустрыми лапками.

* * *

На ночлег работники укладывались поздно, прежде в это время уже третьи сны глядели. Ветер уволок с острова дым, но тревожный запах остался. Гореть-то тут больше нечему, камыш — зелень одна, ивняк тоже в самом соку, от закатившегося уголька не займется. Да и откуда угли после сена? Пламя стеной стояло, а на его месте только два черных пятна осталось. Но поди объясни это свербящему внутри червячку.
Особенно неспокойно почему-то было Цыке. Уж он по-всякому ложился: и на спину, и лицом к костерку, и задом, но Саший продолжал щекотать его соломинкой. Попеременно вспоминались то лица побитых и обкорнанных саврян, когда их плот отпихивали от берега, то стоящая в воротах Фесся — зареванная, растрепанная, чем-то неуловимо на них похожая. Может, незаслуженной обидой на него, Цыку?
Батрак сердито ударил кулаком по скатанной в трубку безрукавке, заменявшей подушку. Не надо ему ни сена, ни тсарской милости, как-нибудь и так проживет! Лишь бы домой поскорее отпустили.
Мимо, насвистывая, прошел йожыгский возница. Рожа у него была довольнющая: до пожара, с милостивого разрешения знаменного, успел кинуть в телегу несколько охапок сена и прикрыть рогожкой, чтоб не разлеталось. Только оно и уцелело. Остальные глядели на мужичка кисло, с завистью, хотя пара-тройка тючков все равно бы их не утешила: вот целый стог — это да! Возница же радовался малому и в конце концов огреб-таки по шее, под предлогом: Спать мешаешь, окаянный!
Спустя лучину Цыка наконец начал задремывать, но тут его внезапно дернули за рукав.
— Чего? — вскинулся батрак, приняв неслышно подкравшегося человека за вора.
— Тихо ты, — шикнул Мих, и Цыка с изумлением заметил, что друг как будто вовсе не ложился. Или собраться успел, вплоть до объемистого мешка за плечами. — Уходить отсюда надо. Я нашел, где белокосые лодчонку в камыше спрятали, — чернобородый кивнул в ту сторону, — припасов в обозе хватанул — тех, хо-хо, что нам весь месяц не докладывали… Ты со мной?
— Ты что! — испугался Цыка. — Если поймают — повесят!
— Вот еще! Кто ж рабочую скотину вешать станет? Плетей дадут, и все.
— Тоже не мед…
— Паутиной замажешь — подживет.
— А кольца? — тряхнул рукой батрак. На тсарских харчах да работах он похудел, и железяка легко крутанулась на запястье. — По ним же сразу беглого признают!
— Я одного кузнеца поблизости знаю, расклепает.
— А толку? У тсеца же записано, где мы живем.
— Значит, не будем больше там жить.
— Да ты что! — Цыке показалось, что друг совсем рехнулся. — У меня жена, ребенок…
— Вернешься тайком и заберешь.
— А дом недостроенный, а скотина? Не, я не могу… — затряс головой батрак.
— Ты что, совсем дурак? — разозлился Мих. — Не понимаешь, чем пахнет?
Цыка потянул носом:
— Сеном горелым.
— Скоро мясом горелым запахнет! Неладное что-то знаменный мутит, будто нарочно нарывается. А караула почему-то не выставил. Только у самой переправы.
— А зачем еще где-то? Куда мы с острова денемся-то?
— Мы — никуда… А вот белокосые на нас, думаю, крепко осерчали.
— Так все по закону же! Остров наш, и сено нечего было жечь…
— По бумажному! — перебил Мих. — А по человеческому… — Чернобородый устало махнул рукой. — Ладно, пес с тобой. Один пойду. Не выдашь хоть?
— Да ну тебя! — Цыка напоказ отвернулся на другой бок.
— Ладно, бывай. — Мих с досадой хлопнул друга по плечу и отошел так же беззвучно, как и появился.
Батрак понял, что теперь точно до утра не заснет. Уходить, ишь ты! Бывшему наемнику легко говорить: вскинул мешок на плечо и все хозяйство с собой унес. А им, весчанам… Взгляд упал на сладко сопящего Колая. Вечно смеялись над ним, презирая за трусость и прикрывающее ее хвастовство. А выходит, и сам Цыка такой? Да нет, это ж разные вещи! Бояться даже по мелочи рискнуть — и тсарского приказа ослушаться!
Промаявшись еще с десяток щепок, батрак почуял, что его беспокойство дошло до Живота — прихватило. Проклиная про себя Сашия, он натянул башмаки и нарочно пошел не к ближним кустам, а в дальние, на другой стороне островка, чтобы проветрить голову. Там и воняло поменьше.
Караулов на этом берегу действительно не было, хотя батраку показалось, что тсецкие костры горят ярче обычного. Будто маяки. Поворачиваться к ним голым задом Цыка отчего-то постыдился, зашел поглубже в кусты — и башмак неожиданно увяз в рыхлой земле. Кротовина, что ли? Батрак раздвинул ветки, давая дорогу лунному свету. Да нет, тут, похоже, лопатой поработали. Клад?! Цыка там-сям ковырнул носком — неглубоко зарыли, что-то твердое прощупывается. Вот уже и забелело на дне ямки…
Батрак присел на корточки и копнул поглубже.

* * *

Без факела стало совсем худо. Пришлось брести почти на ощупь, даже плесень не везде росла. Плевуны, правда, больше не встречались: то ли уже улетели на охоту, то ли в этой части подземелья их не водилось. Зато развилок тут было столько, что Рыска почувствовала себя запутавшейся в мочалке блохой. Проще, кажется, взять кирку и продолбить колодец вверх.
Девушка наконец нашла одну из Райлезовых стрелок, свеженькую, беленькую, но Альк отрицательно качнул головой:
— Туда нам точно нельзя.
— Почему? Ловушку-то мы уже миновали!
— Сомневаюсь, что она здесь одна. Давай в соседний ход. Рыске захотелось заскулить от обиды, словно перед ее носом захлопнули найденную с таким трудом дверь. Ноги подкосились — опять это бесконечное блуждание впотьмах?!
— Альк, — виновато прошептала девушка, чувствуя себя настоящей — как там на воровском языке? — тележкой, причем груженной камнями и с квадратными колесами. — Я очень-очень устала… И так пить хочу…
Саврянин, не рассердившись, сразу остановился.
— Я тоже. Давай передохнем. — Альк вытянул руку, нашаривая стену, и присел возле нее. Отцепил от пояса баклажку. — Только все не выпивай, неизвестно, сколько мы тут еще пробродим.
Рыска радостно вцепилась в воду и тут же выхлебала половину. Потом спохватилась, набрала полный рот, чтоб растянуть наслаждение и отмочить горло, и вернула баклажку. Альк сделал всего один глоток и повесил ее на место, попутно наткнувшись на оттопыренный карман.
— Есть хочешь?
Девушка с мычанием кивнула, поперхнувшись водой и чуть ее не выкашляв.
— На. — Саврянин вытащил краюху. Она изрядно помялась, но сейчас Рыска обрадовалась бы и горсти крошек.
— А ты?
Альк хотел отказаться, но при запахе хлеба желудок решил, что самое страшное уже позади, и требовательно заурчал. Девушка, не дожидаясь иного ответа, разломила краюху пополам.
От еды (хотя сколько ее там, Рыска бы сейчас и целую ковригу умяла!) на душе стало повеселее, а вот тело, наоборот, окончательно сдалось. За три дня погони ни Альк, ни Рыска толком не спали и даже не отдыхали, и чем дольше они сидели, слишком обессиленные, чтобы даже говорить, тем меньше хотелось вставать. Девушка как-то незаметно привалилась к саврянину боком, потом и голову ему на плечо опустила. Почувствовав, что подруга начинает обмякать, Альк тоже сдался, придержал ее рукой и лег. Рыска тут же свернулась клубочком, судорожно вжимаясь спиной в живот саврянина.
— Холодно-то как… — пробормотала она, не открывая глаз.
Вспомнилось, что разбойник говорил о дружке, закоченевшем и умершем после ночи на этих камнях, но как-то вяло, неубедительно. Она же с Альком. Он не даст ей пропасть.
Саврянин, не ответив, крепче прижал ее к себе. Он тоже дрожал, но усталость оказалась сильнее холода и разума.
После непонятно скольких щепок муторного, ознобного полузабытья неожиданно стало чуть-чуть теплее. И еще чуть-чуть. Холод постепенно сменился прохладой, потом теплом и даже слабым жаром, будто под пуховым, хорошенько подоткнутым одеялом. Дрожь утихла, Рыска даже начала распрямляться, и хватка Алька ослабла. Все-таки замерзли, — подумала девушка, скатываясь в сон, словно по ледяной горке: ни за что уже не зацепиться, как ни старайся. — Говорят же, что перед…
Но ей было уже все равно.

* * *

Казалось бы — сколько там той Рыбки! Паром всего лучину идет. Правда, по прямой, идвижет его колесо с впряженным волом, а то и двумя.
Вскоре молец понял, почему савряне так почитают святого Трачнила. Стоило остановиться перевести дух, как река сносила бревно вниз и оттягивала к середине. Потом стемнело и вообще стало непонятно, где чей берег, — пока пророк, молитвенно сложив руки и закрыв глаза, взывал к отвлекшейся, видимо, Хольте, бревно успело крутануться на месте. А то и не раз.
Туго приходилось не только посланнику Богини — мимо, никем не управляемый, проплыл плот, на котором, связанные спиной к спине собственными отрезанными косами, сидели трое саврян. Пророк попытался обратиться к ним с проповедью о покаянии (ведь хороших людей Хольга так не накажет!), но получил на редкость богохульный ответ и оставил грешников Сашию. Времени осталось мало, надо успеть спасти тех, кто сам этого хочет.
Когда на реку окончательно легла тьма, а на веру мольца тень сомнения, впереди внезапно забрезжил огонь костра и надежды. Пророк с новыми силами ухватился за верный посох, и спустя пару лучин онемевшие ноги наконец уткнулись в дно. Оно оказалось пологим, до сухой земли оставалось шагов тридцать. Молец попытался встать и кувыркнулся с бревна, тут же уплывшего в сторону.
— Кто здесь?! — На шум из темноты вынырнул караульный с факелом. Вначале потрясенно попятился, увидев лохматое чудище, выбирающееся из воды, потом узнал ползущего на четвереньках пророка и разочарованно сплюнул:
— Опять ты!
— Хольга привела меня на эту землю, — важно ответствовал молец, опираясь на посох и наконец поднимаясь. — Значит, я ей здесь зачем-то понадобился!
— А нам ты на бычий корень не нужен! Проваливай отсюда, нечего людей своим бредом смущать!
Услышав разговор, к берегу подошли еще двое тсецов.
— С кем это ты тут? О, знакомая борода! — Пожилой вояка был настроен более добродушно: его мать всегда подкармливала нищих и убогих, дабы Хольга не ниспослала нам такой же судьбы. Сам тсец в это не верил, но привык относиться к вечно толкущимся у крыльца блаженным со снисходительным сочувствием. — Ну, какие там вести от Богини? Скоро она, Лучезарная, нас осияет?
— Близок, близок час расплаты! — охотно поддакнул пророк. — Покайтесь до перекрестка, убийцы, ибо за ним поворотов уже не будет!
Караульный отчего-то вздрогнул и еще раздраженнее предложил:
— Надо знаменному сказать.
— Будить его из-за какого-то блаженного?
— Ага, блаженный — столько народу переполошил! Говорят, у него уже и в Саврии ученики есть, дурость-то куда заразнее ума!
— На переправу его вытолкать — и вся недолга, — предложил третий тсец, сонный и скучающий. — Пусть себе топает в Йожыг.
— Куда ж он пойдет-то среди ночи? — возразил пожилой. — Вон закоченел весь, трясется. Окочурится еще по дороге. Пусть хоть обсохнет у огонька.
Третьему тсецу, по большому счету, было все равно, и пророк враскорячку, будто между ногами у него до сих пор зажато бревно, заковылял к костру, что-то бубня под нос.
Караульный зло поглядел ему вслед и, опустив факел, внимательно всмотрелся и вслушался в темную реку.

