Ольга Громыко 
Птичьим криком, волчьим скоком

Грань – 2

Аннотация

На прекрасном и богатом рыбой озере начинают исчезать люди. Местный воевода посылает кметя Жалену разобраться в этой истории. После долгих попыток найти правду, Жалена вынуждена обратиться к ведьмарю Ивору.

Ольга Громыко
Птичьим криком, волчьим скоком

Браславским озерам посвящается

В лесу шел дождь. Мелкий, осенний, ненавязчивый, только и гораздый пошуршать хвоинками на раскидистых еловых лапах, не пропускающих к земле ни капли. Да и полно ее мочить, и так напиталась под самые маковки мха, в лаптях версты не пройдешь – отсыреют.
Тихо в лесу, мрачно, слякотно. Солнце день-деньской непогоду за тучами коротает, птичьих голосов уж две седмицы не слыхать, даже воронье к человеческому жилью на промысел подалось – подбирать оброненные зерна на полях и подле веялки. Опали листья – и затихла в лесу жизнь, расползлась по щелям-норам, затаилась до первого снега. Даже лешему не в охотку ухать да путать тропинки.
Девушка обогнула корч по солнцу, придержала рукой мотнувшийся, бряцнувший по бедру тул. За спиной у путницы висел лук в налучьи, у второго бедра – длинный узкий меч в кожаных с деревом ножнах. Из-под меховой безрукавки серебристо струились кольчужные рукава. Высокие кожаные сапоги беззвучно вминали листву, оставляя смазанные следы. Было видно, что девушка привыкла к долгим переходам, о коих постороннему знать вовсе не надобно. Она не кралась и не таилась, шла с гордо поднятой головой, но многолетняя привычка сама подбирала ногам свободное от хрустких сучков и шишек местечко, тянула к деревьям, за которыми можно укрыться от нежданного противника, заставляла кланяться паутине, выплетенной меж соседних стволов, чтобы колышущиеся на ветру обрывки не обозначили ее пути.
Лесные травы, поутру обожженные инеем, распласталась по земле редкими вялыми прядями. Девушка поежилась. Ей было зябко, несмотря на шерстяную поддевку и кожаные штаны, одетые поверх полотняных. Изо рта шел пар, перемешиваясь с висевшим в воздухе маревом. Сапоги потихоньку промокали, вода исподволь пропитала онучи и уже начала негромко похлюпывать, грозя вскорости перелиться через верх.
Надо бы отжать да перемотать, решила девушка и, не откладывая, присела на первый же камень, снизу вызелененный плесенью, сверху выбеленный солнцем и ветрами. Взялась за пятку сапога… и тут что-то свистнуло над ее головой и ушло в чащобу. Стало слышно, как, шурша, вдали опадают на землю еловые иглы и крошки коры.
Девушка кубарем скатилась с камня. Прижалась плечом к холодному гладкому боку, осторожно выглянула, положа руку на меч. Уж она-то, кмет семилетней выучки, не с чем не могла перепутать скользнувшую мимо виска стрелу!
В лесу по-прежнему было тихо. Никто не бежал прочь, страшась мести. Никто не выглядывал из схорона, интересуясь судьбой оперенной свистуньи. Непроницаемая гуща кустов тянулась на сотню шагов вширь и леший знает сколько вглубь леса, и неведомый стрелок затаился в ветвяном сплетении, выжидая.
Девушка вдвинула меч обратно в ножны, села и стащила сапог. По очереди выкрутила онучи, раздумывая, что делать. Щита у нее не было, лезть же в кусты с мечом против лука – верная гибель. Да и вряд ли сыщешь лиходея в эдаких зарослях, пройдешь в двух шагах и не заметишь. А может, и не лиходей то вовсе, а недотепа-охотник. Пустил стрелу на шорох, а потом разглядел человека и с испугу драпанул куда подальше.
Девушка развернула онучу, встряхнула и принялась наматывать на ногу. Мокрая, застуженная ветром ткань пока больше холодила кожу, чем согревала. Ладно, не век же тут сидеть. Кметка присмотрела подходящее дерево, и, не разгибаясь, прыснула за него. Оттуда – за другое, подальше от кустов. Выглянула из-за ствола – так никто и не показался, не выдал себя ни единым звуком. Она еще немного попетляла меж стволов, потом снова пошла ровным шагом, готовая упасть навзничь при малейшем шорохе.
Но больше в нее не стреляли.

***

Последнюю четверть версты она шла на стук топора. Лес, обобранный листопадом, с жадной радостью подхватывал любой звук, разнося далеко окрест по желобам оврагов. Издали топор звучал звонко и грозно, словно неведомый рубщик вознамерился свести лес на корню, но чем ближе подходила кметка, тем глуше и обыденнее стакивалось железо с мертвой древесиной.
Он стоял к ней спиной – обнаженный до пояса мужчина, сделавший короткую передышку, чтобы утереть пот со лба и собрать в кучу разлетевшиеся по прогалине поленья. Он? Не он? Не больно-то похож… Невысокий, худощавый, с заметно выпирающими лопатками. Светлые волосы до плеч. На шее болтается какой-то оберег, сзади виден только узелок шнурка.
Мужчина поставил на колоду толстый березовый чурбан, замахнулся и всадил лезвие до середины. Взбугрив мышцы, поднял колун вместе с бременем, перевернул и с размаху ухнул обухом по плахе. Чурбан, треснув, распался на половинки, бледно-золотистые на сколе. Рубщик подобрал ближайшую, заново умостил на колоде.
«Нет, не он», – окончательно уверилась девушка, и только собралась неслышно отступить, как мужчина, по-прежнему не оборачиваясь, негромко спросил:
– Чего тебе надо?
Она вздрогнула, как от нежданного прикосновения к плечу. Покрутила головой.
– Ты, ты, – неумолимо продолжал он. – Выходи на свет.
Колун взлетел и опустился. Мужчина нагнулся, отбросил поленья к куче. Обернулся. Оберег был диковинный – круг, а в нем – меч торчмя, острием вниз. Вот диво: литье цельное, а потускнело неровно, ровнехонько пополам. Одна кромка лезвия вышла черной, другая светлой.
Она подошла, стала в трех шагах. Было бы кого бояться, не таких лбов с одного удара укладывала! Грубовато поинтересовалась:
– Ты, что ль, ведьмарь?
Колун глубоко ушел в колоду. Гостья вздрогнула, рука дернулась к мечу.
– Люди и так говорят, – уклончиво ответил мужчина. – А тебя что за Кадук принес?
Серые глаза. Темно-русые волосы заплетены в короткую толстую косицу, перекинутую вперед и мало не достающую до груди. Лицо худое, обветренное. Тонкий нос с едва приметной горбинкой. И снова глаза – тоскливые, колючие глаза разочарованной в жизни и любви женщины. Такая убьет, не раздумывая. И, не раздумывая, закроет собой от удара вражьего меча.
– Ты говори-то да не заговаривайся, – запальчиво пригрозила кметка. – А не то…
– Что? – с ленивым интересом уточнил он.
Она попыталась прожечь его гневным взглядом, но опалилась сама. Глаза у ведьмаря были обычные, серо-голубые, но смотреть в них почему-то не хотелось. Начинало затягивать, как в омут, подкашивались колени, отнимался язык. Все бы отдала, лишь бы отвернулся.
Он оглядел ее с головы до пят, вернулся к поясу. Долго не мог понять, что смущает, потом догадался. Тул у левого бедра. Меч у правого.
«Левша. Все, не как у людей, – с легким недовольством подумал он. – Сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать семь? У иных уже сопляков полная хата, а эта все в кметей играет…».
– Я княжий кмет. Старший кмет, – свысока, руки в боки, бросила она. – Можешь звать меня Жалена.
– Пока что я тебя не звал. – Он отвернулся, выдернул колун и потянулся за второй половинкой чурбана. Раскроивший ее удар помстился пощечиной.
От такой неслыханной наглости у Жалены побелели скулы. Старшего кмета – да поравнять с пустым местом?! Эх, кабы не воеводин наказ…
– Ты уж позови, сделай милость, – сухо сказала она, и, оглядевшись, присела на пенек. Любо смотреть, как колет дрова привычный к работе человек. Словно играючи колуном помахивает, а чурбаны сами перед ним раскрываются, сверху донизу трескаются. Видно, как змеятся по расколу омертвевшие жилы дерева, чернеют ходы суков.
– Помоги дрова донести. – Как ни в чем не бывало кивнул он на дровяную горку. Подобрал с земли серую льняную рубаху, встряхнул и натянул. Заткнул колун за пояс.
Кметка молча нагнулась, загребла, сколько влезло в охапку. Ведьмарь подобрал остатки – вышло чуть меньше, – ловко обогнул девушку и пошел вперед, показывая дорогу.
Кабы давеча взяла Жалена чуть правее – вышла бы прямехонько к избушке, маленькой, обветшалой, со следами пожара на подставленном лесу боку. Недавно перекрытая крыша золотилась свежей соломкой даже под хмурым осенним небом. Грозно и остро веяло горелым, валялась поблизости обугленная, изъеденная огнем балка.
Ведьмарь, не утруждаясь, пнул дверь ногой, и та распахнулась внутрь. Стало видно, как сильно она перекошена в косяке. Одна петля вырвана, в ушке болтается здоровенная щепа, покривленная щеколда только делает вид, что исправно службу служит – выбивали ее, что ли?
Жалена на всякий случай прижала локтем болтавшийся у пояса оберег-уточку, переступила порог, любопытно покрутила головой. Пустоватые у ведьмаря сени, пара кринок да кадушек, тряпье какое-то, несколько заячьих шкурок на распорках подсыхают, к чердаку приставлена лестница, выглаженная руками до червонной желтизны.
Ведьмарь ловко поддел коленом крюк на внутренней двери, привычно поклонился низкой притолоке и вошел, оставив дверь нараспашку. В избе тоже не было ничего интересного – печь с полатями, плетеный ларь для хлеба, стол, стул да лавка. Откуда-то сбоку выскочила угольно-черная кошка, покрутилась под ногами, обнюхала сброшенные в угол дрова, потом вскинула глаза на ведьмаря и вопросительно мяукнула. Глаза были желтые, пронзительные. Звериные, а смотрят по-человечески, аж дрожь берет. Мужчина подхватил кошку на руки, и та, примостившись на его груди, вытянула шею и потерлась усатой мордочкой о колючую хозяйскую щеку.
– Ну садись, коль по своей воле пришла. – Ведьмарь показал рукой на лавку и Жалена, помедлив, осторожно опустилась на краешек. Не удержалась от улыбки – кошка прискучило сидеть на руках и она стала сползать по ведьмарю, как по столбу – задом, опасливо оглядываясь. Рубаха потрескивала под когтистыми лапками. Спустилась до колен и лишь тогда, извернувшись, спрыгнула. Встряхнулась и пошла, как ни в чем ни бывало, за печь.
Ведьмарь подтянул к себе стул и сел лицом к гостье, упершись руками в разведенные колени. В серо-голубых глазах – словно мелко растрескался скальный гранит сапфирными жилами – проскакивали насмешливые искорки.
– Ну, чего тебе от меня надобно, красна девица?
– Воевода Мечислав велел к тебе обратиться, если потреба в том будет… добрый молодец. – угрюмо добавила она, не умея заискивающе вилять хвостом перед нужными, но хамоватыми людьми.
Он подался вперед.
– И что же за потреба твою шею перед моей гнет?
– Водяницы в Лебяжьем Крыле селянам прохода не дают. – Жалена вызывающе выпрямила спину. – К берегу ближе чем на полет стрелы не подпускают, заманивают да топят. Ни днем, ни ночью не унимаются.
– Давно? – Он удивился, но не показал виду. Время русалочьих шалостей давно миновало, предзимье уже сгустило воду и опалило камыши, затворив в непромерзающих омутах рыбу и прочую озерную живность, а с ними и водяных-водяниц.
О Лебяжьем Крыле всегда ходила дурная слава. Старожилы не помнили года, чтобы на зорьке не сыскалась в камышах три дня гостевавшая в омуте утопленница. Со всей округи сбегались горемычные девки, не иначе.
Озерные берега сильно разнились: один ровнехонький, пологий да песчаный, а другой затоками изрезанный, чисто крыло птичье. И водилась на том озере пропасть лебедей – горластых, нахальных, гораздых плыть за лодками и шипеть на рыбаков, выпрашивая хлеб для серых нескладных птенцов. Рыба на Крыле бралась хорошо, только успевай наживлять крючки червем для лещей, плотвы и красноперок, а если повезет, то и матерую щуку на живца взять можно. Береговые селения кормились с того озера и зимой, и летом.
– Почти с самого душегубства… – Жалена понемногу разговорилась, да и ведьмарь кончил насмешки строить – сидел, внимательно слушал, не перебивая. И глаза – аж не верится! – больше не жгли, не кололи, смотрели понимающе, подбадривая рассказчицу. – Три седмицы назад труп на берегу нашли – торгаша заезжего, рыбу вяленую да копченую на продажу в городе скупал. Последний раз видели его в Ухвале видели, ну, селении на горушке перед второй затокой.
Ведьмарь кивнул. Он бывал в Ухвале. Полдня пешим ходом.
– Водяницы защекотали?
– Нет. Топором голову располовинили. Телешом лежал. Видать, деньги в одежу зашил, а убийце несподручно было ее на месте потрошить, целиком спорол да унес. – Жалена заметила, что кошка снова сидит рядом с лавкой и слушает, насторожив уши. – Купец в Ухвалу с женой приехал, на телеге о двух конях. Купить ничего не успел, только сторговался со старостой на три пуда вяленого леща да попросил слух о себе пустить, чтобы люди угрей копченых ему несли. Жена убивалась сначала, как его нашли, плакала, волосы на себе рвала, лицо царапала. А на другой день сама исчезла, как в воду канула. Может, и впрямь канула с горя. Полгода назад свадьбу сыграли, любовь, поди, еще остыть не успела…
– В озере не искали?
– Какое там искать! – махнула рукой Жалена, войдя во вкус повествования. – Подойти боятся. Пятерых за два дня не досчитались, потом умнее стали, на озеро – ни ногой. Ну, по берегу, может, всей толпой и прошлись, а на лодках выходить не отважились.
Ведьмарь помолчал, потирая пальцем переносье. Непонятно было, заинтересовал его рассказ, или сейчас равнодушно молвит: «Ну и что? Я-то тут при чем? Или топор мой поглядеть пришла – не в крови ль?»
– Тебя воевода отрядил убийцу искать? – в лоб спросил он.
Жалена потупилась. Понятное дело, никого она не нашла. Две с половиной седмицы прошло, труп сожгли, следы затоптали, многое из виденного и слышанного подзабыли. Так и сгинул бы человек бесследно, не будь украденные у него деньги княжьим задатком за угрей копченых, до которых князь охотник великий. Князь воеводе, воевода старшине, старшина кмету: сыщи, мол, прохвоста, живым или мертвым. Сыскать-то сыскала, а вот куда княжья козна запропала – одни водяницы знают.
«Женщину старшина послал, – подумал ведьмарь. – Расчетлив. Мол, сыщет – обоим хвала, а не сыщет – что с нее, бабы, возьмешь? Опять же – кому, как не бабе, ведьмаря улещивать?».
Подумал – и ухмыльнулся своим мыслям. От такой дождешься ласки, держи карман шире. С ее норовом скрипучие двери не подмазывают – выбивают с размаху.
– С утра выйдем, – сказал он, оканчивая так толком и не начатый разговор. – Хочешь – ночуй в сенцах, там дерюжка в углу лежит, я еще кожух старый дам подстелить; не любо – иди в деревню, до темноты успеешь.
– И без кожуха твоего не замерзну, – бросила уязвленная кметка. В деревню, вот еще! Думает: боятся его тут, аж зубы стучат. В избу небось не позвал.
До темноты она размялась с мечом на полянке перед избушкой (пусть смотрит, остережется руки распускать!), потом поужинала на крылечке остатками захваченной из деревни снеди, посидела, прислушиваясь к далекому вою волков, пока не озябла.
Ведьмарь больше во двор не выходил, светца не запаливал, протопил только печь. В сенях потеплело. Жалена сбросила кольчугу, на ощупь нашла и расстелила коротковатую дерюжку, улеглась поперек сеней.
Кожух он все-таки вынес, повесил на перекладине лестницы и так же молча ушел в избу, притворив за собой дверь. Жалена упрямо поворочалась на жестком полу, потом не выдержала – взяла и постелила кожух мехом вверх, укрылась полой. Сразу стало мягко и уютно, словно не в лесной сторожке ночь коротаешь, а на лавке в родной избе. Мех был волчий, потертый, но все еще густой, теплый, пушистый. От него чуть приметно пахло лесным зверем.
Думала – до утра глаз не сомкнет, ан вот пригрелась и тут же уснула.