* * *

До родного города косари добрались ох как не скоро. Связали их на совесть, а плот выдали совсем махонький, опасно раскачивающийся от каждого движения. Пришлось ждать, пока река сама не вынесет его на мелководье, а потом еще долго распутываться и брести прибрежным дремучим лесом, добавляя к синякам многочисленные царапины.
Зато уж когда добрались…
Ринтарскую переправу со сторожевой башни, конечно, сразу заметили. Как и то, что над ее постройкой трудится не только согнанное из весок мужичье, но и тсецы — в немалом количестве. Да еще Йожыг рядом, который, чуть что, столько же выставить может.
Наместник саврянского прибрежья был человеком разумным и осторожным. Он прекрасно понимал, к чему приведет самовольное решение проблемы, а посему спешно отправил гонца в столицу — что делать?! Остров и башня на нем — Саший с ними, перетерпим, если надо! Но пусть ринтарский тсарь объяснит — что он этим имеет в виду? Нарочно, что ли, нарывается? Так шиш ему: если первым ни с того ни с сего вызов бросит, свои же не поймут. Предыдущие годы тихими были, урожайными, и по тсарскому капризу расставаться с мирной, сытой жизнью ринтарцы не пожелают. Скорей самого старика скинут.
Но гонца ждали в лучшем случае к утру, а косари уже приплыли. И отправились прямиком на площадь, бить в вечевой колокол.
Не то чтобы косы имели для саврян священное или великое значение — стриглись и по болезни, и ради торговли (степняки почему-то не желали иметь дел с длинноволосыми купцами), и особо романтичные парни могли своей избраннице перевязанный косой букет подарить. Но лучше бы обозленные ринтарцы косарей голышом пустили: штаны-то снова надеть можно, а косы еще пять лет расти будут, напоминая о сегодняшнем позоре. Да и не поскачешь с голой задницей перед толпой, воодушевляя ее на месть, застыдишься. А тут — вот оно, наглядное доказательство ринтарской гнусности!
Особенно паршиво приходилось остриженному пареньку. Сынок столичного вельможи, по старинному обычаю отосланный на лето в веску (Чтоб холопы не смеялись, что их господин только покрикивать и умеет, а сам даже косу от серпа не отличит!), он изо всех сил держался, чтоб не плакать, но лицо все равно было красное, а глаза опухшие. Такое унижение! И от кого — от ринтарского быдла!
Десятка сбивчивых слов, а пуще того — жалкого вида жертв вполне хватило, чтобы толпа поняла, что произошло. И взъярилась так, что ни наместник, ни стража уже ничего не смогли поделать.

* * *

Рыска проснулась от крика. Открыла глаза — и тут же зажмурилась: после плесени факел казался закатившимся в пещеру солнцем.
Стоило девушке шевельнуться, как теплое меховое одеяло начало сползать с нее, распадаясь на клочья и разбегаясь в стороны. Рыска спросонья попыталась его удержать, но оно упругими струйками просочилось сквозь пальцы, а когда девушка сообразила, что это, бояться было поздно — крысы рассеялись по темным углам.
— Ну вы даете, — только и смог выговорить Жар, стиснутый подругой в объятиях. — Я чуть не поседел — думал, они вас сожрали, одни головы из кучи торчали!
Рыска поежилась — от холода, а не отвращения. Спать в клубе крыс оказалось на удивление уютно: сотни живых, теплых, доверчиво льнущих телец, убаюкивающий гул маленьких быстрых сердечек. Сейчас девушка чувствовала себя как-то даже одиноко.
— Как ты нас нашел?
— Да уж пришлось потрудиться! — мигом надулся от гордости Жар, и Рыска поняла, что посеребрить ему голову не так-то просто. К поискам подруги вор подготовился куда обстоятельнее Алька: через плечо у него висела верная сумка, под мышкой зажат пучок смолистых палок. — Сначала ближнюю часть подземелья облазил, потом глубже стал забирать. — Жар хотел добавить трупы нашел, но рассудил, что девушку вряд ли обрадует напоминание о ее злоключениях.
— Что, много времени прошло?
— За полночь давно, через три-четыре лучины уже светать начнет! Я там места не нахожу, а они тут дрыхнут! — снова распалился парень. Все живы, все целы, какое счастье! Теперь можно и ругаться. — Трудно было до выхода дойти, что ли?
— Мы заблудились, — виновато призналась Рыска. — Сели передохнуть и как-то нечаянно уснули. А ты сможешь обратную дорогу найти?
— Запросто! — залихватски пообещал вор. — Я, где раз прошел, уже нипочем не заплутаю. Что с Альком-то? Он в порядке?
Девушка обернулась. Белокосый лежал в странной скрюченной позе, почти уткнувшись носом в колени, и Рыска не сразу сообразила, что так спят крысы — не хватает только хвоста, чтоб положить подбородок.
— Альк, — негромко окликнула девушка, присев на корточки рядом с саврянином, — просыпайся!
— Зачем? — вяло отозвался тот, не открывая глаз.
— Жар пришел, он нас выведет!
— Я устал. — Голос звучал на удивление ровно; видно, Альк проснулся одновременно с Рыской.
— Ничего, я тоже еле глаза разлепила, а потом встала — и вроде хорошо, отдохнула немножко!
Саврянин промолчал, и Рыска поняла, что он имеет в виду совсем другую усталость.
— Альк! — уже с испугом потрясла она его за плечо. — Ну чего ты?
— Уходите.
— А ты?!
— Это лучший выход.
— Лучший выход вон там, третий поворот налево, потом второй направо и до тупика, а потом в расщелину сбоку, — показал рукой вор.
— Он там стоит?
— Кто? Да, — одновременно спросила Рыска и ответил Жар.
— Вот и отлично. — Альк свернулся еще плотнее. — И мечи мои заберите.
Вор поводил факелом, тревожа, но не пугая клубочки теней с точками-отсветами глаз, выжидательно устремленных на своего тсаря.
Рыске стало жутко. Она обхватила Алька и попыталась приподнять. Саврянин не сопротивлялся, однако и не шевельнулся навстречу, а силенок у девушки было маловато.
— Ну пожалуйста, вставай! Я не хочу хоронить тебя в овраге! — вырвалось у Рыски.
— Чего? — Как бы плохо ни было Альку, любопытство оказалось сильнее. — Почему именно в овраге?
— Ну… поговорка такая есть, — сбивчиво пояснила Рыска.
— Что-то я не слышал, — удивился Жар. — Какая? Девушка отмахнулась. Объяснять было глупо и некогда.
— Давай я его ногой попинаю, — предложил вор и, не дожидаясь разрешения, потыкал Алька башмаком в спину.
— Что ты делаешь! — возмутилась Рыска, отпихивая приятеля. — Человек умирает, а ты издеваешься!
— Тем более. Ему уже все равно, а я удовольствие получу. — Вор сделал обманное движение, высунул из-за подруги ногу и пнул Алька еще раз, посильнее. — Должок, — злорадно пояснил он. — Сейчас еще и процентов отсыплю…
Саврянин, не выдержав такой щедрости, брыкнулся в ответ и смачно объяснил, какое удовольствие он сейчас доставит дорогому другу, чем и в какое место. После чего все-таки сел, отбросил за спину выбившиеся из кос пряди и протер глаза.
— Ты как? Видишь нас? — с беспокойством спросила девушка.
— Вижу… — Альк осмысленно перевел взгляд с Рыски на Жара и с отвращением добавил: — К сожалению.
— Все, хорош девчонку пугать! Подымайся давай! — Вор обошел саврянина, собираясь ухватить под мышки и поставить на ноги, но тот отмахнулся уже локтем, метко попав Жару в коленную чашечку. — Ой-ё-о-о… Слышь, Рысь, а он тебе правда так нужен?
— А тебе — нет?!
— Ну если хорошенько привязать к дереву и взять пучок розог…
— Выбирай попрочнее, как для себя. Потому что тебе они по итогу и достанутся. — Альк встал. Отдохнувшим он себя не чувствовал: голова кружилась, во рту пересохло, сердце колотилось как бешеное, вынуждая дышать в два раза чаще. Будто десять вешек без передышки пробежал — и еще столько же сможет, не чувствуя усталости, пока не рухнет замертво. Но друзьям удалось-таки его растормошить, и саврянин сообразил, что оставаться здесь действительно глупо. Подземелье большое, выходов у него много, выскользнуть отсюда мимо путника для крысы не составит труда.
Самого Крысолова Альк не жалел, но рядом был город.
Рыска, не догадываясь о мыслях саврянина, радостно ухватила его за руку. Жар, похоже, что-то почуял, но отложил разборки на потом. Запалив новый факел, вор уверенно двинулся по подземелью. Казалось, он даже все неровности пола умудрился запомнить и не глядя переступал через трещины и камни. Иногда, просто чтобы удостовериться, Жар подносил факел к стене и всякий раз находил пятна копоти — смыть ее гораздо труднее, чем мел, да и заметить непросто. Пятна отличались по размеру, форме и числу, и, хотя уловить систему Рыска не смогла, она явно была — вор шел как по нитке.
Дорога тем не менее оказалась долгой, трудной, и все молчали, сберегая силы. Одним длинным узким походом пришлось идти поодиночке, расцепив руки, и, когда Альк внезапно, уже на выходе, свернул в другую сторону, Рыска заметила это только чудом.
— Альк, ты куда?!
Пойманный за локоть саврянин вздрогнул всем телом и остановился.
— Не знаю. — Голос у него был какой-то отстраненный, словно во сне отвечает, а поутру и не вспомнит.
— Задумался?
— Нет…
Как можно задуматься и пойти не туда, следуя за кем-то, Рыска тоже не понимала. Скорее наоборот — нужный поворот проскочишь, по рассеянности увязавшись за случайным прохожим.
Жар вернулся, поднес факел ближе.
— Ничего себе! — охнул он. — Ты бы хоть глаза открыл, что ли!
— Я все вижу, — тем же неживым голосом возразил саврянин. Веки у него оставались плотно сомкнуты.
— А зачем тогда свернул?!
— Там тоже есть выход.
— Откуда ты знаешь?
— И там, — показал Альк.
Рыска с отчаянием уставилась на Жара. Вор, тоже струхнув, потряс белокосого за плечо:
— Открывай глаза, живо! Хорош чушь нести!
— Я оттуда пришел, — уверенно, даже с легкой обидой возразил саврянин, но все-таки подчинился.
— Ну где твой выход?!
Альк недоуменно уставился на голую стену. Потом перевел глаза вниз — на небольшую, с ладонь шириной, трещину. В ней что-то мелькнуло, но, пока Жар нагибался, исчезло.
Вор замер в неудобной и глупой позе: факел ярко осветил не только трещину, но и пол на три шага вокруг.
Крысы шли следом. Ненавязчиво так, не угрожающе. Просто шли. А сейчас вежливо остановились, ожидая, когда люди наговорятся и двинутся дальше.
Жар медленно выпрямился. Крыс поглотил сумрак, но слух продолжал ловить негромкое шебуршание и попискивание, прежде заглушаемое шагами.
— Ты можешь их прогнать?! — шепотом взмолилась девушка.
Альк покачал головой. Кажется, он даже не попробовал. Веки снова поползли вниз — но не от усталости, а за ненадобностью. Зачем судорожно вглядываться в темноту слабыми человеческими глазами, если можно с легкостью прозревать ее тысячами крысиных?
— Надо скорей выводить его отсюда. — Вор ухватил саврянина за вторую руку. — Авось на свежем воздухе ему полегчает.
Рыска почувствовала, что сама вот-вот свихнется, но двух безумцев на Жара было как-то многовато. Оставалось только закусить губу и, спотыкаясь от спешки, на пару с другом тащить Алька дальше, надеясь, что выход покажется раньше.
Раньше чего, они старались не думать.