***

Разбудил ее ветер, зябко пощекотавший за ухом. Жалена подхватилась, сонно протирая глаза, и выругалась про себя – ведьмарь, давным-давно поднявшись и снарядившись в дорогу, сидел на пороге, подпирая спиной косяк. Полбеды, что прежде нее проснулся, а вот как дверь в сенцы открыл неслышно? Переступил через нее, спящую? Да ее отроки дружинные «псицей недреманной» прозвали! Знали – этой кметке во сне лицо сажей не измажешь, в косу репьев шутки ради не приплетешь. Подпустит на руку вытянутую, да как за цопнет за эту руку, как выкрутит – потом седмицу все косточки ныть будут.
«Постарела псица» – с досадой подумала она. – «Нюх потеряла».
Ведьмарь подвинулся, пропуская девушку. Возле порога уже стояла заготовленная для мытья кадушка с водой.
«Еще и к ручью успел сбегать!» – ужаснулась кметка. – «Только что не сплясал вокруг меня, а я знай носом посвистывала, как пшеничку продавши!»
– Доброе утро, – неожиданно приветливо сказал он, поворачиваясь к девушке лицом.
– Доброе… – смущенно отозвалась Жалена, бросая в заспанное лицо пригоршню воды. Ох, и холодная же! Словно из-подо льда начерпал. Оно и к лучшему – сон слетел, как льняная шелуха на веялке, прояснилось в глазах и голове. – Идем, что ли?
– Сейчас. – Он на короткое время исчез в избе, а вернулся с кошкой в перекинутой через плечо котомке. Кошка беспокойно перебирала лапами, порываясь выпрыгнуть и юркнуть обратно под печь, но ведьмарь надежно придерживал ее рукой.
– Ее-то зачем с собой тащишь? – развеселясь, усмехнулась Жалена. – Это собака дом по хозяину выбирает, а кошка – хозяина по дому. Ей дом люб, а не ты на лавке. Пусть бы сидела себе под печью, мышей ловила.
– Она не ест мышей, – спокойно ответил ведьмарь. Кошка, отчаявшись вырваться, спряталась в котомке с головой и притихла. – А кормить ее, кроме меня, некому. Если не вернусь – она взаперти от голода умрет.
– Ну, дело твое… – развела руками кметка.
– Мое, – подтвердил ведьмарь, притворяя за собой дверь. Жалена мельком увидала висящий у него за спиной меч – по рукояти видать, старинный и не раз в бою опробованный. Мало кто из старшин, не говоря уж о кметах, мог похвалиться мечом из кричного железа. Высоко они ценятся здешними дружинниками, а уж иноземные купцы с руками оторвут, только предложи. Не простое то железо. Летом, когда подсыхают болота, кузнецы-умельцы слоями срезают побуревший и слежавшийся за века мох, складывают в печи, перемежая древесным углем, пропаливают, и остается вместо рыхлых кирпичиков тонкая железная паутина, наподобие клока шерсти. Паутину ту мнут в комья, бросают на наковальню и куют мечи, равных которым не сыщешь ни в пыльных степях – родине кривых сабель-ятаганов; ни в стране вечных снегов, породившей тяжелые мечи в человеческий рост – не всякий воин одной рукой удержит; ни под заходящим солнцем, где клинки легки и режут лист на лету. Но ни один меч в мире устоит против удара настоящей кричницы. Тысячи нитей в ней сплелись, тысячи лет, тысячи сил. А против тысячи одной полосе стали не выстоять, даже самой закаленной.
Кроме кричницы, ведьмарь не взял никакого оружия.
Не стал оскорблять ее недоверием.

***

Жалена шла впереди, не оборачиваясь, и мрачно кляузничала сама себе на ведьмаря: «Он-то небось поел перед дорогой… выспался на мягком… теперь еще тропу ему торь. Пустил вперед себя нездешнего человека – вот собьюсь с пути, уткнусь в бурелом или болото, потом намаемся обходить…».
Думалось все это больше для порядка. Есть Жалена не хотела, выспалась отменно, а позабыть единожды пройденную дорогу ей не удалось бы при всем старании.
На самом-то деле кметка торила путь только для себя, потому ведьмарь и не вмешивался. Ему-то самому – что овраг, что бурелом, что болото, что ручей без кладки – без разницы. Не пройдет человек – проскачет волк, взбежит по выворотню пятнистый лесной кот, взовьется над трясиной ворон. Бездорожье люди придумали, зверю всё дорога. Ну так и пусть идет, как ей удобнее, а он следом.
К полудню немного потеплело. Растаял иней, ожила вода в подмерзших было лужах. Темные низкие тучи кружили под брюхом серой облачной пелены, застившей небо и солнце. При их приближении падала на землю черная тень, грозная и хищная, как от ловчего сокола, взъярялся полуночный ветер, с воем пронизывал одежду насквозь, норовя запустить ледяные когти в самое сердце, из тропы вырастали пылевые вихори в человеческий рост, верещали и царапались острыми коготками кружившие в них нечистики, швыряли песок в глаза. Тучи все не решались сыпануть снегом, уходили ни с чем. Рано еще землю хоронить, не долетит до нее первый снег, растает под теплым дыханием.
За все время они с ведьмарем не перемолвились ни словом, и Жалена вдруг поняла, что ее смущает. Она не слышала шагов за своей спиной. Куда подевался этот леший? Неужто подшутил над девкой и тайком отстал, раздумав помогать? Кметка резко остановилась, раздраженно глянула через плечо.
И чуть не ойкнула, когда в шаге за ней послушно остановился ведьмарь.
– Почто крадешься, людей честных пугаешь? – в сердцах ругнулась она.
– Я иду, – спокойно ответил он. – Иду, как могу. Хочешь, буду палкой по стволам колотить? Или посвистеть тебе?
– Не надо, – устыдившись, уже тише сказала она. – Извини.
Он беззлобно покачал головой и пошел рядом, все так же молча и бесшумно. Жалена смотрела ему под ноги и только дивилась, как мягко ступает ведьмарь – ровно волк на мохнатых лапах.
«Что толку против такого в карауле стоять?» – с досадой подумала женщина.
– Шел бы к воеводе на службу, – предложила она. – Дозором ходить.
– Мне своего дозора хватает, – искоса глянул на ходу ведьмарь.
– За кем?
– За всем, – коротко ответил он, ловко перескакивая выглянувший из земли корень.
Сказал – как щенка любопытного по носу щелкнул. Жалена в который раз дала себе зарок держать язык на запоре, а руки за поясом – так и чесались отвесить затрещину охальнику. «Бирюк, он бирюк и есть – сколь ни пытай, путного ответа не добьешься».
«Девка, она девка и есть, – в то же время подумал ведьмарь. – Не дождешься от нее ни речей путных, ни вопросов».
Посмотрел на нее еще раз и заключил: «Да и вообще ничего не дождешься, кроме затрещины…».