ГЛАВА 32

Крысы — превосходные пловцы, однако широкая река может оказаться им не по зубам.
Там же

Лодку отпихивали вместе — Цыка догнал Миха в последнюю щепку, вывалившись на него из камыша, как перепуганная утка. Чуть в лоб не огреб от неожиданности.
— Саврянин… Тот, что будто бы сено поджег и на лодке удрал… Не удрал он, — прерывисто выдохнул запыхавшийся батрак.
— А я-то голову ломал: на кой им, четверым, две лодки, — только и сказал чернобородый. — Придержи-ка борт, я заскочу…
Под немаленьким весом Миха лодка так осела, что уже не шаталась.
— Куда поплывем? — шепотом спросил Цыка, примеряясь к веслам — те были непривычно короткие, с широкими лопастями. На ринтарском берегу напротив Пупа цепочкой горели костры: часть тсецов охраняла обоз, переправу которого на остров отложили до утра. С саврянским тоже творилось что-то неладное: пограничный город (название которого Цыке не удавалось ни запомнить, ни даже выговорить), вместо того чтобы отходить ко сну, светился все ярче и ярче. Что-то там явно происходило, вот уже и за его пределы огни расползаться стали.
— Вниз по течению точно не стоит, — решил Мих. — Справа Йожыг, слева этот крысий помет, а мы между ними как орех в Щипцах будем. Давай вверх и к белокосым.
— А может, к нашим? — робко предложил Цыка.
— Не трусь. Я местечко надежное знаю, где можно пару деньков отсидеться, пока заваруха не утихнет. А наши небось сейчас вдоль всего берега пики выставили, изготовились.
— К чему?
— Да вон к этому. — Чернобородый придержал весло ногой и ткнул пальцем в огни на саврянском берегу, уже вытянувшиеся в ленту. Часть огненной крошки высыпалась в воду и тоже двигалась к острову.
— Надо наших предупредить! — Цыка вскочил, лодка зашаталась. Мих, ругнувшись, ухватился за края:
— Сядь, дурак! Они и так знают.
— Откуда? Когда я уходил, все спали!
— И тсецы?
В Йожыге тоже потихоньку начиналось какое-то копошение. Алые светляки слетались и к реке, и почему-то в противоположную сторону, куда более беспорядочно. Как будто жители с вечера сидели на узлах с добром и по сигналу бросились наутек.
Батрак медленно опустился обратно на лавку.
— Разбудят, не бойся, — ободрил его Мих. — А больше мы для них все равно ничего сделать не можем. Мужичье не поверит, а тсецы не послушают.
— Да ты глянь, на нас весь город поднялся! Перебьют же всех!
— Всех не всех, а половину как пить дать положат, — серьезно прикинул чернобородый. — Смотри, молодцы какие: некоторые наискось пошли, переправу захватить хотят. А это уже — нарушение границы, нападение на мирных честных ринтарских жителей… Небось и оружие многие прихватили. Умно.
— Да ты ими никак восхищаешься? — изумился Цыка. — Во наемничек, увидел врага — и сразу деру!
— Ими? Не-е-ет, нами! Но если я сегодня с кем-то и схлестнусь, — проворчал Мих, делая глубокий разгонный гребок, — то за что-то более стоящее, чем роль живца на тсарском крючке.

* * *

Путник все понял с первого взгляда на лицо бывшего ученика.
— Ты его убил, — с огромным разочарованием заключил он.
— Можно подумать, ты поступил бы с ним по-другому, — огрызнулся саврянин. Под чистым небом, при виде Крысолова он действительно слегка ожил, хотя до прежнего, аж звенящего обоюдоострого клинка, который способны вытерпеть только друзья-ножны, ему было далеко. Казалось, вместе с Райлезом Альк убил и часть себя.
Крысы прямо за ними не пошли. Но Жар видел, как они потихоньку выбираются из скрытых травой расселин и из соседних входов, снова окружая людей.
— Я давал тебе шанс вытребовать у него свою свободу! Альк неожиданно рассмеялся. Чистосердечно и оттого еще более страшно.
— Один к тысяче? Вы ведь нарочно подбираете пары из сильнее всего ненавидящих друг друга учеников. Чтобы не допустить подобного.
— Иногда мы ошибаемся.
— Как ошиблись с тобой?
Путник вздрогнул, и Жар с Рыской поняли, что Альк попал в точку.
— На самом деле ты пытаешься исправить не эту ошибку Ты хочешь исправить ту, — безжалостно продолжал саврянин. — Кем был для тебя он — или она? Кого ты не сумел отпустит, человеком, но и не смог использовать свечой? А потом обнаружил, что просто выпустить мало? Ты сам отправился за ним — или получил свое прозвище в насмешку?
Рыска вздрогнула — что-то легонько, щекочуще коснулось щиколотки. Крыса вытянула мордочку, выглядывая из-за ноги девушки, как из-за дерева. Стрельнула глазом на Рыску: я тут постою, ты ведь не против?
Крысолов не ответил ни на один вопрос, но это в общем то и не требовалось.
— Прости, Альк, — только и сказал он, вытаскивая меч. — Я действительно желал тебе лучшей судьбы.
— Верю, — криво усмехнулся Альк. — И именно поэтому — не прощаю.
Как только один из людей шевельнулся, трава ожила — прятавшиеся в ней крысы бросились врассыпную, освобождая полянку. Удрала и та, что уже пригрелась возле Рыскиной ноги.
Саврянин тоже поднял клинки — неловко, словно для вида, чтобы путнику было проще.
Вид, однако, оказался настолько впечатляющ, что Крысолов закатил глаза и рухнул ничком.
— Скажи, лучше получилось? — с гордостью обратился Жар к Альку. — Я на этот раз камень тряпкой обмотал. И без крови, и удар сочнее. Да и вообще как-то во вкус вхожу…
— Ты что натворил?! — Саврянин чуть правый клинок не выронил, еле перехватить успел. Рыска тоже вытаращилась на друга в немом изумлении.
— Я ж ради его блага! — В искренности Жара можно было не сомневаться — иначе путник почуял бы исходящую от вора угрозу. — Забавный старикан, жаль, если б ты его убил.
— А кто теперь меня убивать будет?! — вырвалось у саврянина.
— Могу я, — охотно вызвался Жар. — Только, того, я не шибко разбираюсь, куда тыкать. Давай я просто меч подержу, а ты наскочишь?
Белокосый, зарычав, пошел на приятеля, на ходу поднимая клинки, как дикий кабан щетину на хребте. Вору жизнь была еще дорога, и он кинулся наутек, в кусты. Рыска — за ним, собираясь встрять между мужчинами. Но развернуться лицом к Альку и остановить его не успела, нос к носу столкнувшись с беглыми батраками.
Увидев растрепанную, в рваной и мятой-перемятой рубашке девушку, за которой гнался саврянин далеко не самого дружелюбного вида, батраки вначале опешили, а потом с угрожающими возгласами вскинули оружие.
Рыска, в темноте не узнав заросшего бородой Цыку с веслом, а у Миха вообще заметив только меч, взвизгнула и спряталась за Алька. Тот тоже мигом ощетинился клинками и пригнулся, готовый отразить атаку.
К счастью, по поведению девчушки Мих понял, что белокосый ей не враг, и меч опустил. А тут и Жар пришел на помощь, выскочив со стороны и радостно заорав:
— Эй, да это ж наши хуторские! Мих, Цыка!
— А-а-а! — Теперь назад шарахнулся Цыка. — Беспокойник!
Вор, спохватившись — ах да, его ж такка в овраге сожрала! — тоже отпрянул и прикрылся Альком.
— Это… брат Жара! — неуклюже соврала Рыска. — Просто похож очень.
— Ага, — мрачно поддакнул саврянин, выпрямляясь. — И он ему про вас много рассказывал.
— Так и знал, что этот жук сумеет выкрутиться! Ишь вырос-то как! — Мих, тихо рассмеявшись в усы, протянул брату руку.
Жар смущенно ее пожал. Рядом с чернобородым он по-прежнему чувствовал себя мальчишкой, и его ладонь точно так же тонула в лапище бывшего наемника.
— А это Альк, — представила саврянина Рыска. — Он наш… друг.
Батраки вежливо покивали, предпочитая все-таки держаться на расстоянии от белокосого. Друзья друзей далеко не всегда и твои друзья.
— А вон тот, видать, нет? — Мих с ухмылкой ткнул пальцем в распростертое тело.
Девушка, спохватившись, присела на корточки рядом с путником, заглянула ему под веко и робко предложила:
— Может, водичкой на него побрызгать?
— Ага, щас! — возмутился Жар, не желая так быстро портить свою прекрасную работу. — Чтоб он встал и всем нам тут навалял?!
— А есть за что? — понимающе уточнил Мих.
— Да уж он не сам тут поспать прилег!
Рыска, смирившись с необходимостью выбора между Альком и Крысоловом, заботливо подоткнула проигравшему полы плаща, чтоб не простудился.
Батраки переглянулись, по-прежнему мало что понимая.
— Вы из города идете? — настороженно спросил Цыка. Неужто Рыска ради этого белокосого к саврянам переметнулась и теперь на бой с ринтарцами его провожает? Одного вон уже завалили!
— Нет, из пещер, — успокоил их Жар. — На нас там… разбойники напали.
Мих разочарованно прищелкнул языком:
— Эх, а мы там отсидеться собирались… Что за разбойники-то? Много их?
— Уже нет, — уклончиво ответил вор. — Только соваться в подземелье все равно не стоит. Там крысы.
— С каких это пор ты крыс боишься? — удивился Цыка. — Вроде раньше только Рыска их шугалась…
— Это смотря скольких, — мрачно сказал Жар, оглядываясь на пещеры. Внутри как раз что-то зашебуршало, запищало на несколько голосов. Батраки предпочли поверить ему на слово и не подсчитывать. — А что случилось-то? Что вы здесь делаете?
— С Пупа приплыли. — Чернобородый уступил место более болтливому Цыке, лишь изредка вставляя пару слов.
— Что же теперь будет?! — охнула Рыска.
— Что, что… — проворчал Мих, отчего-то чувствуя себя виноватым, хоть и не понимая в чем. Помешать стычке он все равно не мог, а оставаться на острове означало раздуть ее еще больше: когда белокосые придут стучать обидчикам по головам, волей-неволей придется отмахиваться. — Сцепятся сейчас. И пойдет снежок с горки.
— Эх, выходит, зря мы письмо возили… — приуныл Жар. — Из-за какого-то паршивого острова все посольские труды насмарку!
— Как только один дурак вилы выставит, а другой на них наскочит, конец миру, — подтвердил бывший наемник. — Наши за ваших мстить начнут, ваши за наших, и тогда их уже даже тсарь не остановит.
— А он этого делать и не собирается, — глухо сказал Альк.