***

Повеяло жильем – печным дымом, свежим навозом, горьким запахом высоких бордово-розовых цветов, что поздней осенью распускаются перед каждыми воротами; последними зацветают и первыми пробиваются из-под снега. Понюхаешь – и во рту становится горько, а в груди – легко и просторно, словно юркнул туда живой холодный ветерок. В родных местах Жалены их незатейливо кликали горьчцами.
Впритык к озерному берегу, вестимо, домов не ставят: как есть слижет по весне шкодливый паводок, да и в урочное время года земля не шибко завидная – горки да буераки, пески да глины, поля не вспашешь, скотину не выкормишь, даже погребом добрым не обзавестись, со дна ямины тут же вода проступает, а то и ключом бьет. Вот и разделяет Крыло и Ухвалу верста лесом, да каким – дремучим, нехоженым. У каждого рыболова своя тропка к берегу, свое местечко заповедное; от чужого глаза спрятана в камышах просмоленная лодчонка, для надежности – с вынутыми и отдельно схороненными веслами. И хотя все давным-давно знают, кто, где, как, что и на какую наживку удит, но виду не подают и, на чистой воде встретившись, даже не здороваются: а ну как подумает водяной, что вместе пришли, и разделит положенный улов на двоих? Только мальчишки с крыгами и топтухами сообща затоки баламутят, мелочь для уток промышляют.
Зато уж потом, как сдадут бабам улов и соберутся вечерком на посиделки, такие байки травить начнут – только держись! И как только лодка не перевернулась, как хвостом ее не перешиб сомище семипудовый, на леску о трех волосьях клюнувший, да, экая досада, в пальце от борта сорвавшийся!
Миновали последний перелесок, и селение легло перед ними, как на ладони: три дюжины дворов с вымощенной досками улицей, к которой петляющими змейками сбегались узкие тропки от хаток.
Жалена уверенно повела вдоль заборов, дощатых и плетеных, перевитых жилами сухого вьюнка с черными коробочками семян. Убранные поля больше не требовали заботы, скотина не находила травы на заиндевевших лугах, к озеру было не подступиться, и сидевшие по домам селяне занимались скопившейся за весну, лето и осень работой: женщины сучили нитки, пряли шерсть и лен, шили, вязали, мужчины мастерили всевозможную утварь из дерева, кожи и глины, старики плели лапти, тешили внучков сказками да былинами. И теперь все, от мала до велика, высыпали за порог, чтобы подивиться на Жалену и ее спутника.
Им обоим было не привыкать к испытующим, недоверчивым взглядам, они просто не обращали на них внимания, уверенно шагая к дому местного старейшины.
Двор был веночный, замкнутый: жилье и прочие пристройки – изба, сенцы, баня, поветь, клеть, погреб, хлева и гумно – размещались по кругу. Единственный проход между ними стерегли глухие крытые ворота. И горьчцы – высокие, в пояс. Узкие резные листья, прихваченные ночным морозцем, почернели и скрючились, ломкими хлопьями пепла осыпаясь к подножию куста, где упрямо курчавились зеленые молодые побеги, что перезимуют под снегом и тронутся в рост с наступлением тепла. Цветы, собранные в широкие метелки, ярко багровели на голых стеблях, как выступившая из ран кровь. Уже и стебель почернел на изломе, а цветы все не желают мириться с неотвратимой погибелью, еще долго будут светиться из-под снега живым огнем. За то и любят сажать их на воинских курганах. Жалена мимоходом огладила встрепанные лепестки, вспомнила те, другие, что уже семь лет берегут покой самого главного в ее жизни человека, вдохнула горьковатый аромат, и что-то горько и тревожно защемило в груди, обернув выдох беззвучным всхлипом. Не сберегла. Ни его, ни драгоценного дара, наспех переданного на прощание. Теперь плачься, дура, распускай сопли о несбыточном…
Жалена решительно отерла лицо рукавом и стукнула в гулко откликнувшуюся створку. Слаженно залились лаем цепные кобели, попробовал тонкий голосок щенок-несмышленыш, сорвался на скулеж и смущенно примолк.
Долго ждать не пришлось. Ворота отворились, и к путникам вышел староста – косая сажень в плечах, борода лопатой, рыжая с частой проседью. Он заметно хромал, тяжело выбрасывая вперед и чуть в сторону правую ногу. Давным-давно, в бытность его кметом, уже павший оземь враг изловчился и достал перешагнувшего через него противника мечом под коленку, рассек сухожилие. Нога зажила, но перестала гнуться, закостенела. Пришлось уйти из дружины, осесть на Крыле. Староста любил рассказывать односельчанам о той славной битве, в конце непременно напоминая, что раненых врагов надо добивать, не жалеючи. Жалене тоже рассказал – в первый же вечер. Тогда она отмолчалась. Не в ее привычках было кого-то добивать. Да и убивать без надобности не любила. Невелика хитрость мечом махать, поди-ка умом договорись!
Не шибко староста ведьмарю обрадовался, глаза так и забегали, как мыши по пустому амбару. Да кто этих ведьмарей любит? На добробыт их не зовут, ан и выгнать нельзя: счастье в платяной узел завяжет да и унесет, в канаву выбросит, потом ходи за ним следом, задабривай, упрашивай, чтобы место показал.
Кряхтя, староста преломился в поясе, мазнул пальцами землю.
– День добрый, гости дорогие, милости просим…
Ведьмарь, не ответив, шагнул во двор. Как по неслышному приказу, умолкли кобели на тренькающих от натуги цепях, осели на землю, угодливо виляя хвостами. Гость мимоходом потрепал по лобастой голове поджарого вожака; пес тоненько, по-щенячьи, заскулил, жалуясь на подневольную жизнь.
– Привела-таки? – шепотом спросил староста, неприязненно косясь на ведьмаря, по-хозяйски обходившего двор. – Вот уж не думал, что он за тобой пойдет…Ох, не к добру это, попомни мое слово… Волка в дом калачом не заманишь, но уж коль сам следом увязался – быть беде.
Жалена неопределенно повела плечами.
– Беда уже здесь. Не на твоем дворе, так за воротами. Хуже не будет, я пригляжу.
– Приглядишь, как же… – Староста сплюнул, старательно растер плевок левой ногой, чтобы не достался какому духу-шкоднику. – Только глядеть и останется, ветра горстью не уловишь…
Навстречу ведьмарю из дома вышли трое рослых детин – старостины сыновья-погодки от первой жены. Раздались в стороны, пропустили, но здороваться не стали, только переглянулись промеж собой и глазами недобро сверкнули. На Жалену тоже неласково глянули – и завидно, что кметка, и пакостно, что баба: куда только воевода глядел?
«Да кому вы нужны, лапотники, – подумала кметка, – завидуют, вишь ты. От батюшкиных хлебов да жениных ласк небось в дружину не побежите, на снегу спать не будете, с побратимом жизнью не поделитесь, за чужой двор грудью не встанете. Кабы таких в дружину брали, хуже татей лесных ославилась бы».
Жалена поравнялась с ведьмарем, легко коснулась локтя:
– Что ж ты хозяина дома ни одним словом не уважил?
– Зачем? – равнодушно отозвался тот. – Он мне не друг, я ему не враг, переглянулись и разошлись…
Жалена вспомнила, как однажды, на едва приметной лесной тропке, повстречала волка, неспешно бредущего ей навстречу. Переглянулись – и разошлись обочинами, признавая взаимную силу. Но здесь же не лес, люди не волки – вон как староста поглядывает, с сыновьями перешептываясь.
– Зря, – досадливо сказала она. – Теперь они тебя на все село ославят.
Ведьмарь, не отвечая, прислушивался, как за воротами, на улице, надрывается-приговаривает невидимая шептуха:
– Водяница, лесавица, шальная девица! Отвяжись, откатись, в моем дворе не кажись! Ступай в реку глубокую, на осину высокую! Осина, трясись, водяница, уймись! Мне с тобой не водиться, не кумиться! Ступай в бор, в чащу, к лесному хозяину, он тебя ждал, на мху постелюшку слал, муравой устилал, в изголовье колоду клал, с ним тебе спать, а меня не видать! Чур меня!
– Это помогает? – шепотом спросила Жалена.
– Иногда. Сейчас – вряд ли. Слишком далеко зашло. Да и шептуха не настоящая, голосит, как заведено, а силы в приговоре нет.
Подоспевший староста распахнул перед гостями дверь, пропустил их вперед. Сыновья зашли последними. Пахнуло теплом, утих пчелиный гул приглушенных голосов, два с лишним десятка глаз разом обратились на вошедших.
Семья у старосты была немалая – пасынок да кровная дочка от второй жены, и сейчас ходившей на сносях, младший брат-бобыль, жена старшего сына с двумя мальчуганами-погодками, жена среднего, совсем еще девочка с широко распахнутыми, испуганными карими глазами-вишнями, бабка-приживалка да виденные уже сыновья от первой, ныне покойной жены. На лавке у двери сидели трое наемных парубков и шумно хлебали щи из одного горшка. Поперек матицы, избяного хребта, протянулся дощатый стол, накрытый к вечере. Староста уселся во главе стола, ближе к красному углу, покряхтел, поерзал, выпрямляя и потирая калечную ногу. Жалену усадил рядом с собой. Сыновья потеснили домочадцев на лавках вдоль стола.
Ведьмарь сам выбрал себе место – поближе к дверям, никто не осмелился указать ему на иное.
Изголодавшись с утра, Жалена набросилась на еду, как в два горла. Отведала и дичины, и квашеных грибочков с травами, и сала с нежно-розовой прослойкой, щедро присыпанного ароматным тмином. Свежего хлеба одна полкаравая умяла, запивая квасом, настоянным на хрене.
Ведьмарь, казалось, даже не заметил поставленную перед ним миску. Сидел, скрестив руки на груди, и даже сидящая у него на коленях кошка презрительно прикрыла глаза, повернувшись к столу боком. С чего бы такое неуважение к хозяевам?
Но те, похоже, ничуть не обиделись. Ели, как и гостья – не перебирая, плотно, со смаком. Староста поманил пальцем пасынка, тот живо слез с лавки и подбежал к отчиму. Выслушав, понятливо кивнул, подхватил миску, ложку и пошел вкруг стола обносить родичей жареной щучьей икрой – отменной закуской к квасу.
Жалена похлопала рукой по животу и решила, что, пожалуй, для икры еще сыщется местечко. Совсем маленькое. Дождавшись очереди, она подставила тарелку под полную ложку, с немалым сожалением отказалась от второй, и, кивнув на неподвижно сидящего ведьмаря, негромко спросила:
– А он почему не ест? Не в ладах с отчимом твоим, что ли?
– Чур нас, что ты такое говоришь! – испугался мальчик. – Кабы не в ладах, не зашел бы. А не ест – так ведьмари и не едят ничего, духом чащобным живут.
– Зачем же вы его тогда пригласили? – удивилась Жалена. И вправду – не видела она, чтобы ведьмарь при ней ел. Так и он за ней не следил…
– Ага, его поди не пригласи! – рассудительно протянул ребенок. – Еще озлится и на худобу поморок напустит. А то свадебный поезд волками перекинет или молоко у коров отберет. Ну его, пусть лучше за нашим столом сидит, чем из-за забора зубами лязгает.
Жалена посмотрела на ведьмаря и подумала, что ему, пожалуй, все равно, где сидеть – тут или за забором. Смотрел он куда-то в стену, совершенно отсутствующим взглядом и, кажется, терпеливо ждал, когда же все наедятся и отпустят его восвояси.
– А еще надо смотреть, чтобы ведьмарь ничего с собой со стола не взял, – блестя лукавыми глазенками, прошептал словоохотливый мальчишка.
– Это еще почему? – удивилась кметка.
– Чтобы порчу не навел, – пояснил тот. – Вот я и смотрю, чтобы он не брал. И батя смотрит. И дядька. Пусть только попробует взять!
И понес икру дальше. Одну ложку положил в и без того полную миску ведьмаря, тот коротко поблагодарил и не притронулся. Не за едой он пришел. Ожидали: расспрашивать будет – нет. Ни единого вопроса не задал. Жалена со старостой разговор завели – интереса не выказал. Оба диву давались – неужто просто за компанию с кметкой во двор завернул? Жалене-от сам воевода верительную грамотку к старосте справил, верным человеком назвал. Староста и старался – пересказал кметке все ходившие по Ухвале слухи и сплетни; собрав для храбрости чуть ли не половину селения, сводил к озеру, показал, где и как лежал покойник; всех соседей описал в подробностях – к кому со вниманием отнестись, а кого и вовсе трогать не след, только время попусту потеряешь. Пришлых же в селении не видели с Узвижения – равного ночи осеннего дня, на исходе которого сбиваются в стаи ползучие гады, пестрым шуршащим ручьем обходят напоследок лесную вотчину и хоронятся в подземных чертогах до первого весеннего грома. Проведав о змеином уходе, выползают из небесных логовищ серые осенние тучи, безбоязненно выплескивают на землю скопившуюся воду, размывая и без того колдобистые дороги приозерного края. Один только скупщик и рискнул, понадеялся на затянувшееся ведро.
До конца застолья ведьмарь все ж не досидел, как внесли рыбный пирог – поднялся из-за стола, сгреб кошку в котомку, пожитки в охапку, и молча пошел к двери. Жалена подорвалась ему вслед, нагнала в сенях:
– Погоди, ты куда?
– К озеру, – спокойно ответил он, не стряхивая ее руки со своего плеча. Жалена, опомнившись, убрала сама.
– Ополоумел?! На ночь глядя? Зачем?
– Ночевать. – Он покосился в быстро густеющую тьму за дверями, где на мгновение вспыхнули пронзительной волчьей зеленью глаза цепного кобеля. Жалена не заметила, как пес, поймав ответный, мертвенно-льдистый блеск, взъерошил шерсть и попятился, не отважившись зарычать. – Рассвет у воды хочу застать.
– Все равно до темноты дойти не успеешь, – заметила кметка. – Вышел бы перед самым рассветом.
– Мне бы до дождя успеть.
Жалена постояла на пороге, поглядела ему вслед. Дождь уже трогал подсохшую было землю когтистой лапкой, оставляя черные точки-царапки. Кто-то из женщин окликнул кметку, она помедлила и вернулась в избу, притворив за собой дверь.

***

Не поймешь этот сон – то на жесткой земле, в чистом поле да перед сечей крепко-накрепко сморит, а то не заманишь его в уютную постель после сытного ужина. И сверчки вроде трещат, убаюкивают, и день минувший ничем сердца не растревожил, и не мешает никто, не ходит, не храпит, не кашляет – а вот не идет сон, хоть ты тресни! Зла на него не хватает – не так уж много выдается у кмета спокойных ночей на отсып.
Жалена долго вертелась на широкой лавке, и так, и эдак взбивая подушку. Потом сдалась – выругалась сквозь зубы, отбросила меховое одеяло и начала одеваться, больше полагаясь на память – где что давеча клала, – чем на никчемное в темноте зрение. Подумав, оставила лук и тул висеть на гвозде, опоясалась взамен мечом, упрятала за голенище тяжелый охотничий нож – против зыбких ночных теней он сгодится вернее, чем стрела. Перекинула через плечо скрученное одеяло и, стараясь не скрипеть половицами, прокралась мимо спящих на полатях детей и выскользнула на улицу.
В лицо пахнуло горьким ветром, брызнуло дождем. В кромешной тьме плескались над головой осиротевшие яблоневые ветки, да слышно было, как, гремя цепью, умащивается в будке озябший кобель.
Жалена славилась умением ходить по лесу, не плутая. Не раз и не два отправляли ее ночным дозором в незнакомый лес, только и указывая навскидку, в какой стороне должно быть вражье становище. Знали друзья-побратимы: наутро вернется девушка с вестями, напрасно ног не собьет. А как оно так выходило – сама диву давалась. Чуяла, куда идти, и все тут. Вот уж точно – псица недреманная. Не спится ей, вишь ты. Ну иди, иди, бестолочь. Шею впотьмах свернешь – то-то отоспишься!

***

На маленькой, отороченной елочками полянке, стоял невысокий, но кряжистый дуб. Две нижние ветки, самые толстые и длинные, росли в одну сторону, как протянутые к озеру руки. Кто-то бросил на них пяток жердей, заложил валежником. Получилась неприглядная, но надежная крыша. На земле под ней темнело выжженное пятно от бессчетных костров. Здесь останавливались на ночлег рыболовы и охотники, застигнутые темнотой в лесу или нарочно заночевавшие возле озера, чтобы по утренней зорьке проверить донки или пострелять сонных, неповоротливых на рассвете уток.
Костер горел и сейчас. Ведьмарь, присев на корточки, неторопливо жевал ломоть хлеба, запивая простоквашей из берестяного туеска. Жалена видела, он захватил его еще из своей избушки.
– Чем старостин-то хлеб тебе не угодил? – спросила она, выступая из темноты.
– А тебе, видать, постлали жестко, – не оборачиваясь, сказал он.
– Да уж мягче, чем ты давеча, – ворчливо отозвалась Жалена, подсаживаясь к костру. – Я сюда не спать приехала, а дело делать. Позволь рассвет с тобой на озере встретить!
– Думаешь, не позволю – и не рассветет? – усмехнулся он, отряхивая крошки с колен. – Встречай, мне-то что? Может, и пригодишься. Только уговор – вперед меня на озеро не ходить. Водянице твой меч, что медведю соломина.
Она облегченно вздохнула, присаживаясь рядом. «Может, пригодишься». Выходит, не зря шла по темноте да холоду, ругая себя последними словами. Выходит, и ведьмари не всесильны. Да и не такой уж он грозный да страшный. Человек как человек. Дикий только какой-то, неприветливый. Истинно – неклюд.
– Что не ел-то? – напомнила она.
Он насмешливо приподнял левую бровь, словно объясняя лучнику-недотепе, каким концом стрела ложится на тетиву и почему нельзя повернуть ее иначе.
– Тебе же пасынок хозяйский объяснил – со стола мне брать заказано.
Меж лопатками прокатилась жгучая волна стыда – сама, небось, объелась, только что пуп не трещит, а он слюнки глотал, на них глядя. Хоть бы, бестолочь, догадалась с собой чего прихватить. И тут же стрельнуло: слышал? Он же на другом конце стола сидел!
Да кто он такой, в конце-то концов?
– Вторую ночь вместе коротаем, а имени твоего я так и не слыхала. – Беззлобно упрекнула девушка, сноровисто мастеря лежак из еловых лапок. На таком и спину не застудишь, и боков не отлежишь.
– А зачем? – Он, подавшись вперед, задвинул лениво тлеющую ветку поглубже в костер. Невесело усмехнулся: – Сглазишь еще.
– Если сглаза боишься – почему оберегов не носишь? – справедливо заметила Жалена, набрасывая поверх лапок одеяло.
– Вот мой оберег. – Он запустил руку в котомку, погладил притихшую на дне кошку.
– Любое имя назови, – не отставала девушка. – Первое, что на ум придет. А то обращаться к тебе несподручно – все «эй!» да «ведьмарь».
Помедлив, он неохотно разлепил губы:
– Ивор.
Жалена понятливо кивнула. Ивор так Ивор. Лишь бы откликался. Ну и что, что соврал – так и она соврала…
– Расскажи мне про водяниц, – попросила она, укладываясь на левый бок и подпирая голову ладонью.
– Обожди чуток. – Ведьмарь расстелил одеяло и выпустил на него засидевшуюся в котомке кошку. Та встряхнулась, жалобно мяукнула, поглядывая по сторонам, но с одеяла не пошла. Присела в уголке, светя глазами в темноту и раздраженно подрагивая хвостом. Ивор предложил ей комок творога в тряпице. Кошка коротко глянула и отвернулась. – Что ты хочешь узнать?
– Ну, перво-наперво, откуда они берутся?
– По-разному бывает. – Он чуть потеснил кошку и лег лицом вверх, заложив руки за голову. – Чаще всего водяницами становятся скинутые до срока, умершие во чреве и приспанные младенцы женского роду. Иногда – сговоренные девушки, умершие перед свадьбой. И, само собой, утопленницы. Да не те, что по дури утонули или водяной утянул – только самоубийцы.
– Младенцы? – Жар, источаемый угольями, не дал Жалене побледнеть. Но ведьмарь заметил, как дрогнул ее голос. – Я слыхала, водяницы – это молодые пригожуньи, стройные, полногрудые, с длинными распущенными волосами….
Он согласно кивнул.
– Такими они видятся людям, в самом расцвете девичьей красы. Но красота их призрачная, мертвая, как и они сами. Не на радость им дана…
– А зачем они топят людей? – Жалена прикрылась уголком одеяла, спасаясь от промозглой сырости, дышащей в спину. Кошка смилостивилась, подъела творог и свернулась клубочком у хозяйского бока.
– Чаще всего – по недомыслию. Особенно те, что умерли во младенчестве. Им больше поиграть, внимание привлечь – женское, материнское… Такие белье из рук вырывают, лески путают, лодки качают… Самоубийцы чаще мстят кому-нибудь, но могут и просто позавидовать, если парень с девушкой у них на виду милуются.
В лесу ухнула-пожаловалась сова, ей ответил древесный скрип под трепенувшими крыльями ветра. Пасутся тучи на небе, уходить не торопятся – слизали все звезды, заслонили луну крутыми спинами. Не отогнало пламя мрак, лишь раздвинуло. Пуще прежнего сгустилась тьма за спинами, не согревает сердце даже круг, заботливо очерченный ножом. Знать бы наверняка, что заповедна для нечисти проторенная железом бороздка, что не достанет до спящего, даже протянув лапу…
– Ты думаешь, она утопилась? – после долгого молчания спросила Жалена. – Жена скупщика, Вальжина?
– Думаю, – согласился он. Он думал о многом. О Вальжине – не в последнюю очередь. Но не только о ней.
– Но тела так и не нашли, – напомнила девушка. – Третья седмица пошла, пора бы ему и всплыть. Разве что под корчи затянуло…
Он не возражал. Просто не любил рассуждать вслух, потому и разговора не поддерживал. Может, и затянуло. Может, оттого русалки и лютуют – вытолкнуть тело не могут, а терпеть его в своих угодьях мочи нет? Или он что-то упустил, и вовсе не в Вальжине дело?
А Жалена смотрела, как пляшут язычки пламени в его немигающих, скованных думой глазах, обращенных к костру, и все пыталась угадать, с кем свела ее судьба. На простого селянина не похож, княжьей стати тоже что-то не видать, как и кметской выправки. То стужей от него веет, то погреться рядышком тянет. Словно стоишь летним вечером на берегу реки: вода теплом исходит, а шаг в сторону ступи – земля ноги холодит…
– Может, поспрашивать в деревне, не скидывала ли какая баба? – предложила она, вытравливая из себя ненужное любопытство.
– Так они тебе и скажут! – Он иронично хмыкнул и сморгнул, отвлекаясь.
Она поняла, что сморозила глупость. Конечно, не скажут. Замужние остерегутся сглаза, незамужние – позора.
– Вот потому-то, – сказал он, почесывая кошку за ухом, – порядочные ведьмари и не варят «нужных» зелий для глупых девок, которые сперва тешатся, а потом плачутся…
И снова сквозь тишину проступил скрипящий говорок леса.
Ивор не притворялся спящим. Так само выходило. Не поднимая век, он услышал, как Жалена смахнула рукой непрошеную слезу, буркнула: «а, пропади оно все пропадом…» и, подтянув ноги к животу, глубоко вздохнула, оставляя все печали и хлопоты завтрашнему дню.
К ведьмарю сон не шел. Тревожила неотвязная мысль – за что самоубийца так ополчилась на людей? Сама себя жизни лишила, самой бы и ответ держать. А если – не сама? Подтолкнул кто? И так нескладно, и эдак – убитые в русалок не перекидываются.
Он решительно отбросил одеяло, встряхнулся. Кошка приподняла голову и лениво проводила глазами скакнувшего в темноту зверя.