* * *

Когда Шарес отложил последний свиток, протер слипающиеся глаза и перебрался из кресла в кровать, большая часть звезд уже выгорела, серебристым пеплом припорошив горизонт на востоке. Бумаги, хоть и важные, особо срочными не были — с теми тсаревич покончил еще до обеда. Но работа — лучшее лекарство от тяжких мыслей.
Однако сегодня Шарес, похоже, перестарался. Устал так, что даже заснуть не получалось, хотя служанка добросовестно взбила перину, а ночь выдалась приятно прохладной.
Свечу забыл задуть, — вспомнил тсаревич, но вставать было лень. Скоро сама потухнет, там меньше четверти осталось.
Под закрытыми веками раскручивалась воронка из всех оттенков серого, будто Шарес куда-то проваливался и все никакне мог упасть до дна. Ощущение было скорее приятным, хоте лось растянуть его подольше и в конце концов незаметно забыться — но тщетно.
Раньше тсаревича больше беспокоило, что письмо может попасть в чужие руки.
Теперь — что оно не попало в нужные.
Это он знает, что гонец убит. А Исенара, наверное, подумала что Шарес просто не стал отвечать! Решил, что продолжат связь с дочерью врага слишком рискованно. Испугался отцовского гнева.
А разве не так?
Тсаревич заскрипел зубами и уткнулся лицом в подушку.
За три года многое может измениться. Да что там — все!
Оскорбленная Исенара вычеркнет его из сердца, а то и выйдет замуж за другого. Вопреки ринтарским сплетням у тсаревны нет недостатка в поклонниках, готовых повести ее под венец хоть сегодня, лишь бы согласилась.
А ведь саврянская тсарица не против их брака. Она всегда принимала Шареса очень приветливо, хотя, разумеется, политики в ее улыбке было больше, чем истинной симпатии. Тсаревич даже подозревал, что она нарочно свела его со своей дочерью. Саврия, хоть и находится на подъеме, с военной позиции проигрывает всем соседям. Кровный, а не бумажный союз с Ринтаром ей сейчас жизненно важен.
Если он сорвется, то Нарида начнет закидывать удочку в степи. А тсаревна, оскорбленная предательством любимого, подчинится материнской воле.
Шарес представил свою любимую Исечку в объятиях потного низколобого степняка и так стиснул кулаки, что сухожилия затрещали.
Почему все должно зависеть от склочного старика?! Последние дни он даже из покоев не выходил, все дела пришлось вести сыну — и получалось не хуже, а то и лучше, чем под вечным угнетающим контролем. Шарес боялся ответственности и утраты вольной жизни? Так какого Сашия он все равно ночи напролет просиживает за бумагами — только в роли затравленной крысы, а не правителя?!
В ночной тишине глухой стук — не то что-то упало, не то кто-то оступился — прозвучал особенно громко.
Тсаревич, подавив первый порыв подскочить с криком «кто здесь?!», замер, весь обратившись в слух. Дверь заперта, это он точно знал. Проверять ее перед сном по три-четыре раза давно вошло у Шареса в привычку. Но среди подручных Кастия есть и такие умельцы, что сквозь доски пройдут, в щели просочатся. Ходили слухи, что он набирает их из бывшего ворья, а то и тараканов — при взгляде на некоторые рожи в это безоговорочно верилось.
В комнате что-то шуршало. Тихо, но явственно, со странным подшлепыванием.
Шарес медленно-медленно, стараясь, чтобы одеяло не шелохнулось, нащупал рукоять лежащего под боком меча. А затем резко сел, нацелив его в сторону звука.
Аппетита у тсаревича сегодня не было, и ужин, поданный ему в покои, остался почти нетронутым. И вот теперь огромная гусиная нога лежала на полу — в окружении рассыпавшейся чечевицы, — а возле нее крутилась раздосадованная крыса: то с одной стороны пытается тащить, то с другой — ничего не выходит, тяжело, неудобно!
Застигнутый на месте преступления воришка с сожалением разжал зубы и метнулся под шкаф.
Да сколько можно! — снова накатила на тсаревича глухая злость. — До чего дошло — в собственных покоях нельзя спокойно поспать, наемные убийцы мерещатся!
Шарес опустил меч и собирался откинуться обратно на подушки, но тут из-под шкафа выбежали уже две крысы, подскочили к гусиной ноге, слаженно в нее вцепились и — топ-топ-топ! — уволокли в мгновение ока, тсаревич даже рта раскрыть не успел.
Несмотря на раздражение и досаду, Шарес рассмеялся. Надо же, такие мелкие твари, а сумели договориться!
Почему же люди не могут?!
Тсаревич решительно спустил ноги с кровати. И что с того, что сейчас ночь? Витор сам чванливо наставлял его, что для истинного тсаря времени суток не существует, он должен печься о благе страны постоянно. Уж страна точно одобрит выбор Шареса: купцы беспошлинно в Саврию ездить будут, не придется столько денег на укрепление границы по Рыбке тратить, а приданым за Исенарой вполне можно выторговать несколько рудников или кусок плодородной земли за рекой. Тсаревича-то они не интересовали, но вдруг это немного смягчит отца?
…У тсарских покоев Шареса встретила стража — два высоченных лба в доспехах, с парадными копьями и боевыми мечами.
Копья лязгнули, скрещиваясь.
— Никого пускать не велено, — гулким басом сообщил один тсец.
— У меня важное сообщение для отца. — Тсаревич нарочно выделил последнее слово, намекая, что он не кто-то.
— Никого пускать не велено.
Шарес уже собирался прибегнуть к крайнему средству, но тсаревичу все-таки не хотелось врываться в отцовские покои с боем. Вместо этого он всего лишь положил руку на рукоять меча — а стража сразу встрепенулась, обнажила клинки.
— Вы поднимаете оружие на своего тсаревича? — холодно уточнил Шарес, поправляя ножны и убирая руку.
— Но, ваше высочество… — Тсецы растерялись. Одно дело — броситься на второе по важности лицо тсарства по прямому приказу первого, и совсем другое — по расплывчатому не пускать. Эдак самих потом перевешают.
Шарес воспользовался их замешательством, толкнул дверь и вошел.
И сразу понял, что никого он тут не разбудил.
В комнате горело не меньше десятка свечей. Вокруг застеленного картой стола сидели семеро — сам тсарь, Кастий и пятеро его хорьков. Один как раз что-то докладывал, с появлением тсаревича осекшись на полуслове.
— Пошел вон, — неприязненно проскрипел тсарь, не отрывая взгляда от карты. — Я занят.
Обычно Шарес старался не связываться с отцом, когда тот пребывал в подобном настроении. Но дурацкие препирательства со стражей окончательно вывели его из себя. Чтобы его, без лучины тсаря, выгоняли с какого-то тайного совещания, как сопливого мальчишку!
— Чем?
— Не твое дело.
— С каких это пор дела тсарствия стали не моими? — дерзко поинтересовался Шарес, подходя к столу.
Удивленный тсарь наконец соизволил поднять голову. Кастий тоже смотрел на тсаревича, взгляд у главы хорьков был странный — не то настороженный, не то… одобряющий, и это придало Шаресу сил. С Кастием он не слишком ладил, но признавал ум и заслуги этого человека. Такого лучше держать в друзьях, чем в тюрьме или, пуще того, во врагах.
— С тех пор, как ты его предал, — отрезал тсарь. — Убирайся. Шарес, будто не расслышав последнего слова, оперся о стол напротив Витора и медленно, убедительно произнес, глядя ему в глаза:
— Я люблю Ринтар не меньше тебя, отец. И никогда не сделаю ничего, что могло бы ему навредить. Тебя интересует, что было в том письме? Хорошо, я тебе расскажу.
— Это уже не имеет значения, — огорошил его Витор. — Поговорим завтра утром. Можешь пока хорошенько обдумать свое признание, чтобы оно звучало как можно покаяннее…
— Мне не в чем каяться. Я и так непростительно долго увиливал от этого разговора. — Тсаревич на миг прикрыл глаза, а затем на одном дыхании отчеканил: — Письмо было для Исенары. Я люблю ее. И хочу на ней жениться.
По невозмутимому лицу Кастия можно было заподозрить, что такая догадка у него мелькала. Но с тсарем он ею не поделился.
Витор пошатнулся, будто в него плюнули.
— На дочери врага?! Этой тощей белокосой подстилке?
— У нас мир с Саврией, — напомнил Шарес, стараясь держать себя в руках: за такие слова о любимой женщине он готов был смазать по зубам даже отцу. — По-моему, это весьма достойная…
Тсарь перебил его смехом, мелким и зловещим.
— Тебе так нужна эта девка? Жениться для этого вовсе не обязательно.
— Что?! — опешил тсаревич.
Витор хлопнул ладонью по карте и снисходительно-презрительно (надо же, как просто открывался ларчик его идиота-сына!) сообщил:
— Через несколько недель, от силы — месяц, когда наши войска возьмут Боброград, ее и так приволокут к тебе на веревке. Сможешь делать с ней, что хочешь.
— А как же мирный договор?!
— Сегодня савряне его нарушат. И вся страна в едином порыве поднимется на священный бой… — процитировал тсарь свою грядущую речь перед народом, составленную еще месяц назад.
— Из-за чего?!
— Из-за Хольгиного Пупа, — неожиданно сообщил Кастий, заслужив раздраженный и удивленный тсарский взгляд. — Его величество распорядился поставить там сторожевую башню.
Чтобы просчитать последствия подобного хода, у Шареса ушло не больше четверти щепки.
— Я тебе этого не позволю! — вырвалось у него. — Немедленно отзови своих людей!
— Ты? Мне?! Приказываешь?!! — Витор рассмеялся еще громче, закашлялся, налегая на стол — в груди гадко кольнуло. — Стража!
За дверью раздался шум, подозрительно громкий и долгий, и, когда она наконец распахнулась, в покои ворвались не двое, а четверо человек — причем не тех, что несли караул у двери. Шарес слишком хорошо знал своего отца и, прежде чем соваться в медвежье логово, заручился поддержкой верных людей, ждавших снаружи.
Тсарь потрясенно, но отнюдь не испуганно вскинул брови: ты глянь, этот выродок затеял переворот! Какая неслыханная глупость: дворцовая стража всецело предана (и трижды перепроверена Кастием!) Витору, и если раздавить эту горсточку храбрецов…
— Кастий! Но глава хорьков и сам не шелохнулся, и едва заметным движением руки остановил напрягшихся помощников.
— Простите, ваше величество, но я не считаю себя достойным вмешиваться в семейные дела тсарей, — мягко заметил он. — Разберитесь вначале между собой.
Измену сына Витор предвидел давно, даже как будто обрадовался, что его подозрения оправдались. Но измена ближайшего соратника? Человека, которого он знал уже несколько десятков лет и которому доверял почти так же, как себе?!
— Мерзавцы! Предатели! Да я вас! — Тсарь пошатнулся, схватился за грудь, из которой как будто чья-то невидимая рука разом вырвала сердце, и тяжело осел на пол.
— Лекаря, живо! — Кастий и Шарес кинулись к нему с разных сторон, собираясь приподнять и усадить в кресло, но Витор с яростью отмахнулся. На белом как мел лбу выступила холодная испарина, умирающий судорожно хватал ртом воздух.
— Я все равно… победил… — Даже жуткая боль не смогла смыть с тсарского лица торжества человека, достигшего цели всей своей жизни — пусть в самом ее конце. — Война уже… началась… тебе ее… не… остановить… крысены…
Тсаревич, не веря, глядел на обмякшее тело: остановившиеся выцветшие глаза, редкие волосы с перетяжкой от скатившейся при падении короны, отвисшая челюсть… И это ему, полоумному больному старику, он без боя уступал все важные решения, наивно полагая, что возраст и мудрость идут рука об руку?!
Родители всегда кажутся нам куда больше и могущественнее, чем они на самом деле есть. Но понимаешь это, только когда сам становишься отцом — или лишаешься его.
— Как вы могли, — потрясенно прошептал тсаревич, — такое допустить?!
— Как вы могли такое допустить, ваше величество? — вежливо поправил Кастий.
Щепку они смотрели друг другу в глаза, потом лицо парня изменилось, закаменело, будто с него уже чеканили монеты, и ринтарский тсарь сухо и отрывисто велел:
— Отправьте к Хольгиному Пупу письмо с отменой приказа. С кем хотите — гонец, гончая, сам Саший, лишь бы поскорее! И седлайте коров. Мы выезжаем немедленно!
— Да, ваше величество, — кротко подтвердил начальник тайной стражи, поклонился и вышел.
Мы — это надо с полсотни тсецов снарядить. Бывалых, но молодых и горячих — в седлах придется есть и спать, а из них, возможно, сразу кинуться в бой. Один приказ — в казарму, второй — в коровник, третий-четвертый-пятый слугам, чтобы готовили тело к похоронам, а дворец к трауру. В конце концов, он был хорошим тсарем. А человеком… Хольга ему судья.
Несмотря на крайнюю серьезность ситуации, Кастий улыбался в усы.
Стая наконец дождалась нового вожака — молодого, умного и решительного. Давно пора.