***

Жалена проснулась первой. Утро выдалось холодное и пасмурное, серебряные иголочки инея проросли в трещинах коры, земля побледнела, выцвела, как всегда бывает перед первым снегом. Кметка поворошила угли, подбросила в костер несколько веток, и дула, зайдя с подветренной стороны, пока они не занялись трескучим пламенем.
Ивор спал, а вот кошка сидела у него на груди и по-человечьи серьезно наблюдала за хлопотами Жалены. Желтые глаза светились изнутри. На черной треугольной мордочке они казались огромными.
– Чего уставилась? – шепотом спросила девушка. – Спи себе.
Кошка смотрела на нее, не смаргивая.
Поздновато Жалена смекнула, что ведьмарь солгал. Не нужен ему был рассвет, а если бы и понадобился – небось сыскал бы дорогу и впотьмах. Вспомнилась любимая бабкина присказка: во селе шагом да боком, а в лесу птичьим криком, волчьим скоком. Просто не захотел ночевать под крышей. Или сразу решил, что не пустят? Глупости, в клеть небось пустили бы. Значит, не захотел… Почему?
Кошка встрепенулась, прислушиваясь. Соступила на мерзлую землю, зябко потопталась, глядя в сторону озера.
Теперь и Жалена услышала жалобный, приглушенный расстоянием детский плач. Сразу подумалось – отстала от непоседливой ребячьей ватаги чья-то младшая сестренка, надумала домой вернуться, а вышла прямиком к страшному Крылу. Где уж тут не растеряться, не расплакаться!
Жалена кинула взгляд на безмятежно спящего ведьмаря. «Рассвет проспал, и служба моя тебе без надобности» – с горечью подумала она. Пожалел ее гордость, не сказал давеча: «Да на что ты мне сдалась, только под ногами путаться будешь, еще увидишь, чего не следует…».
«Пойду, подберу девчонку» – решила Жалена. – «Солнце, хоть и не показывается, давно горбушкой из-за земли выглянуло. Водяницы же еще до рассвета в омута попрятались».
Кошка увязалась за ней – черная беззвучная тень на тонких лапках. Странно она смотрелась в лесу – не то неведомый зверек, не то пакостница-шешка прибилась к одинокой путнице, семенит торопливо, боясь упустить поживу.
Изо рта вырывался белый парок, в груди пощипывало; одно хорошо – замерзла грязь, сапоги больше не промокали и идти было легко, весело.
Озеро открылось Жалене внезапно: впереди то ли сгустился лес, то ли припала к земле и без того низкая туча; еще десяток шагов – и далекая, казалось, чернота в одночасье обернулась водной гладью, мрачной и неприветливой. Тростниковые перья Лебяжьего Крыла, сухостой выше человеческого роста, по-змеиному шипели-шуршали на ветру. В разрывах серел песок, клоки черных мертвых водорослей тщились выползти на берег, отчаянно цепляясь за него колючими лапами. Вглубь затоки уходили на пару-тройку саженей простенькие, но добротные мостки – две длинные доски, без гвоздей пригнанные ко вбитым в дно кольям. Бросилась в глаза знакомая прогалинка у воды; были тут и Жаленины следы; зато не сохранилось, к ее великой досаде, ни единого отпечатка убийцы, как, впрочем, и убиенного – любопытные вытоптали подчистую, весной, поди, и трава не сразу вырастет.
Недоброе было озеро. Чистое, спокойное, а вот – недоброе, и все тут. И плача Жалена больше не слышала. Покрутила головой – никого. Опоздала?
Кошка пробежалась по мосткам, замерла на самом краешке, подавшись вперед и вниз, словно высматривая неосторожную рыбку, и вдруг замяукала – тонко, с примурлыкиванием, словно подзывая котенка.
Тростники на миг прильнули к озерной глади, трепеща от натуги под тяжелой ладонью ветра, а когда выпрямились – в воде у самого берега стояла девочка. Хрупкая, большеглазая, сквозь тонкую льняную рубашонку просвечивает худенькое тельце. Развеваются по ветру пушистые льняные волосенки, скользят по ним зеленоватые блики, как по беспокойной речной воде… В широко распахнутых глазах – боль, мольба, недоумение. «Помоги мне, добрая женщина… – упрашивали зеленые, как молодая травка, глаза. – Забери меня отсюда, окажи милость… Холодно тут, страшно…»
Жалена, как зачарованная, шагнула вперед. Льдистым хрустом отозвалась замерзшая трава под сапогами. Скрипнул песок.
Девочка попятилась, маня взглядом. Колыхнулись волосы, колыхнулась мертвая трава в воде, жалобно заскрипели-засвистели тростинки.
– Стой, дура! – резкий, злой голос хлестнул мокрым кнутом, жесткая рука перехватила поперек живота. – Кому сказано было – не ходи!
– Пусти! – закричала-забилась девушка, силясь вырваться. Ведьмарь держал крепко, надежно, хоть и одной рукой – вторая лихорадочно царапала мечом песок вокруг ног. Девочка печально посмотрела на Жалену, да и пошла себе дальше, на глубину. Шла – как по тропинке с горы спускалась, неспешно, ровно. Вот уже по пояс ей вода. По грудь. Обернулась – и Жалена обомлела, перестала вырываться, затрепетала всем телом.
На нее смотрела молодая женщина с пустыми, остановившимися, как у покойницы, глазами. Светлые волосы стлались по воде рябью.
Ведьмарь докончил круг на прибрежном песке.
Сморгнула Жалена – ни девочки, ни женщины. Стелется над водой белый туман, жалобно шепчутся волны с берегом.
– Что это было? – прошептала она, словно выныривая разумом из этого тумана, этого шелеста. – Привиделось, что ль?
– Привиделось! – передразнил он. – Дно тебе речное привиделось, рыбы да раки. Вытащили бы багром из затоки через три дня, черную и распухшую. С выеденными глазами.
Ноги у Жалены подкосились, он осторожно усадил ее на землю, переступил и пошел к мосткам, на ходу распуская пояс.
– Ты куда? – глупо спросила она, оборачиваясь ему вслед.
– Туда, – в лад ей ответил ведьмарь, стягивая рубашку.
– Там же … эта… – голос дрогнул, сорвался на протяжный всхлип.
– Ну да, – с непроницаемым лицом подтвердил он и, повернувшись к краю дощатого настила, без раздумий бросился в воду. Ни плеска, ни брызг – только узким клином вскипели под водой белые пузыри. Ведьмарь вынырнул саженей за пять, оглянулся и погреб на глубину. Странно плыл – руками вроде разводил в стороны, как положено, а вот ноги держал вместе, изгибая вверх-вниз. Словно не ноги у него были, а цельный хвост рыбий. Потом снова нырнул – и с концами. Только вильнула ко дну черная сомовья тень.
Она досчитала до седьмой сотни и сбилась. Страх холодной водой растекся внизу живота. Утоп? Утопили? Но тут прямо возле мостков из воды высунулась рука с растопыренными пальцами, ухватилась за край доски, и Ивор, отфыркиваясь, подтянулся на руках, вырываясь из цепких объятий озера. Выбравшись, встряхнулся, как зверь – всем телом, только черными горьчцами разбились о дощатый настил сброшенные капли. Начал одеваться, пристукивая зубами от холода, то и дело поглядывая в сторону озера.
– Ну что? – не вытерпела Жалена.
Он молча показал рукой. Совсем недалеко от мостков, саженях в десяти, медленно поднималось из омута обезображенное тленом и речной живностью тело утопленницы. Первой пробила воду голова, распущенные волосы заколыхались вокруг нее белым саваном, потом тело выровнялось, показалась спина в разорванном до пояса платье, ярким цветком распустилась вокруг бедер черно-красная клетчатая понева, мелькнули иссиня-черные ступни.
Стянутые веревкой чуть повыше косточек.
Все три седмицы труп Вальжаны стоймя стоял в толще воды, притороченный к камню длинной веревкой.

***

Им пришлось повозиться, вытаскивая труп на берег. Сначала подтянули его к мосткам, зацепив подол выломанной в орешнике жердью, затем ведьмарь выловил конец веревки и поволок утопленницу вдоль мостков. Она то и дело задевала опорные столбы, норовила вильнуть под настил, и Жалена, уткнувшись носом в рукав, направляла ее все той же жердью. Когда ноги Вальжины уже заскребли по песку, голова неожиданно повернулась лицом вверх, и стало видно, что шея женщины сломана, а перед тем перерезана ножом до самого хребта. На безглазом лице застыла жуткая гримаса, распухший язык раздвинул челюсти, словно дразнясь.
Жалена, в глубине души честя себя во все корки, перебежала на подветренную сторону. Утопленница не имела ничего общего с девчушкой-девушкой, заманившей кметку к озеру. Она и на человека-то мало походила. Жалена заставила себя присмотреться. Нет, у Вальжины нос с приметной горбинкой, а у водяницы был прямой, ладненький.
А потом девушка увидела двойную красную нитку, выглянувшую из-под задранного до локтя рукава, и у Жалены защемило в груди, стало пусто и холодно на месте сердца; словно остановилось оно, потрясенное жестокостью убийцы. Вальжина повязала нить не простым узлом, как обычный оберег против сглаза, а мудрено заложила петельками. Женщине в тяжести нельзя вязать узлов – иначе, говорят, дитя во чреве расти перестанет.
Ведьмарь тоже это заметил. Но не побледнел, не отшатнулся – достал из-за спины меч.
Жалена зажала рот рукой, отвернулась. Как мысли прочь не уводила, как не твердила себе: «Не думай!», а все удержаться не смогла. Сначала только камыши шуршали, а потом захрустело мерзко, влажно, рванулся на волю гнилой дух из взрезанного чрева.
И глянуть жутко, и слушать мочи нет.
Девушка обернулась. Ведьмарь, приспустив правое плечо, кончиком меча раздвигал в стороны мертвую плоть. Лицо у него было непроницаемое.
– Поди глянь, – позвал он.
Не страшно по полю бранному после сечи ходить, не впервой товарищей погибших обмывать, но такого видовища и врагу лютому не пожелаешь. Может, и пересилила бы себя Жалена, удержала ком в горле, да как пахнуло в нос лежалой мертвечиной, только в поясе перегнуться и поспела.
– Девочка, – словно бы не замечая, сказал Ивор. Пошел отполаскивать меч в воде, оттирать песком, пока Жалена, прижавшись к березке, переводила дыхание, попеременно терзаемая дурнотой и жгучим стыдом.
Ведьмарь легонько провел рукой по воде. Она ткнулась ему в ладонь, как живая. Признала, пошла рябью, чуть слышно всхлипнула-пожаловалась лизнувшей песок волной.
– Дай мне один день, – тихо сказал Ивор.
Вода согласно вздрогнула вода и разгладилась.
Ведьмарь обернулся. Кметка стояла неподалеку, невидяще глядя в сторону леса.
– Людей надо бы позвать, – повысил он голос, поднимаясь. – Пусть захоронят как положено.
Помолчал и добавил:
– Не тронут водяницы. Да скажи: ночи не пройдет – узнаю, чьих рук дело.
– Хорошо, – безропотно согласилась она и быстро зашагала по тропе обратно в селение.
Кошка подбежала к ведьмарю и, виновато мяукнув, потерлась о его ноги.
– Бабье вы, бабье дурное… – беззлобно сказал Ивор, подхватывая ее на руки. – Одна на мавкин плач купилась, вторая в одиночку управиться решила… бестолочь…

***

Всем доподлинно известно: бортник кумится с Лешим, кузнец со Зничем, а мельник с Водяным. Как же иначе? Леший пчел в борти приводит, Знич огонь раздувает, Водяной колесо мельничное крутит без устали. Без эдаких помощников поди-ка собери медку, выкуй подкову да сдвинь каменные жернова! Волей-неволей приходится людям знаться и ладить с грозными покровителями своего ремесла, щедрыми подношениями благодарить за подмогу да опеку.
Любое озеро – как солнышко: отовсюду бегут-поспешают к нему ручьи-лучики, мутными бурунами скатываются с горок после дождя, тянутся хрустальными ниточками из любопытных глазков криниц. Один из таких лучиков и угодил в западню плотины, заметался в загодя отрытой ямине, ища отдушину. Отыскал – и натужно провернулось широкое колесо, хлопнуло по воде широкой лопастью, ожили, разогрелись друг о друга жернова и пошли молоть рожь да пшеницу, домовитым хозяйкам на радость.
Ведьмарь издалека углядел копошившегося у плотины человека, с приговором сыплющего вдоль мельничного колеса белые комочки из миски. При первых заморозках, когда вода у берега покроется тонкой корочкой льда, опытный мельник умасливает Водяного нутряным жиром, свиным или коровьим – «чтобы колеса не скрипели». Иначе смазки для колес не наберешься: Водяной за зиму слижет ее с буксов и осей, намертво заклинит хитроумное устройство, хоть ты перекладывай его по весне.
В прежние времена, говорят, в плотину живьем замуровывали сирот – чтобы умилостивить Водяного, чтобы не размыл, осерчав, плотину, не сорвал колесо – да паводком, насмехаясь, не забросил на крышу мельницы. Нынче же в залог Водяному оставляют курицу – а может, брешут мельники, что только курицу… Кто с духами знается, тому веры нету.
Через поле к плотине неспешно брели два коня – гнедой да белый с редким черным крапом. Гнедой гордо помахивал длинным черным хвостом, белый сиротливо поджимал голую репицу, без спросу обстриженную шкодливыми мальчишками на лески. Кони шли бок о бок, и Ивор не сразу углядел между ними маленькую девочку, беспечно сжимавшую в правом кулачке поводья обоих жеребцов. В левой руке девочка несла ветку калины, тронутую морозом: льдисто-прозрачными стали яркие ягоды в кистях, растеряв половину горечи. Могучие кони смирно трусили за малявкой, едва достигавшей их животов.
Его тоже заметили.
– Ведьмарь идет! – вскрикнула-взвизгнула девчушка. Вздрогнул, обернулся мельник, любопытно выглянула из оконца светловолосая девушка, чернившая брови угольком. Выпустив поводья, девочка побежала навстречу пригнувшемуся ведьмарю и с радостным: «Ивор!» повисла у него на шее. Ведьмарь выпрямился, поудобнее перехватил девочку и пошел навстречу мельнику, торопливо спускавшемуся с плотины.
– Знатные нынче гости к нам пожаловали, как я погляжу! – подходя, добродушно заметил мельник. Вытер сальные руки о передник, протянул гостю правую ладонь.
– Нашел знать… – усмехнулся ведьмарь, спуская девочку на землю и отвечая на рукопожатие.
Рыжко и Сивко подумали-подумали, да и пошли себе в ворота конюшни, точно зная, что за время их прогулки в яслях появилось душистое клеверное сено.
– По чью головушку заявился, старый ворон?
Ивор чуть крепче стиснул пальцы.
– По твою, Еловит…
– Врешь, не возьмешь! – уверенно сказал мельник, в свой черед выжимая руку.
Покряхтели и рассмеялись, расцепились, потряхивая занемевшими пальцами.
– Порыбачить, поди, надумал? Не поздновато ли спохватился?
– В самый раз. Вот только червей для наживки у тебя накопаю.
– Этого добра навалом. Что ж, заходи, гостем будешь. – Еловит гостеприимно показал на свою избу-мельницу, помаленьку пыхающую дымком сквозь закопченный душник в верхнем венце.
Чернобровая красавица распахнула дверь им навстречу, смущенно улыбнулась ведьмарю и попыталась было выскользнуть во двор, отгородившись гостем от мельника, да Еловит ловко цопнул ее за беличий ворот кожушка.
– Куда, негодница?!
– Ой, батюшка, пусти! – взмолилась девушка. – Я недалече, до Проськи и обратно!
– А кто отцу родному рукавицы на зиму связать собирался, да все откладывает?
– Свяжу, свяжу! – Она со смешком вывернулась из отцовской руки и яркой птахой порхнула на волю, только малиновая лента в косе мелькнула.
– А средняя где? – крикнул Еловит ей вслед.
– У Проськи! Мы ненадолго!
– Как же, ненадолго… – проворчал мельник. – Опять придется впотьмах хворостину выламывать, посиделки ихние разгонять. Беда с этими девками – корми их до поясной косы, а потом уйдут со двора и не оглянутся.
– Неправда, батюшка, я с тобой насовсем останусь! – пискнула малышка, путаясь под ногами.
Отец шутливо дернул за коротенькую встопорщенную косичку.
– Посмотрим, эк ты запоешь, когда косища до колен вытянется. Возьмет тебя за нее добрый молодец, как Жучку за сворку, и сведет со двора!
– А я возьму да обрежу!
– Попробуй только! – сурово пригрозил мельник. – Не режь косы, не позорь моих седин – девка без косы, что мужик без… носа.
Ивор усмехнулся, отлично понимая, какого носа недостает у мужика. Детей у Еловита, как нарочно, три девки, и женихи во двор не больно спешат. Старшая уже в перестарках значится, девятнадцатый годок пошел, средняя только-только в пору входит, а младшей на Семуху семь лет сравнялось. Красивые девки, все русоволосые, зеленоглазые, как водяницы, а уж языкатые – не приведи боги. Вестимо, отцовы баловницы. Женихи, поди, не столько кумовства с Водяным чураются, сколь шуток да насмешек красоток злоязыких. Только справного парня Водяным не отпугнешь, острым словцом не отвадишь – найдет-таки коса на камень, сыщутся смельчаки, перешутят-перебалагурят добрые молодцы обеих старшеньких. Глядишь – стыдливо опустятся зеленые глаза, замкнутся дерзкие уста, вспыхнут румянцем щечки, а вскорости рыжие кони примчат к мельнице изукрашенную повозку, и не уйдут сваты, как прежде бывало, с тыквой во весь обхват…
Младшая дочь, Радушка, о своих женихах еще не помышляла, помогала только гонять сестриных – то «нечаянно» щи им на праздничную рубашку вывернет, то кошку царапучую в руки сунет: «Подержи Мурку, дяденька!», а то, сестрой подученная, торчит рядом с ней в горнице, как приклеенная – не дает горе-жениху к устам сахарным прильнуть, слово главное молвить, да еще грозится «батюшке сказать». Не скажешь по ней, проказнице, что родилась Радушка слабенькой, писклявой, а после смерти матери и вовсе зачахла, как веточка надломленная. Носил ее отец по ведуньям-шептухам, те что только не делали: и осинку молодую клиньями надвое разнимали, дитя через раскол проносили, приговаривали: «Подите, сухоты, в чистое поле, грызите горькую осинку, самую вершинку», и водой сквозь решето на темечко прыскали, и к печке пяточками прикладывали, и дымом орешниковым дышать давали – ничего не помогало.
А в черную ночь на изломе зимы Радушка умолкла и засобиралась на тот свет.
Говорили про ведьмаря – будто берет он себе душу человеческую и черпает из нее силу, пока не исчезнет она бесследно, а в тело больного поселяет злого духа. Тот дух, как освоится, сей же час людям вредить начинает: порчу на скот наводит, родичей промеж собой ссорит, воду в колодцах мутит, бури да засухи засылает.
Только меньше всего думал о злых духах ослепленный горем отец, холодной зимней ночью нахлестывающий спотыкающегося в темноте коня! Конь-таки повалился, подвернул ногу – версты не добежал. Полетел мельник головой в сугроб, да не шею берег – ребенка, на груди под тулупом спрятанного. Подхватился с колен, даже шапку оброненную подбирать не стал, так и побежал дальше, простоволосый, обжигая горло морозом. Закричал страшно, заколотил ногами в дверь избушки, словно волки за ним гнались – поди не открой! Повалился в ноги заспанному ведьмарю и, пока тот с трудом соображал, что к чему, взмолился о помощи, прообещав свою душу – ничего другого у него не оставалось, все деньги по шептухам разошлись. Долго еще мельник плакал и ломал руки, нес ерунду, пока ведьмарь в сердцах не вышвырнул его за воротник в сенцы, вдогонку обругав по-черному, чтобы не мешал смотреть ребенка. Иной раз крепкое словцо оказывается действеннее уговоров и увещеваний. Так оно и вышло – опомнился мельник, притих в углу, ожидая исхода.
Довольно скоро ведьмарь вынес ему ревущую, брыкающуюся девчонку, брезгливо сунул в руки вместе с мокрой пеленкой, молвил: «Забирай свою криксу… да смотри не проговорись в деревне, что ко мне носил… еще насудачат чего, подменышем окрестят – житья девчонке не будет».
Заикнулся было мельник об оплате, но ведьмарь только рукой махнул. Что, мол, с тебя возьмешь? Проку мне с твоей души, как с козла молока…
Так бы и закончилась эта история, не наберись мельник смелости, не заседлай по осени только-только переставшего хромать коня, не вернись к затерянной в лесу избушке. Принес денег, сколько успел скопить, привез показать крепенькую годовалую дочку.
Ивор, и думать забывший о полубезумном ночном просителе, не сразу признал его в чисто одетом, смущенном мужике, комкающем в руках кошель с припозднившейся оплатой, а признав, удивился еще больше. Люди, которым он помогал, потом сторонились его пуще прежнего – словно боялись, что вместе с ведьмарем вернется отступившая было болезнь.
От денег он снова отказался. Годовушка нещадно тягала за хвост молча упиравшуюся кошку, а ведьмарь с мельником ночь напролет просидели за столом, разговорившись за жизнь. Не сказать, чтобы они сдружились; вернее будет – приняли друг друга какими есть…
– Хорошо хоть рыбы нажарить сподобилась, – одобрительно хмыкнул Еловит, заглядывая в устье печи, – ты уж не обессудь, мелочь одна, на Крыле-то не ловим, а в ручьи крупняк не заходит.
– Ничего, слаще будет. – Ивор, не кочевряжась, подсел за стол. Уютно было у мельника в избе, хоть и тесно, да чисто. Под сводом печи дотлевали заботливо собранные горкой угли, что еще долго будут давать ровное бездымное тепло. Радушка пристроила калиновую ветвь сбоку от печки, чтобы обдувало, сушило ягодки живым теплом, присела на корточки у ног ведьмаря, любопытно заглядывая в свесившуюся до пола, изредка шевелящуюся котомку.
– Ой, киса, кисонька…
– Поиграй с ней, – попросил Ивор то ли девочку, то ли кошку, выглянувшую на запах рыбы.
– Поди, зайчонок, посиди пока в горнице, нам поговорить надобно, – поддержал ведьмаря мельник.
Радушка переглянулась с кошкой, кивнула, прихватила несколько рыбок и вышла. Кошка без зова выскочила из котомки и побежала за ней.
– А все-таки подменил ты мне дочь, ведьмарь, – полушутя-полусерьезно посетовал мельник. – Ты только глянь на нее – какая махонькая, а иной раз диву даешься, откуда что берется. Все травки наперечет знает. С конями говорить умеет, стоят перед ней – не шелохнутся. Не от меня же научилась, не от сестер тем паче…
– Может, и подменил, – не стал отнекиваться Ивор. – Что-то по своей воле отдал, что-то, не спросясь, сама взяла… Вот выйдет из твоей Радушки знахарка, будешь знать, как ведьмарей посередь ночи будить.
– А что, оно и к лучшему, – неожиданно согласился мельник. – Будет в округе хоть одна стоящая шептуха… Эх, бабы с возу – коням легче, давай-кось мы с тобой с медовухи летошней пробу снимем!
И, не мешкая, сбегал в сенцы. Долго возился, двигая тяжелые пяты кадушек по глинобитному полу. Вернулся с кувшином, плескавшим через край смолисто-рыжей медовухой, веющей сладостью и летом. Прежде чем разливать, снял со стены ложку с длинным резным череном, что хозяйки варенье мешают, пошарил им в и без того пенной бражке, виновато объясняясь под недоуменным взглядом гостя:
– В прошлый раз недоглядел я – мыш в кувшине утоп, а сыскался только на дне в порожнем. Хорошо, я же и разливал, отставил да припрятал потихоньку, а то надавали бы мне гости тумаков, как пить дать!
– Найдешь – клади на закусь, – пошутил Ивор, окидывая взглядом избу, больше смахивающую на знахарскую кладовую – свисали с матицы пучки ромашки, зверобоя, череды, сморщенные корни одуванчика, которые несведущие люди принимают за крысиные хвосты, полотняные мешочки с мелко истолченными травками – ведьмарь признал по духу девясил, аир, шалфей и многие другие, не имеющие названий на человеческом языке.
– В горнице еще больше, – сообщил Еловит, наблюдая за гостем. – Зайдешь – расчихаешься. Ты скажи прежде – счеты сводить надумал? Знавал того купца?
– Да нет вроде. Водяницы растревожились, вот и заглянул проведать.
– Наглядел чего? – Мельник выжидательно замер с кувшином, занесенным над кружкой. – Говори уж, не томи!
Ивор помолчал, подбирая слова.
– Кто-то забрал жизнь, которая ему не принадлежала. Водяницы пытаются вернуть украденное, но выходит еще хуже. Равновесие нарушено, Еловит. Я должен его восстановить, пока не слишком поздно.
– А ежели не сумеешь?
– Должен. И как можно скорее.
Медовуха наконец потекла в кружку, остановившись вровень с краями.
– Ты, бают, давеча у старосты гостил? Выведал что хотел?
– Я с ним не разговаривал, – пожал плечами ведьмарь, за хрусткий рыжий хвостик вытягивая с тарелки белоглазую плотку. – Посидел, поглядел, что за он, да и пошел прочь…
– Ну, дурень! – вырвалось у Еловита. – С самим старостой заелся?! Ох, припомнит он тебе это!
И, неожиданно понизив голос, добавил:
– А ведь правильно. Что этот староста знает, по двору своему князем выхаживая? Ему-от скажут, что он слышать хочет, а в кармане шиш сложат.
– Ну, скажи ты лучше, – добродушно предложил Ивор, отделяя рыбий бочок от костистой нитки хребта.
Гулко стукнулись кружками, отхлебнули.
– Слухи передавать – последнее дело, – смочив горло, начал Еловит. – Я с тем купцом дружбы не водил, пару раз издали приметил, да после ходил со всеми на тело глядеть. Дрались они там, по земле видать, мурава клоками выворочена. А топором сзади ударили, темя рассеченное до сих пор перед глазами стоит. И стволы высоко кровью забрызганы – выходит, стоячего убивали. Двое их было, как пить дать. С одним схватился, второй сзади подошел неслышно да по затылку и тюкнул.
Ивор кивнул. Медовуха была хорошая, крепкая и душистая, на травах. Рыба тоже удалась на славу.
– Про соседей своих что скажешь?
– А ничего не скажу. Ни с кем он не бранился, покладистый мужик был, зацепи – и то не сразу осерчает. Третий год к нам ездил, женился вот по весне. Красивую девку взял, веселую. Кметка твоя тоже спрашивала, я ее потехи ради на старостиных сынков науськал, главных разгильдяев на селе; теперь не разговаривают с ней, разобиделись. Пристала, поди, как банный лист: отчего да почему первыми с озера ушли, на труп долго глядеть не стали, да притом пересматривались хмуро? Было бы на что глядеть…
– Она-то сама что за птица?
– Жалена? Кто ее знает, вроде и бойкая девка, а скрытная. Посиделки давеча были – не пошла, цельный день на лавке у забора просидела, все оружие свое перебирала до вострила. Парни мимо шли, шутку обронили, так она, худого слова не говоря, нож метнула, одному вихор напрочь снесла.
– Хорошо наточила, – заметил Ивор. – А на селе что говорят, на кого кивают?
Мельник задорно прищурился:
– Как заведено, у каждого свой враг в запасе! Кметку грозную, как ту свинью, друг другу подкладывают, а толку чуть. Перебранились только всем селом.
– Что, и староста не утерпел, к народной забаве руку приложил?
– Этот как раз от чистой души старался, да много ль проку на пустом месте догадки строить? – махнул рукой Еловит. – Знаю я, кого он ей сосватал. Меня да Курю Златоуста. Есть тут у нас один мужичонка пропащий, своей скотины не держит, в огороде лебеда пуще репы вымахала, изба не крышей – решетом ледащим покрыта. Приворовывает по малости, в работники по весне нанимается, тем и живет.
– Тебя-то за что? – усмехнулся Ивор, заранее зная ответ.
– Как это за что?! – нарочито поразился Еловит. – А кто водянику за помол платить будет? Всенепременно надобно в озеро пару мертвяков по осени спихнуть, дабы жернова не скрипели!
– Скажешь тоже. – Ведьмарь с удовольствием допил бражку.
– Я-то шучу, а у другого за правду выдать язык не отсохнет. – Мельник с сожалением поглядел в опустевшую кружку. – Эх, наполнить бы вдругорядь, да перед работой много пить не след. Луна растет, мороз крепчает – встанет скоро моя мельница. Последний помол на сегодня взял.
– Не скрипят жернова-то?
– Кум не попускает, – улыбнулся Еловит, кивая на побитую рябью воду у плотины. – Подлить тебе?
– Плесни до середины. А кто купца с женой на постой брал?
– Да Веслава, вдова Авдеева. Ну, ты знаешь, запуганная такая баба, худющая, как жердь. От петуха убежит без оглядки, ежели тот косо глянет. С убийства сама не своя ходит, разговаривать ни с кем не желает, ну да она и раньше не шибко болтливая была. Завертывала ко мне давеча, зерно привозила – лошадь-то купцова с возком ей досталась, навряд ли иные наследники объявятся. Веславин старшенький Радушки моей ровня, играли вместе, дочка мне потом открылась – мол, сказывал ей Ставко, вроде кричал в ту ночь на дворе кто-то, да мать спала, а он выйти поглядеть не отважился. Пару раз крикнуло и затихло.
– Вроде ж две лошади было?
– Одну, постарше, она сразу кузнецу продала, а с тех денег зерном на зиму запаслась да сена для второй лошадки прикупила. Вот уж точно люди сказывают: не было счастья, да несчастье помогло. Совсем вдова худо жила, второй год без мужика, куда ей одной поле поднять – самой едва на прокорм хватало, а тут еще малышни полная хата, помощники пока никакие, а всех одеть-накормить надобно.
– Добро… – Ивор отставил кружку, поднялся из-за стола. – Что ж, спасибо за хлеб-соль, пора и мне за свой помол браться.
– К Куре-то сходи, – сказал напоследок Еловит. – Завелась у него денежка, заезжал давеча мешок муки прикупить. Я девке твоей не говорил, она на расправу скорая: мужичонка-то вороватый, да трусоватый, кишка тонка топором махать. Вот за молчание мзду брать – по нем. А и проговорился бы – веры ему особой нет, против меня и то засудят, потому юлить будет до последнего. Ежели кметка его и пытала, с носом осталась. А ты его по-душевному спроси, как умеешь… Припугни там сглазом каким, что ли…
Подошла невесть как проведавшая об уходе гостя Радушка, со вздохом передала из рук в руки обвисшую, возмущенно дергающую хвостом кошку. Мерила, поди, лялькины одежки, ишь, взъерошилась.
– Ну, рад, ежели помог. – Мельник встал из-за стола вместе с гостем, пошел проводить до двери. – Заходи, буде что.
– Зайду, – пообещал Ивор, не оборачиваясь.
Он знал, что в этом доме на него не обидятся ни за невысказанные слова, ни за видимое небрежение. И вовсе не было нужды лишний раз прощаться и многажды заверять хозяев в своей благодарности.
Они и так знали – угрюмая волчья дружба стоит куда больше брехливой собачьей лести.