* * *

Когда первые саврянские лодки достигли острова, их там уже ждали: и тсецы, и вовремя разбуженные, хоть и мало чего со сна соображающие работники. Топоры и колья привычно, как на учебе, лежали в их мозолистых ладонях.
Лезть на этого ежа савряне побоялись, заработали веслами на месте, оглядываясь на отставших. Лодки постепенно скапливались у берега растущим вширь и в толщу полукругом. Блики факелов плясали на воде, густой смоляной дым стлался поверху. Стороны все громче и враждебней перекрикивались, подбадривая себя перед боем.
— А ну пошли вон с нашей земли!
— Накася выкуси, ворье!
— От ворья слышим, дай только до вас добраться!
— Так добрались же уже, чего ждете? Штаны меняете?
— Вам, трусам, даем время подальше отбежать!
— Ой-ой-ой, добренькие какие!
— Да уж мальцам косички не режем! Только круглорожим свиньям уши!
— Крысы!
— Сволочи!
— Воры!
— Щхарские девки!
Некоторые из ринтарцев бывали в славном городе Щхарске, но, хотя и остались довольны тамошними девками, сравнению не обрадовались. — Да у вас что ни город, то курятник!
— Так иди сюда, петушок, потопчи!
На лодках захохотали, заулюлюкали. Их собралось уже достаточно, чтобы савряне не чувствовали себя шавками, облаивающими медведя. Ринтарцы тоже не унывали: за ними был Йожыг, от которого уже спешила подмога.
Колай, стоявший в заднем ряду, точнее, даже в камышах за задним рядом, трясся как лист. Цыка с Михом куда-то пропали, а ему драться с саврянами ну никак не хотелось, даже несмотря на дразнилки. Он и военный-то налет на веску ничком пролежал на дороге, насмерть затоптанный саврянской коровой (хорошо, никто добренький не добил).
Знаменного тоже отчего-то не было видно, хотя ему полагалось бы стоять впереди. Но замещавшие его тсецы из особо приближенных держались твердо и уверенно: мол, если куда-то и отлучился, то наверняка за подмогой.
И тут на линию прибоя, в грязную пену с водорослями, влез обсохший, передохнувший молец, воздел посох, подожженный в костре — факел вышел длинный и видный всем, — и заблеял во всю свою козлиную глотку, чередуя ринтарские слова с саврянскими, так что худо-бедно, но понимали его все:
— Остановитесь, глупцы! Разве не видите — то Саший искушает вас во тьме ночной! Богиня моими устами предупреждает вас: не поддавайтесь ему! Только теми он способен править, кто сам впустил его в свое сердце нечестивыми желаниями и помыслами! Отриньте их, и спасены будете!
Обе стороны ошеломленно замолчали. О Хольгином пророке знали почти все — кто видел, кто только слышал, но сразу догадался. Савряне относились к ринтарскому проповеднику более скептически, но Богиня-то едина! Как и ее священная книга, уже сотни лет переписываемая без малейших изменений — приходилось изощряться в толковании.
Часть противников послушно сотворила Хольгин знак — правда, свободной рукой, во второй продолжая сжимать оружие. Колай и вовсе принялся истово молиться: Лучезарная, не попусти!
— Хольга вложила в вас души не для того, чтобы вы замарали их грехами! А чтобы сохранили в чистоте, несмотря на мирские искушения и власти! — упоенно продолжал молец — еще ни разу ему не доводилось вещать перед таким скоплением народа! Сам святой Трачнил позавидовал бы. — Знайте: чаша Ее терпения уже полна до краев и скоро опрокинется на ваши неразумные головы! Если…
Откуда пустили эту стрелу — с реки или с берега, — никто так и не понял.
Молец всхлипнул, выронил посох, тут же с шипением угасший в воде. Потянулся к торчащему из-под ключицы древку, но не достал: рука опала, ноги подкосились, и пророк, нелепо изогнувшись, будто из него выдернули стержень, упал.
Когда в гробовой тишине растаял последний плеск, савряне и ринтарцы одинаково яростно взревели. До чего же низко пали их враги — божининого человека убили! (Хольгин он или просто блаженный — без разницы, все равно Ею отмеченный!) Ничего святого в них не осталось!
А раз так — то всего остального не жалко.

* * *

На Рыску, как всегда внезапно, накатило ощущение близящейся беды. На сей раз — такое сильное и всеобъемлющее, что девушка пошатнулась, не сразу сумев заговорить.
— Альк, чувствуешь?!
— Да.
Взгляд у саврянина снова начал стекленеть. Батраки с воплями ужаса и отвращения попятились от пещер — крысы посыпались оттуда горохом, по стенам, как паучье.
— Бежим! — Жар схватил Рыску за руку, но та в последний миг уцепилась за Алька, а сдвинуть их обоих вору не удалось.
— Уже некуда. — Саврянин с таким отстраненным видом склонил голову к плечу, будто сам вот-вот рассыплется на сотню крыс.
В лесу за пещерами послышались голоса, возня, треск веток. Еще бы собачий лай — и можно подумать, что местный вельможа объявил неурочную охоту на волков, цепочкой пустив загонщиков.
— Давайте обратно в лодку и вверх по течению, — трезво предложил Мих. — Посреди реки, да в такой темнотище, никто не достанет. И не до того им будет.
— Куда угодно, только сваливаем отсюда! Рыска, да вмажь ты ему пощечину!
Девушка неуверенно подняла руку, но саврянин, встряхнувшись, поймал ее запястье.
— Я тебе сам щас… — процедил он, глядя на Жара.
— А какого Сашия ты стоишь?!
Альк уже не стоял. Хотя смысла бежать по-прежнему не видел.
Но пусть надежда, которую путники добровольно променяли на знание, хоть с кем-то останется до последнего.
Цыка выскочил на берег первым и опешил — так тут все изменилось меньше чем за лучину. Над островом стояло низкое зарево от сотен костров и факелов, в котором с криками метались тени, до того изломанные, что Рыске показалось, будто там сцепились две крысиные стаи. И это было только начало: огненные точки продолжали стекаться к Пупу с обоих берегов, на смену угасшим и сброшенным в воду.
— А чтоб их всех Саший побрал! — с горечью сказал Мих. — Опоздали.
Жар обернулся — и понял, что батрак имеет в виду не войну, а свой неудавшийся побег от нее.
Справа шло — точнее, уже бежало краем берега — поднятое гонцом саврянское ополчение. Ждать до утра весчане не стали, похватали оружие (а в приграничье им владел каждый мужчина старше десяти лет, место такое — смутное) и кинулись на подмогу, как чуя, что она понадобится уже ночью.
И их вожак уже поравнялся с запрятанной в камышах лодкой.
— Вот крысы, и тут они уже! — раздался резкий и злой выкрик на саврянском. Видно, белокосые вообразили, что вслед за островом ринтарцы вознамерились захватить и чужой берег.
Объяснять, что это не так, было бесполезно. Бросать оружие — глупо, убьют или покалечат прежде, чем утолят жажду мести. Убегать — некуда, слева саврянский город, сзади крысы и загонщики — видно, ополчение из другой вески.
Друзья-приятели сбились в кружок, плечом к плечу. В центр затолкали Рыску, при виде полчищ саврян побелевшую как полотно.
— Присядь! — крикнул ей Мих, но девушка продолжала заворожено таращиться на приближающихся врагов. Точь-в-точь как в ее детских кошмарах — только там она была одна-одинешенька, а здесь от белокосых убийц ее защищал белокосый же, и за него Рыска боялась едва ли не больше, чем за себя.
Нападавших это, увы, не остановило. Перебежчик, предатель?! Тем более под нож!
Но первыми саврян встретили крысы. Словно обезумев, они без колебаний десятками прыгали на огромных чудищ, какими им должны были казаться люди, остановив их не столько числом, сколько неожиданностью нападения.
Да только людей тоже было немало, и Рыска знала — эта отсрочка ненадолго.
Савряне с воплями и проклятиями срывали кусачих тварей, отшвыривали, давили сапогами, а девушка уже видела, как точно так же, в последнем безнадежном бою, умирают ее друзья.
Сначала Жар, сумевший отбить два вражеских удара, торжествующе рассмеявшийся — и пропустивший третий.
Или Цыка, совсем глупо подставившийся под вражеский топор.
Или Мих — обливающийся кровью из десятка ран, которые сумело выдержать его могучее тело, прежде чем его остановил прямой удар в сердце.
Или Альк, поднятый сразу на два копья, потому что подобраться к нему на длину клинка невозможно….
На всех дорогах было то же самое.
Менялся только порядок. С этого перекрестка было не уйти. Ни им, ни всем остальным, что собрались сегодня на острове и по обоим берегам. Разве что…
— Рыска, — неожиданно спокойно сказал Альк, и девушка не столько услышала, сколько ощутила его голос через тесно прижатые друг к другу спины. — Рыска, послушай меня. Я знаю, ты тоже его нащупала. Так попробуй вытянуть.
— Но он такой крохотный! — всхлипнула девушка. Если б не Альк, она бы даже не поняла, что эта единственная зеленая горошина в мешке желтых ей не мерещится. А может, и не горошина вовсе — сорное семя, камешек, крысиная какашка… Просто что-то резко отличающееся от всего остального.
— Неважно. Он там есть, и это главное.
— Но что у нас получится?!
— Не знаю.
— Ты же раньше ругал меня за слепые повороты!
— Раньше у нас был выбор. — Альк качнулся вперед, угомонил прорвавшегося сквозь крыс соотечественника и снова прислонился к Рыске. Девушка чувствовала, как он дышит, как его то и дело начинает колотить странная мелкая дрожь и как он напрягает мышцы, пытаясь ее сдержать. — А сейчас его нет ни у кого. Давай. И, что бы ни случилось, не останавливайся.
На сей раз Рыске даже не пришлось сосредотачиваться. Ей так хотелось убежать из этой яви — куда угодно, хоть прямиком к Хольге, — что едва девушка закрыла глаза, как в ладони лег ворот. Уже не деревянный, теплый и шершавый, а холодный, железный, неохватный — иначе как он выдержит груз стольких судеб?
— Альк, я не смогу! Я его даже с места не сдвину.
— Сможем. — Альк по-прежнему стоял за Рыской, отбивая участившиеся атаки, — и одновременно девушке померещилось, что его руки сжались на вороте рядом с ее руками.
Ты всегда так говоришь! — захотелось закричать девушке. — Вечно хватаешься за то, что тебе не под силу, надрываешься до смерти, и даже она тебя ничему не учит!
Теперь Рыска впервые его поняла.
Повернуть деревянный ворот — маленький, легкий, личный — может каждый.
Но ради них кому-то приходится встать и у железного.
Ворот скрипнул — и пошел со щелчками считать зубцы шестеренок. Сначала набирая ход, а потом снова стопорясь, будто увязая в наматывающихся на него дорогах.
В какой-то миг Рыске показалось, что они достигла предела. Но не твердого, как скала, а будто свиная плевка на окне, в которое с размаху ударилась выращенная в избе синичка.
Ты точно этого хочешь? — словно спрашивал ее дар. — Ты согласна заплатить эту цену? Вы оба согласны?
— Давай! — страшно изменившимся голосом прорычал Альк, судорожным взмахом перерубая медвежью рогатину с окованными концами. Сдавленно, отчаянно вскрикнул Жар, почти одновременно захрипел с другой стороны Мих, и звон их мечей оборвался. Цыки не было слышно уже давно.
Рыска не открывала глаз, но сквозь зажмуренные веки все равно текли горячие жгучие слезы.
— Я не хочу, — чуть слышно прошептала она, зная, что ее желание опять ничего не значит. Решение должна принимать совесть — что станет большим на ней пятном?
И будто лопнуло что-то, побежала, раскатываясь к окоему, новая тропка — узкая, нехоженая, то тонущая в высокой траве, то выныривающая из нее на гребне холма.
Раздался вздох-стон, совсем непохожий на резкое, злое дыхание Алька во время боя, и стена за Рыскиной спиной начала исчезать, таять, оседать на землю…
— Альк! Алечка!!! 
Обернуться она не успела.