***

Где живет Куря Златоуст, Ивор спросить забыл. Однако возвращаться не стал. Огляделся, выбрал самую плохонькую крышу с проросшим возле трубы репьем, и уверенно направился туда.
Куря тем временем не находил места ни себе, ни завязанной узлом тряпице, в которой то и дело глухо и весомо бряцали кусочки металла. Мужик приподнял половицу, пошарил рукой в открывшейся щели и раздумал класть: как бы мыши, во множестве шнырявшие меж досок, не растянули содержимое заветного узла по всему подполу. Умостил было за печной вьюшкой, но тоже остался недоволен. Влез на лавку, потыкал пальцем в щель между потолком и верхним венцом, откуда неряшливо топорщился сухой блеклый мох…
Резкий стук в дверь сдернул Курю с лавки, мужик выронил узел и тот, распотрошившись от удара, усеял пол золотыми монетами. Пав на колени, Куря начал торопливо набивать карманы деньгами, одновременно пытаясь сотворить трясущейся рукой отвращающий беду знак.
– Не открою… – едва слышно бормотал мужик. – Нет меня… А хоть бы и сам князь, постучит-постучит, да уйдет…
Затаив дыхание, он прислушивался к подозрительно скоро затихшей двери, и не заметил, как из-под свода печи неслышно вылетела черная неясыть и пристроилась на краю лавки. Посидела, покрутила во все стороны поворотливой глазастой головой, щелкнула клювом.
Куря так и подскочил, обернулся. На лавке, нога за ногу, сидел треклятый ведьмарь, равнодушно оглядывая убогую горенку.
– Добрый день всем добрым людям, – безо всякого выражения произнес незваный гость. – Не помешал?
– Что ты, батюшка! – колотясь всем телом, с трудом выдавил застигнутый врасплох мужик. – Ты уж извини, что с дверью припозднился – иголку вот обронил, никак сыскать не могу, как бы ненароком с сором не вымести….
Ивор без спешки наклонился, подобрал закатившуюся под лавку монету, повертел в пальцах:
– Такой сор и впрямь из избы выносить не гоже…
– Ей-ей, ни сном ни духом… – запричитал незадачливый мужичонка, и тут же нашелся, льстиво искривил губы: – А может, это ты, батюшка, обронил?
Ведьмарь неопределенно хмыкнул, подбросил на ладони таинственную монетку и, к великой радости хозяина избы, вышел вон, а Куря еще долго трясся от страха, наново перепрятывая кошель.

У кузнеца Ивор тоже не задержался. Мимоходом оглядел покорную лохматую лошадку, привычную к неспешной ходьбе в оглоблях. Под седлом она то и дело вздрагивала, недоуменно косилась на всадницу, бойкую девку – кузнецову дочь, но взбрыкивать не пыталась, давно смирившись с человеческими причудами. Ивор потрепал добродушную старушку по широкой холке, вызнал уплаченную за нее цену, и улизнул прежде, чем словоохотливая девчонка успела рассказать ему, что купца, верно, убил кривой бобыль Купрей, положивший единственный завидущий глаз на купцову казну…

Как Еловит и говорил, вдову Ивор вспомнил сразу. Она и не изменилась за прошедший год – все тот же лихорадочный блеск в черных нездешних глазах, впалые щеки, тонкие пальцы безостановочно сплетаются и нещадно мнут друг друга при разговоре с тревожащим ее человеком. Из-за длинной, мешковатой домашней юбки настороженно выглядывал худенький светловолосый мальчик, не старше Радушки. Для него она когда-то просила зелье от глотошной, или другое дитя прихворнуло?
– Об убиенном поговорить хотел, милостивец? – заискивающе предположила женщина, пряча глаза.
– Нет, – улыбнулся Ивор. – О возке, что тебе в наследство достался…
Он сознательно не помянул лошадь, хоть та и представляла куда большую ценность для селянина. Без лошади в хозяйстве никак: на ней и поле вспашешь, и за дровами съездишь, и к свояченице в дальнюю деревню выберешься, а там, глядишь, и жеребенка на продажу по весне принесет. А возок… что возок! За седмицу смастерить можно, за год износится.
Попал в точку: вдова омертвела лицом.
– Батюшка ведьмарь… – пролепетала она, судорожно стискивая руки у груди. Мальчик смотрел волчонком. Ведьмарь не ведьмарь, а мать свою он обижать никому не позволит. – Я ведь только ради деток, пятеро их у меня, мал мала меньше… С одной лошади жив не будешь, я ее и продала-то, чтобы деньги нежданные объяснить… Не губи!
– Нашла? – только и спросил он.
Женщина беззвучно кивнула, до крови прикусив губу.
– Добро, – неожиданно сказал ведьмарь и, развернувшись, вышел вон, сам притворив за собой калитку.
Вдова бессильно осела на лавку и заплакала, пряча лицо в ладонях от обступивших ее детей.
Она была уверена, что ведьмарь никому ничего не скажет, и от этого было еще горше. Так уж заведено – ежели сам чуешь за собой вину, чужое прощение только бередит душу…