* * *

Отшельник проснулся перед самым рассветом: темень, заполонившая скит, была гуще некуда — дальше только редеть. Несмотря на открытое окно, грудь спирало от духоты. Но еще хуже ее было смутное, как послевкусие от дурного сна, беспокойство. Гадать, чем оно вызвано, бесполезно: тысячи причин, из которых верной окажется самая невероятная. В прошлый раз… Впрочем, тогда дар проявился куда сильнее. А сейчас просто сообщал, как по старой дружбе: где-то что-то происходит, но ты, старик, уже выбыл из этой игры.
Последние полтора месяца отшельник спал плохо. Вычеркнуть человека из жизни несложно, выкинуть из сердца — куда труднее. Даже если уверен, что поступил правильно. А когда — такими вот бессонными, смурными ночами — начинают терзать душу ниспосланные Сашием сомнения…
Старик поворочался с боку на бок и понял, что толку не будет. Лучше встать, зажечь светильник и почитать книгу, пока глаза снова не начнут слипаться.
Посадив огонек на фитиль, отшельник повернулся к столу — и вздрогнул. На полу в центре комнаты смирно сидела крыса (с собаку, как почудилось в первый миг, однако на поверку большая часть чудища оказалась отбрасываемой им тенью). Под взглядом человека тварь только подняла короткую острую мордочку: Ну наконец-то ты проснулся!
Старик покосился на корзину с увесистыми кусками болотного угля, но передумал.
— Пшла вон, — цыкнул он. — Ваше время еще не пришло. Крыса не возражала. Но и не уходила. Видно, ей тоже не спалось.
— На совке тебя, что ли, из дома выбрасывать?
Крыса прошуршала к двери и взобралась на порог, носом к щели, будто кошка, просящаяся во двор.
— Дожил… — Отшельник, покряхтывая, натянул башмаки, подцепил пальцем крючок светильника. Вовсе не ради обнаглевшей твари — старику тоже захотелось глотнуть свежего воздуха. — Давай выходи, мерзавка!
Та дождалась, когда дверь распахнется пошире, и неуклюже спрыгнула с порога. Дальше крыльца не пошла, остановилась на краю, как и человек. Двигалась крыса с трудом, приволакивая задние лапы, и отшельнику подумалось, что, наверное, тварь тоже стара. Это почему-то примирило его с ее присутствием.
— Ты уже не дождешься, — почти сочувственно сказал он.
Крыса не спорила. Так одряхлевшие враги сидят рядом на завалинке: по-прежнему непримиримые, но понимающие друг друга лучше кого-либо в этом мире.
— Чего тебе надо-то?
Хаскиль никогда не разговаривал со своими свечами. Так проще. Вещь и вещь, вроде меча. От разговора недалеко до приязни, а там и до жалости, которую путник не может себе позволить. Но эта крыса все равно ему не ответит, как не отвечают лики богов с двуикония. Зато по ней хотя бы видно, что слышит.
Крыса отвернулась, по голосу поняв, что человек ей не угрожает. С трудом привстала, повела носом. С севера тянуло цветущей полынью и озерной водой; до Плотинного было не меньше десяти вешек, уместнее бы сказать речной, но и старик, и крыса точно знали: нет, так может пахнуть только простор с выполосканными ветром волнами.
Старик вспомнил последнюю поездку на озеро для осмотра плотины по тсарскому приказу. Во времена Савринтарского тсарства ее подновляли каждые пять — десять лет, но после первой же войны забросили. Так враждующие соседи косятся на разделяющий их забор: чего это я один его чинить должен, раз оба пользуются? Вот если на мои грядки крениться начнет… Плотина, впрочем, была сложена на совесть и вполне могла простоять еще столько же, хоть сверху и облупилась до неприглядности. Тысяча к одному, так тогда тсарю и отписали. А раз не горит — лучше пустить деньги на что-нибудь более полезное. Например, еще одну башню сложить или бал во дворце устроить.
Сто раз с тех пор собирался съездить — просто так, для удовольствия, погулять по берегу, а то и по самому озеру, наняв рыбацкую лодку, — да так и не собрался. Уже и не соберется, наверное. Рыбалку в их семье любили только двое. И одного вначале пришлось слишком долго ждать, а потом — от этого отучаться.
Тишина стояла такая, что старик слышал, как всклокоченные бока крысы тяжело, рывками, качают воздух. Что она видела там, в темноте, то вздрагивая, то хрипло попискивая? Будто не сидела, собравшись в комок, на рассохшемся крыльце, а мчалась, здоровая и сильная, по скользким камням сквозь облако брызг. Шерсть промокла и слиплась, лапы разъезжались, но крыса была слишком молода и самоуверенна, чтобы беречь себя невесть для чего — в то время как можно схватить удачу за длинный чешуйчатый хвост здесь и сейчас. Разведать новые угодья. Сцепиться с чужаком — и одолеть его. Найти выброшенную волнами рыбу: всю — мне! Да просто насладиться бегом и игрой с опасностью, чем не награда за риск?
Выступ оказался просто камешком, свободно лежащим у края плотины. Крыса повисла на передних лапах, отчаянно закрутила хвостом, пытаясь удержаться и подтянуться. Левая лапа сорвалась, крысу мотнуло вправо, к ободранному водой корню, от которого удалось оттолкнуться и запрыгнуть обратно. Не успев толком испугаться, она побежала дальше, почти сразу выкинув из головы эту досадную оплошность.
А камешек полетел вниз.
Возле скита ничего не изменилось. Все так же, тяжелым черным покрывалом, лежало на земле небо с прорехами звезд. Ветер стих, и полынный запах почти вытеснил озерный.
Но старик, неотрывно глядевший на север, внезапно напрягся, и из его груди мучительным стоном вырвалось:
— Альк!
Ему ответил далекий перекатывающийся рокот.

* * *

Многие савряне выпрыгивали из лодок, едва те равнялись с камышами. Навстречу им уже хлюпали ринтарцы, и вскоре битва кипела не только на острове, но и по колено, а то и по пояс в воде. Упавший — оглушенный или раненый — в любом случае скрывался под ней с головой, и течение утягивало его вниз по реке. С другой стороны, на сухом проще добивать. Не знаешь, что и хуже.
Бой переполз уже и на ринтарский берег: савряне попытались перерезать переправу, наткнулись на охраняющих обоз тсецов и сцепились с ними. От Йожыга верхами спешила подмога наперегонки с саврянскими лодками.
За шумом и запалом боя никто не услышал третьей рати, не заметил ее зловещих вестников: дрожи земли и воды, внезапно усилившегося и посвежевшего ветра, истошно орущих птиц, несмотря на сумерки стаями пролетающих над головами. Даже когда из леса выскочило стадо оленей, промчавшись мимо сражающихся, мало кто отличил их от рыжих коров, — а прочие решили, что животные померещились им в боевом безумии.
Река одним махом сглотнула спорный остров и покатила волны над ним, расползаясь вширь и вдаль.
Большинство даже не поняло, что произошло. Вот только что они яростно махали мечами, глядя в такие же зверски перекошенные лица врагов, — а в следующий миг их уже крутит и несет, как щепки в мутном дождевом потоке. Вода разметала противников, сорвала всадников с седел, выдернула из рук оружие и схрупала высокие древки знамен, как прошлогодние камыши. Тсецам в доспехах пришлось хуже всего, да и из весчан плавать умела хорошо если половина. Но поначалу туго пришлось и им: какое там грести — высунуть бы на миг голову из водоворота, хватануть воздуха, пока снова не потянуло вниз! Бой захлебнулся в прямом смысле слова.

ГЛАВА 33

Молодые крысы быстро оправляются от ран.
Там же

Плотинное озеро переползло вниз по Рыбке, как проглоченная змеей лягушка — от головы к середине брюха, заняв приречную долину.
Впервые за всю историю ринтаро-саврянских битв Йожыг не сгорел, а потонул — на окраинах из воды торчали только крыши, а высокие каменные дома обрезало на этаж. Саврянскому приграничному городку повезло больше — он стоял на высоком берегу, и реке достались только огороды да подвалы. Кабы наоборот, жертв было бы куда больше: из Йожыга женщины, дети и старики успели уйти, предупрежденные о грядущем бое, а может, и осаде, пока не подоспеют тсарские войска.
Низинный лесок целиком скрылся под водой, а макушки прибрежных холмов превратились в острова, на которых тесно жались друг к другу мокрые уцелевшие счастливчики, савряне вперемешку с ринтарцами. Пыла некоторых вояк даже река не охладила, но драться голыми руками на горбатом пятачке оказалось очень неудобно, да и более уживчивым соседям это не нравилось — места и так крыса наплакала, а они еще пихаются! — и тогда в воде оказывались оба. Так что, в конце концов, буяны утихомирились, только злобно переругивались, но потом и это надоело.
— Эх, а пророк-то чистую правду говорил! — расползались боязливые шепотки. — Все как он и предрекал: вышли реки из берегов, вышли твари из нор…
Мокрые и всклокоченные крысы десятками сидели на плавающих по озеру бревнах — остатках переправы. Они тоже были из разных стай, но общая беда сплотила зверьков, и они, как и люди, грели друг о друга мокрые ободранные бока.
— Точно, осерчала на нас Хольга. Не дело мы затеяли… — сокрушенно качали головами обе стороны.
— Да нам этот остров сто лет не нужен был, кабы не приказ!
— Чего уж там, и мы маху дали, полезли не разобравшись!
— Вы уж нас простите!
— Да нет, это мы виноваты! — упорствовали в покаянии савряне. (А то вдруг Богиня решит, что мало ввалила?!)
— Нет, мы! — не сдавались ринтарцы, не желая уступать первенство в просветлении.
Чуть снова не подрались.
К утру вода стала спадать, переходить в зыбкий туман. Холмы вырастали из нее, будто грибы, на саврянской стороне между некоторыми уже можно было перейти посуху. Река вылизала землю, как коровы солонец, местами содрав огромные куски дернины. Под ней обнажившейся плотью алела глина. На свежих отмелях янтарем и ракушками поблескивали мечи и куски доспехов.
Вернулись плевуны, удивленно покружились над затопленными пещерами и осели на ближайших деревьях, будто кто-то черные тряпки по ветвям развесил.
На поле появились женщины. Подвернув юбки, они бродили по колено в воде, выкрикивая имена пропавших мужей, сыновей и братьев. Сначала только саврянские, потом ринтарские — переправились с другого берега. Друг на друга они внимания не обращали, только с тоской шарили взглядами по округе, надеясь и одновременно страшась найти тело любимого. Будто белые чайки-кликуши, кружащиеся над заливом.
Рыска искала молча. Сил еще и на крик у нее не было.
Как девушке удалось выбраться на берег, она и сама не помнила — слепо барахталась-барахталась, а потом внезапно, уже на исходе сил, ощутила под ногами дно. С тем же успехом ее могло снести к середине реки, откуда Рыска точно бы не выплыла. Повезло.
Девушка полубезумно хихикнула, вернее, почти беззвучно дернула плечами: внутри снова, как в пещерах, но уже навеки, поселилась пустота. Но та, что терзала сердце, была куда хуже.
Рыска знала, за что Хольга отлучила ее от дара.
Первым девушка наткнулась на Миха. Белый-белый, выполосканный рекой до последней капли крови, батрак неестественно ровно вытянулся на мокрой блестящей траве, и борода на его застывшем лице выглядела особенно пронзительно-черной. Рядом топтался Колай, не зная, что делать: везти тело в Йожыг не на чем — все лодки унесла река, паромную переправу сорвало. К саврянам тащить — как еще примут, неизвестно. Хотя Рыска видела — принимали. И лекари, и мольцы уже у берега суетились, вперемешку напутствуя в небесную дорогу своих и чужих.
Колая до того изумило появление падчерицы — оборванной, резко повзрослевшей, совсем иначе держащейся, — что он даже окликнуть ее не сразу решился, а пока прокашливался, девушка отвернулась и на негнущихся ногах прошла мимо. Не оттого, что ей было тошно глядеть на отчима или не жалко чернобородого батрака, отдавшего свою жизнь, чтобы они с Альком успели спасти остальные. Просто Рыска это уже видела, когда стояла на перекрестке. А значит, и Альк с Жаром не избежали предначертанного.
Девушка пошатнулась, но не упала.
Сначала она должна найти. Увидеть. Иначе сойдет с ума, раз за разом вспоминая, как это выглядело на всех тех дорогах, что успели ей открыться.
…Туман уже почти растаял, когда Рыска нашла тело саврянина. Полузатопленное, оно лежало в луже жидкой грязи, и белая рубашка на спине вздулась пузырем.
— Альк? — робко окликнула Рыска, хотя издалека было ясно: мужчина давно и бесповоротно мертв. Кисть неестественно вывернутой руки торчала из лужи, как желтоватая ошкуренная коряжка. — А-а-альк!
Девушка кинулась к нему, схватила за бок, потянула, надрывая живот, — и наконец лужа с чмокающим звуком выплюнула добычу, тут же присосавшись к ней со спины.
Рыска, не удержав равновесия, шлепнулась задом в грязь и истерически расхохоталась: это был не Альк.
Хотя какая разница?
Это я его убила, — с безжалостной ясностью осознала девушка. — Не вражеский меч, не река. Я вытянула из него больше, чем может дать свеча, — и в расход пошел человек.
Альк это знал. Еще когда только шел с ними на берег. Выбирая между живой крысой и мертвым человеком, он не колебался ни щепки — иначе это был бы не Альк.
Но Рыске от этого было не легче.
Девушка вспомнила его спокойный, уверенный… прощальный голос, и смех стал переходить в рыдания. Рыска начала клониться вперед — упасть бы тоже в эту грязь и уже не подниматься, — как вдруг в шаге от нее, у самой земли, что-то шевельнулось.
Узнать крысу, да еще такую грязную и мокрую, будто коровой изжеванную, было невозможно. Мимо девушки за сегодняшнее утро их не меньше сотни пробежало, а уж дохлых и вовсе не счесть.
Но эту Рыска узнала. Сразу.
— Альк, — прошептала девушка, не веря своим глазам. Шмыгнула носом, торопливо провела по ним рукавом, только размазав грязь по лицу.
Зверек недоверчиво принюхался, не трогаясь с места. Может, она все-таки ошиблась?!
— Рыска.
Девушке показалось, будто она разучилась дышать. Оборачивалась она так медленно, что окликнувший ее сто раз успел бы уйти — но быстрее просто не получалось, тело повиновалось через силу, как во сне. У Рыски даже мелькнула мысль, что она действительно спит — и сейчас очнется одна-одинешенька посреди поля, где свалил ее обморок. Или вовсе не очнется, потому что утонула еще десять лучин назад, а все это время здесь бродил ее призрак.
Она все-таки обернулась.
Альк выглядел ужасно. Бледный, со сбившимися в грязевые сосульки волосами, в мокрых рваных штанах — наверное, тоже долго бродил по затопленному полю, кого-то разыскивая. Вместо рубашки — повязка из нее же на всю грудь, справа на тряпке проступило большое красное пятно, еще в нескольких местах — пятна поменьше.
Не сводя глаз с Рыски, он наклонился, опустил ладонь к земле, и крыс без колебаний подбежал к нему, позволив ухватить себя поперек туловища и посадить на плечо.
— Знаешь, я, пожалуй, оставлю его себе, — как ни в чем не бывало сказал саврянин, будто продолжая прерванный на полуслове разговор. — Привык к нему как-то. Да и он в крысиной стае уже вряд ли уживется. Она бывших вожаков не любит.
Рыска молча смотрела на них, смаргивая, когда картинка совсем уж расплывалась. В груди рос, жег, поднимаясь к горлу, огненный клубок — и наконец прорвался.
— Ы-ы-ы….
— Ну-у-у, — разочарованно протянул Альк в тон. — Я, конечно, понимаю, что ты уже обрадовалась, что наконец от нас отделалась…
А сам между тем шагнул к девушке, неловко подогнул левую ушибленную ногу, присаживаясь рядом, и привлек Рыску к себе. Крыс тоже ступил передними лапами на ее плечо, пощекотал усами ухо и принялся быстро, словно виновато лизаться.
Еще никогда в жизни Рыска не плакала с таким наслаждением, прежде полагая, что слезы радости придумали сказочники для красного словца.
— И-и-извини, — наконец смогла вымолвить она, продолжая судорожно сжимать Алька в объятиях. — Я-а-а знаю, что мужчины женских слез терпеть не могут, просто… не смогла…
Рыска чуть снова не разрыдалась, но саврянин опередил ее невозмутимым:
— Это смотря какие мужчины. Мне, например, все равно. Я и не слушал твое вытье, о своем думал. А тряпки и так мокрые.
— Ну знаешь! — Девушке разом перемкнуло слезы, и она сердито отстранилась. — Я тут тебя ищу, волнуюсь… А ты… Ты… И крысу свою вонючую забирай!!!
Крыс, успевший полностью перебраться к Рыске и пригреться — у саврянина-то плечо голое, а у девушки хоть драный, да воротник, — возмущенно цапнул руку, попытавшуюся содрать его с нагретого местечка. Не до крови, но Рыска все равно с ойканьем ее отдернула.
— И у кого тут скверный характер? — задумчиво поинтересовался Альк. — Ладно я, но животное-то не проведешь!
— Это он от тебя поднабрался!
Саврянин поднялся с еще большим трудом, чем сел, протянул ей руку:
— Ладно, хватит тут зябнуть, пошли к городу. Там твой дружок небось уже обстрадался.
— Вот! — ворчливо упрекнула девушка, вставая и чувствуя, как остатки отчаяния смывает, как та река остров, безграничное счастье. — Он — страдает, а ты только издеваешься!
— Да уж, в его чувствах трудно было усомниться, — согласился Альк. — Когда я уходил, он так орал, что двое держали, пока лекарь резал.
— А что с ним?!
— Вроде жить будет, — пожал плечами Альк, причем сомнение в его голосе относилось не то собственно к жизни вора, не то к ее дальнейшему смыслу.
Рыске снова поплохело — хотя, разумеется, не так, как раньше. К покойникам все-таки не лекарей зовут!
— Пойдем скорее! — заторопилась она, одной рукой стискивая руку саврянина, а второй заботливо придерживая вонючую крысу: как-то неустойчиво она сидела, тоже, видно, лапы побаливали.
Альк втайне поморщился (кто б его сейчас поднес!), однако без жалоб подладился к Рыскиному шагу, стараясь хромать как можно незаметнее.

* * *

В городе так пахло тиной, будто он провел на речном дне десяток лет, вынырнув и обсохнув сверху только сегодня. Мостовая местами скрывалась под водой, и поди угадай, что там — по щиколотку или с головой ухнешь. Неунывающие мальчишки катались по затопленным улочкам на снятых с петель воротах, отталкиваясь утащенными из дому метлами-ухватами и за монетку перевозя желающих.
В верхней части города было посуше, и туда-то, на рыночную площадь, стаскивали всех раненых, нахлебавшихся воды и мертвых (третьи настроения первым и вторым не поднимали, но выбора не было). Отсюда же их разбирали родственники, и гвалт — крики, рыдания, скрип волокуш и телег, на которых привозили и увозили тела, — не стихал ни на щепку. За происходящим присматривала стража: наместник учел свою ошибку и приказал пресекать ссоры в корне. Но все было тихо. Горе и напророченный гнев Богини сдерживали людей лучше оружия.
Лекарь уже перешел к другим страдальцам, и рядом с накрытым драным одеялом Жаром со стоическим видом сидел… Крысолов. Он благодушно, в своей обычной манере, поприветствовал Рыску кивком, но тут же скривился и схватился за затылок.
— Нога… — страдальчески прошептал вор, когда девушка опустилась на колени возле раненого. — Так… больно…
— Еще бы, — безжалостно поддакнул Альк. — Тебе ж ее отрубили.
— Чего?! — Жар подскочил, будто пчелой в зад укушенный. Рывком откинул одеяло — и с неимоверным облегчением увидел забинтованную до самого паха, но положенной длины ногу. — Уф… ну ты и крыса все-таки!
— Надо ж было тебя как-то взбодрить, — невозмутимо пояснил саврянин.
— Спасибо, дорогой друг, мне уже намного легче! — с чувством сообщил вор, осторожно укладываясь обратно.
— На здоровье, — благодушно откликнулся Альк. — Обращайся еще, если что.
— Бедненький! — Рыска жалостливо погладила Жара по голове. — Еще и какой-то негодяй челюсть тебе подбил, ишь опухла…
Вор метнул на саврянина злобный взгляд, но не сдал.
— А вы что тут делаете? — спросила девушка, стесняясь смотреть на Крысолова, хоть и не она его по голове била.
— Сижу, за другом вашим приглядываю, — предельно честно ответил тот. — А до этого на берегу его нашел и помог сюда добраться. Отплатил, так сказать, добром за зло.
— Чего?! — обиделся вор, снова приподнимаясь. — Да если б не я…
Путник усмехнулся:
— Ладно-ладно, добром за добро.
— Конечно, Жар же у нас самый главный в этой истории, — поддакнул Альк. Вор насторожился, не сомневаясь в подвохе, и не ошибся. — Значит, ему теперь за все и отвечать!
— Что, так и не получилось из вашего ученичка совершенного непобедимого путника? — в свою очередь съязвил Жар, только сейчас заметив крыса. — Разделились?
Путник сокрушенно развел руками:
— С другой стороны, могло быть намного хуже. Теперь, по крайней мере, мы знаем, как можно обратить обряд… Хотя повторить ваш опыт вряд ли удастся. Слишком много условий: нестабильная свеча в образе человека, смертельная угроза, самопожертвование, длань Сашия… а может, еще что-то, о чем мы не подозреваем. И, увы, дар при этом утрачивается. — Крысолов сочувственно посмотрел на девушку.
— Ну и отлично! — искренне вырвалось у Рыски. — Все равно он ничего, кроме хлопот и неприятностей, не приносил!
— Тебе — да. А людям… — Путник обвел рукой полузатопленную долину. По ее виду сложно было поверить, что люди в восторге. Слишком высокой ценой далось им примирение. Но иначе она была бы вообще непомерной.
Рыске внезапно подумалось, что саврянину, напротив, не до веселья.
— Альк… — виновато начала она.
— Все в порядке.
— Да нет, я же знаю, как важен был для тебя путничий дар…
— Он и сейчас для меня важен, — согласился белокосый. — Лучше б я умер, чем его потерял.
— Не надо! — испугалась Рыска. Только-только нашла друга, и снова его лишиться, да еще из-за такой глупости!
— И не собираюсь, — фыркнул тот. — Зачем? Я же по-прежнему видун.
— Что?!
— Ну да, — нахально подтвердил саврянин. — С чего мне лишаться дара? Я-то им никого не убивал. Это только ты напортачила.
— Ах ты! — Рыска примерилась по привычке ткнуть его кулаком в грудь, но окровавленная повязка мигом охладила ее пыл. Пятна расползлись, рядом проступило еще несколько мелких.
— Похоже, каждый получил от Хольги то, что хотел, — заключил путник.
— Кроме меня! — простонал Жар, снова входя в роль умирающего.
— Ты тоже, — безжалостно припечатал его Альк. — Просто за тобой столько грехов числилось, что это самое легкое, чем ты мог отделаться.
— А я в последний раз Сашию молилась, — смущенно призналась Рыска. Некрасиво-то как вышло: она в Богине разуверилась, а та все равно ее спасла! — Что же теперь делать?
— Срочно помолись Хольге два раза, — с серьезным видом посоветовал Альк.
— Да ну тебя, богохульник! — Девушка насупилась, но про себя решила помолиться трижды.
— Так, может, заново в Пристань пойдешь? — невинно уточнил Крысолов.
Саврянин так на него поглядел, что даже Жар улыбнулся, а Рыска и вовсе рассмеялась.
— А вы говорили, что это у него из-за свечи такой характер гадкий! — в шутку упрекнула она путника.
— Я говорил, что он ухудшился, — поправил тот. — А что потом снова улучшится, не обещал. — И, прежде чем Альк наглядно это подтвердит, сменил тему: — Надо бы чего съестного раздобыть. И раненого накормить, и самим не помешало бы.
— Пойду с наместником поговорю, — надменно заявил Альк. — Небось для меня и моих друзей у него найдется местечко получше общей площади.
Саврянин развернулся, сделал всего пару шагов — и стал красиво заваливаться набок, на руки успевшему вскочить путнику и кинувшейся на помощь Рыске.
— Ох уж эти Хаскили, — вздохнул Крысолов, укладывая бесчувственное тело ученика рядом с Жаром. — Ладно, сам в какую-нибудь кормильню схожу. Хотя цены там сейчас, подозреваю…

* * *

Тело мольца так и не отыскали. Ничего удивительного в этом в общем-то не было: могло как утонуть, застряв в омуте под корягой, так и уплыть далеко по реке: в ближайшую неделю ей предстояло выбросить на берега еще немало трупов.
Но охочая до чудес людская молва конечно же не поверила в такой простой исход. Прошел даже слух, будто это был сам святой Трачнил, отпущенный Богиней из Вечного Дома для остановки братоубийственной войны. Рыска могла бы возразить, что как-то уж больно заблаговременно Хольга его отпустила… но зачем? Славе пророка она не завидовала, смерть, как ни крути, у мольца вышла самая что ни есть каноническая, а главное — с войной-то действительно покончили! Тсарь Шарес прибыл в Йожыг уже вечером, наспех раздал указания, переправился через реку и поскакал дальше, в саврянскую столицу.
— Думаю, с подписанием нового договора хлопот не будет, — прозорливо заметил Альк, услышав эту новость. — Там же такие… Исечки.
Жилье удалось найти не в кормильне, а над лавкой торговца пряностями, не очень даже и дорого: хозяин лавки рассудил, что дружба с путником ценна сама по себе, и сдал болезной компании две личные комнаты.
Жар пару дней провалялся в постели, вообще не вставая (почти даже не придуриваясь!), потом опухоль вокруг раны стала спадать, и вор повеселел. Альк, по его словам, чувствовал себя отлично, но как раз с него Рыска боялась глаз спустить: Жар хоть на месте лежит, а этот неизвестно где снова свалится и будет ли кому его ловить.
Однако на этот раз на саврянине все и впрямь заживало, как на крысе. Крыса же, обнаглев, бегала по всему дому, зверски шурша в ночи и до того запугав хозяйского кота, что он даже к миске с молоком подойти боялся, пока наглая тварь не налакается первой и не уйдет.
Зато и мышей крыса разогнала куда успешней кота. Все до единой из дома ушли.
Путник большую часть дня проводил в городе или на берегу, без труда находя себе работу. На третий день Крысолов вернулся довольный донельзя и, поманив Рыску, указал на окно:
— Выгляни-ка!
Девушка с опаской послушалась и радостно вскрикнула: внизу стояли нетопыриха и одна из коров. От ее вьюков, правда, остались только драные, тряпками свисающие мешки, зато притороченная к задней луке гитара была в целости и сохранности. Даже не искупалась, в отличие от своей предшественницы: видно, корова успела удрать подальше от берега до прорыва плотины.
— Эх, знал бы — заначку в нее сунул! — сокрушался вор, крутя в руках гитару.
— Скажи Хольге спасибо, что хоть корова нашлась! — стыдила его Рыска.
— Ну да, — продолжал ворчать Жар тоном ниже, — сначала все отобрать, а потом кусочек вернуть — тоже мне спасибо…
— А еще молец! — фыркнул Альк.
— И что с того? — не смутился вор. — Я Богиню ближе знаю, значит, могу себе позволить всю правду ей в лицо высказать! По-дружески! Эй, Хольга, где наша вторая корова и вещи?!
Божинин лик с прибитого в углу двуикония взирал на мольца по-дружески снисходительно.
На четвертый день в подсохший город вошли цыгане. Услышав пение и звон бубнов, Рыска выглянула в окно и радостно вскрикнула: это был тот самый табор.
— Ну теперь-то мы наконец вернем им гитару!
— Я не могу! — поспешно отказался Жар, натягивая одеяло по уши, — Я еще очень, очень болен! О-о-о…
Альк сделал вид, что вообще не услышал. Выбора не было — не путника же, вообще никакого отношения к этой истории не имеющего, посылать!
Рыска повесила гитару на шею и отправилась каяться.
— Здравствуй, золотая! — обрадовалась девушке пожилая цыганка, сразу выделив ее из толпы. — Еще краше стала, еще стройнее! Что, погадать тебе? Или танец поглядеть пришла?
— Вот, — Рыска протянула ей гитару, в ответ на недоуменный взгляд поспешно объяснив: — Мы нечаянно… Это, правда, не та, но она еще лучше!
— Ай, какая хорошая девушка! — восхитилась цыганка, проводя ладонью по зардевшейся щеке Рыски, будто не веря, что она настоящая. — Честная, добрая! Такому человеку ничего не жалко, бери гитару насовсем!
— Да нет, не надо, — еще больше смутилась Рыска. — Я и играть-то не умею.
— Бери, говорю! — белозубо расхохоталась цыганка, отталкивая протянутый ей инструмент. — Мужчину своего попросишь — научит! А не научит, так хоть повод попросить будет!
Рыска опасливо обернулась на дом. Альк стоял у открытого окна, скрестив руки на груди, но до него, к счастью, было слишком далеко, чтоб услышал.
— А вы как же?
— Э-э-э, — беззаботно отмахнулась цыганка, — мы себе давным-давно другую украли!
Девушка вернулась к друзьям с таким озадаченным лицом, что те немедленно принялись допытываться, что произошло и почему она по-прежнему с гитарой, а узнав, стали бессовестно хохотать.

* * *

Через неделю Рыска столкнулась на улице с Цыкой. Батрак сильно исхудал, на голове — замусоленная повязка, на плече — палка с тряпичным узлом.
— Рысочка! — искренне обрадовался он. — Жива? А дружки твои?
Девушка охотно обнялась со старым знакомым, чувствуя себя непривычно взрослой, равной ему, — а не той маленькой девочкой, которая впервые увидела сурового парня с корзиной ворон.
Постояли посреди улицы несколько щепок, поговорили. Батрак собирался домой, в Приболотье. Ушел бы и раньше, но тоже отлеживался.
— Миха жалко, — вздохнула Рыска.
— Еще как жалко, — подхватил Цыка. — До сих пор иногда снится, будто болтаем мы с ним, как с живым, а о чем — утром убей не помню… Но, сдается мне, он как будто такой судьбы и искал — чтоб в бою за правое дело погибнуть… — Батрак поправил сползший по палке узел. — А ты, Рысь? Не хочешь обратно на хутор?
Девушка замялась, и Цыка не стал настаивать на ответе.
— Тут, это, Колай со мной. — Батрак оглянулся на дверь хлебной лавки. — Заскочил закупиться на дорогу, сейчас выйдет. Может, поговорить захотите…
— Да нет, — равнодушно отозвалась Рыска, сама подивившись, что не испытывает ну никаких чувств к отчиму — ни страха, ни обид за прошлое, ни радости. — Не о чем. Ладно, счастливой вам дороги! Фессе с ребеночком доброго здоровьечка от меня передавай.
— Сам жду не дождусь, когда обнять их смогу, — расплылся в улыбке батрак. — Тыщу раз себя за глупость проклял, больше нипочем с семьей не расстанусь…
Еще раз обнялись и разошлись. На душе у Рыски почему-то было грустно.

* * *

Альк к наместнику все-таки сходил. Что он там ему наплел, Рыска не знала, но корову и пару златов господину Хаскилю одолжили. Это было очень кстати: деньги после наводнения зарабатывал только Крысолов, и, хотя он благородно не намекал, как дорого и тяжело содержать всю компанию, мужчинам самим было стыдно. Особенно Альку, который хоть и вычеркнул бывшего наставника из врагов, но обратно в друзья так и не записал.
— Эх, был бы я здоров… — переживал Жар.
— И что? — иронично спросил Альк, как раз вернувшийся от наместника. — Ты в саврянской темнице еще не сидел?
— Почему сразу в темнице? — взъерошился Жар. — Мало ли у меня честных умений!
— Каких, например?
— Всяких! Крысолов даже сказал, что мне в тайную службу надо было идти, — хвастанул вор.
— Устроить?
— В саврянскую, что ли?
— В какую хочешь. У меня везде знакомые есть.
— Ты нам уже сто златов устроил, — фыркнул вор. — И что из этого вышло?
— Отдам, — и глазом не моргнул Альк. — Вот съездим с Рыской ко мне в замок, и расплачусь.
— Опа, — растерялся Жар, не ожидавший такого поворота. Родители-то наверняка примут блудного сыночка с распростертыми объятиями, но каких же усилий стоило белокосому гордецу принять это решение! — А я?!
Саврянин бросил один золотой ему на кровать.
— Тебе как раз на прожитье до нашего возвращения хватит. До кормильни доковылять небось сумеешь.
Рыску в первый миг предложение саврянина тоже огорошило, но, подумав, девушка согласилась, что это лучший выход. Правда, брать у Алька деньги (после всего, что они вместе пережили!) было как-то стыдно, но белокосый уверенно оборвал ее сомнения:
— Договор есть договор. Ты ж свою часть выполнила. Девушка поняла, что ее возражения обидят его не на сто, а на все триста златов.

* * *

День отъезда выдался пасмурный, но светлый — белые облака раскатались по небу тонким однородным слоем, как тесто для вареников. Хорошо, ехать не жарко.
Рыска радовалась новому путешествию, как ребенок. В городе ей уже стало скучно, хотя с саврянами она наловчилась объясняться не только на пальцах и даже завела несколько знакомых.
— Надо по пути заехать и Милку выкупить! — в десятый раз напомнила она Альку.
— На обратном! — в десятый же раз рявкнул на нее тот. — Даже если эту корову отдашь, у нас все равно денег на доплату нет. Не мою же продавать.
— А вдруг ее уже продадут или зарежут?!
— На одной корове я с тобой до столицы ехать не собираюсь!
— Давай хоть заедем проведаем!
— Корову?! — заскрипел зубами саврянин. Крыса полукольцом лежала за воротником, изредка поднимая морду с сонными прищуренными глазами. День был не ее временем. — Да она тебя забыла давно!
— Хозяев — сказать, чтоб не обижали ее! И ничего не забыла, она у меня знаешь какая умная?
— Ну, по сравнению с тобой…
— С тобой еще больше! Жар с Крысоловом, вышедшие во двор их проводить, тихо посмеивались.
— На обратном пути, — жестко повторил Альк. — И потом целуйся с ней хоть с утра до вечера в своей болотной веске!
— И ничего не в веске! Я, может, в сказочницы податься решила, — надулась Рыска. — Вот только на хутор к Фессе с Цыкой в гости съезжу, за Милку с Сурком расплачусь…
— Я тебе расплачусь! — тут же встрепенулся Жар, — Это твоя корова, нечего!
— Да никто у нее ничего не потребует, — рассеянно отозвался Альк, поправляя упряжь на своей буренке.
— Откуда ты знаешь? Ты ж этого Сурка никогда не видел, прозвище-то ему неспроста дали!
Саврянин пожал плечами. Крыса мотнулась и, растревоженная, перебралась к нему за пазуху.
— Так, кажется почему-то. Лезь в седло, сказочница. Поедем. — Рыска забралась на корову и уже оттуда (чуть покраснев при воспоминании о словах цыганки) упрекнула:
— Чем дразниться, лучше бы на гитаре играть научил!
— Тебя? Безнадежно, — даже не задумавшись, отмахнулся Альк.
— Ты просто учитель никудышный! — снова вспылила девушка.
— Найди другого.
— Ну и найду!
— Ну и найди.
Коровы уже двинулись с места, а всадники все продолжали препираться, забыв даже помахать друзьям на прощанье.
— Маленькая она еще для него, — с беспокойством сказал Жар.
— Вырастет, — уверенно возразил путник. — И хорошо, что маленькая. Учить легче.
— Этот научит…
На фоне ровного белого неба было хорошо видно, как Альк с Рыской, до чего-то там договорившись, протянули друг другу руки.
Да так дальше и поехали.

Находятся люди, которые почитают крыс священными животными и поклоняются им, полагая, что Холъга проверяет, годны ли души к земным дорогам, на первый раз вселяя их в крыс. Это, разумеется, полная чушь, ибо разве между человеком и крысой есть что-либо общее?
(Из трактата «О тварях земных, водных и небесных»)