В воздухе закружились первые в этом году снежинки, редкая и мелкая крупка, еще не успевшая отрастить мохнатые лучики. Далеко впереди черным столбом поднимался над лесом дым погребального костра. Его грозный запах то ли и впрямь долетал до Жалены, то ли просто мерещился, пропитав одежду еще на берегу. Она не вытерпела, ушла раньше срока, не дожидаясь, пока огненный ворох рассыплется быстро остывающими на ветру углями. Не могла глядеть, как пламя обволакивает алым переливчатым саваном изуродованное тело, отпуская на волю две души разом.
Мало кто из селян пошел к озеру – десяток мужчин, хмурых и настороженных. Некому было причитать над усопшей, нечем одарить напоследок. Поскорее уложили тело на ворох смолистых веток и подожгли сразу с нескольких сторон. Одно небо плакало по Вальжине сухими колючими слезами, мешая снег с дорожной пылью.
Жалена перевела взгляд на мельницу. Не глянулся ей этот мельник. Ты ему слово, он тебе десять, на вопрос отшутится, прежде чем дурь какую сказать, важный вид напустит, вроде и почет гостье оказывает, да все с ухмылочкой, будто занятное что про нее проведал. Правду баял староста – этого ужа без рогатины не возьмешь, вывернется.
Охоты идти к Еловиту вдругорядь у Жалены не было. Она искала ведьмаря, а того видали идущим к плотине. Пока кметка раздумывала, обождать или постучать-таки в дверь, та распахнулась сама собой. За порогом сидела на полу очень серьезная маленькая девочка с распущенными, как у водяницы, волосами и вычерненными сажей кругами вокруг глаз, казавшихся оттого особенно пронзительными.
– Всемила, – неожиданно сказала девочка. – Ей понравится, я знаю.
– Что?! – опешила кметка.
– Ивор уже ушел. А я в ведьму играю. Правда, похоже?
– Правда… – ошеломленно пролепетала Жалена. Не успела она опомниться, как дверь лязгнула у нее перед носом. Девочка же, успела заметить кметка, не шевельнула и пальцем. Жалена нащупала рукой привешенный к поясу оберег, сжала. Немного полегчало. Вот уж точно – с кузнецами, бортниками, мельниками, а уж с ведьмарями тем паче связываться не след.
Однако приходилось.

***

Жалена изловила Ивора только ввечеру, на полянке перед костром, и с ходу забросала вопросами:
– Со всеми поговорил? Как думаешь, кто повинен?
Ведьмарь поглядел на нее таким бесконечно терпеливым и в то же время безнадежным взглядом, что девушка медленно залилась краской. Но не сдалась.
– Ты у Кури был? Говорят, он к телке соседской приценивался, с какого бы это прибытка, а? Без денег небось торгов не заводят…
– Видал я его деньги, – равнодушно сказал Ивор. – Золото. Намается он с ними, пока разменяет…
Жалена подобралась, как перед прыжком.
– Видел? Что ж ты молчишь, злодея покрываешь? Вязать его надо, пока в бега не подался!
– Жалена, – он, кажется, впервые назвал ее по имени, – как ты думаешь, сколько стоит копченый угорь?
Девушка неопределенно пожала плечами.
– Ну, медяков семь.
– В скупке – три. Пять угрей на серебрушку. Сорок на золотой. Сетью угря не возьмешь, поэтому ловят его только мальчишки, ставят на ночь в камышах длинные узкие трубки из вербной коры, заткнутые с одного конца. Угорь туда заползает, а развернуться и выбраться не может…
– Зачем ты мне это рассказываешь? – не вытерпела кметка.
– Ты спросила – я объясняю, – спокойно осадил ее ведьмарь. – Коробами угрей не продают, приносят по три-четыре рыбины, редко дюжину. Скупщик, который едет в дальнюю деревню, прекрасно знает, что сдачи у тамошних селян скорее всего не будет, и берет для расчетов не золото, а медную и серебряную мелочь. Которую в подоле, как не пыжься, не унесешь. Потому-то Вальжина и сидела неотлучно при телеге, оберегая зарытый в сено мешок. И деньги забрал вовсе не убийца ее мужа…
У Жалены понятливо загорелись глаза.
– Не нашел денег при муже и порешил жену?
Ивор покачал головой.
– Деньги тут не при чем. Не ради них злодей старался, не ему они и достались.
– Откуда ж тогда Куря золото взял? – не унималась Жалена. – Цмок за ласку принес?
– Месяц тому назад в соседнем селе ярмарка случилась, – пояснил ведьмарь.
– Да чем ему торговать, голи перекатной? – всплеснула руками девушка. – Всего хозяйства – три курицы да петух ощипанный, каждую весну к старосте в работники нанимается, за одежу да кормежку, а с чего зимой живет, и вовсе непонятно!
– Не купец он, тать, – усмехнулся Ивор. – Кошель у кого-то срезал, вот и разбогател. Пусть его. Все одно попадется когда-нибудь.
– Ты-то откуда знаешь, может, у купца и золото в подоле было, на черный день?
– Узнай лучше, – пожал плечами ведьмарь, и кметка как-то сразу ему поверила. Она ждала от Ивора дальнейших разъяснений, но тот лишь привычно мастерил лежак, готовясь к ночлегу.
– А что ты со злодеем сделаешь, когда найдешь? – не утерпев, спросила Жалена. – Знаю, что не для красы меч брал, да только мне лиходея к князю живьем доставить велено, ежели что – против тебя выступлю, так и знай!
Ивор лишь улыбнулся, да так обидно, что Жалене захотелось вызвать его на бой сей же час. Однако сказал:
– Как скажешь. Только тебе не до того будет. И ежели снова к моему костру на ночь прибилась, сапог не разувай и цацки свои кметские держи под рукой.
– Это еще с какой радости?
– Потому что этой ночью, – сказал он, против обыкновения вытаскивая кричницу из лежащих под боком ножен, – нас придут убивать.

***

Перевалило заполночь, а злодеи все не шли.
Догорающий костерок, изредка спохватываясь, выметывал прозрачный язычок пламени, высвечивая толику наново очерченного круга.
Жалена могла поклясться, что ведьмарь спит. За все время не разу не сбил дыхания, не шелохнулся.
– Эй, Ивор… – тихонько окликнула она. – Ты бок себе еще не отлежал?
– Нет, – тут же ответил он, и кметка поняла – даже не вздремнул за сомкнутыми веками.
– Да с чего ты взял, что кто-то придет?
– Я пообещал указать на убийцу, – напомнил он.
– А если он понадеялся, что ты ошибешься?
– Он придет, – убежденно сказал ведьмарь. – И прихватит с собой того, кто помогал прятать тело на дне озера.
– Может, ты еще утром его имя знал?
– Может, и знал.
– Что ж промолчал?
«А кто бы мне поверил? – подумал он. – Хорош обвинитель – чужаком в деревню заявился, не прошло и часу – на своих поклеп возводит. Чем докажешь? Там, где бабе горло резали, уже и пятна не видать, только зверю почуять… Убийца его листьями присыпал, валежником забросал, а намитку слетевшую не поленился – закопал под кустом, яму выше колена вырыл. И теперь терзается сомнениями – на него ведьмарь укажет? Иного виновником выставит, лишь бы самому брехлом не прослыть? Он придет. Это первого убивать тяжело – страшно, ночами снится, голос чудится, кровь руки жжет. Со вторым проще. А там и в привычку войдет».
Не успел додумать – треснул невдалеке сучок под неловкой ногой. Шишка хрупнула. Услышала Жалена – рука словно невзначай черен меча приласкала, примерилась.
«Спящими порешить хотят» – догадался Ивор. Иначе не крались бы, как коты лесные. Не разделялись, обходя костер с двух сторон. Так сподручней резать глотки – обоим сразу, чтобы даже пикнуть не успели.
Встали, пригнувшись, у самой черты, как упыри. С духом собираются.
«Ошибся чуток ведьмарь: не двое их – четверо. Вчетвером-то на двоих спящих все смелые. – зло подумала Жалена. – Пусть только руку который протянет. Валяться ей на земле, как сохлой ветке. Оно и к лучшему, что не ожидают никакого подвоха. Пусть только руку протянет…».
Сдала их… кошка. Не объяснил ей никто, что не хозяина врасплох застать пытаются, а сами лиходеи в силок лезут. Зашипела на смыкающиеся тени, заурчала противно, шерсть вздыбила. В темноте и на кошку не похожа – бестия косматая у ведьмаря под боком желтыми глазами светит.
Тут уж притворяйся не притворяйся, что спишь, – не поверят.
– И тебе не спится, староста? – сочувственно спросил ведьмарь.

***

Жалена подняла голову. Тучи чуть разошлись, явив растущий серп месяца, узенькую щелочку в небосводе. Шуточный навет балагура-мельника по немыслимой прихоти судьбы обернулась страшной правдой – из мрака выступили старостины сыновья, угрюмо сжимавшие черены мечей.
– Предупреждал ведь тебя, девка, – досадливо сказал староста. – Дважды предупреждал. Зря ты к ведьмарю ходила. И вернулась зря. Стрелы не послушалась, так мечом вразумлять придется…
– Воеводе-то что скажешь, когда на тризну по мне с дружиной заявится, ответчика требовать? – ухмыльнулась-ощерилась кметка, как обложенная в логове волчица, выжидающая – сунется в лаз самый брехливый пес из гончей своры, или поскребет землю для вида и отступит?
– Тебе нашел, что сказать, и его уважу, – безмятежно пообещал староста. – Мол, не поделили что-то с ведьмарем.
Ивор не выдержал – рассмеялся. Если бы самого воеводу спросили, что он думает об Иворе, Мечислав Кречет помолчал бы, словно вопрос ему неприятен, а потом нехотя ответил, что иметь ведьмаря во врагах слишком накладно, а в друзьях – невозможно. А если бы ему предложили раз и навсегда покончить с докучливой остью в глазу, молчание воеводы затянулось бы вдвое против прежнего, а затем последовал бы мрачный и веский совет не лезть не в свои дела.
Мало кто знал, где и как Мечислав обзавелся длинным застарелым шрамом поперек всей груди. И воевода никогда бы не поверил, что Жалена сумеет одолеть ведьмаря, пусть даже падет вместе с ним.
– Да как у вас руки поднялись, на беременную-то?! – не удержалась Жалена.
Младший старостин сын залился мертвенной бледностью, заметной даже в темноте, старшие дрогнули, переглянулись растерянно. Староста досадливо передернул плечами. Выходит, не знали…
– Сам к водяницам пойдешь ответ держать, – спросил Ивор, и ясно было, что не ждет он от старосты повинного согласия, – или отвести тебя?
– Я прежде тебя к ним выкину, – посулился тот, качнув острием меча, – и девку твою следом. Думает – со всей дружиной переспала, так кметом заделалась?
Ивор хотел упредить Жалену, чтобы не вела обидных разговоров, нарочно затеянных бывалым бойцом, не распалялась понапрасну, но та и не собиралась оправдываться, отругиваться, да и вообще говорить с ненавистным ей человеком. Вот только подумала, что ей уже вовсе не хочется везти убийцу к воеводе, а правильней будет положить его на месте. Окинула наметанным глазом жилистое, чуть подавшееся вперед тело, готовое сей же час нанести или отразить удар, спокойную и вместе с тем железную хватку на черене, и поняла – туго придется.
Только спросила:
– За что ты их?
Ответа они с Ивором не дождались. Ни к чему им уносить в могилы чужую тайну, не из тех она, что стоит хвастаться.
Да ведьмарь и так все знал.

…приглянулась младшему заезжая молодуха. Весь вечер около нее увивался, байки травил, орехами калеными угощал, пока скупщик со старостой дела торговые вели. Помстилось – и она не прочь. Намекнул – отшутилась, а тут и муж подоспел, увел. 
Ночью не утерпел – пошел на вдовий двор. А ну как выйдет? Вышла, лошадей проведать. Увидала его – испугалась не на шутку. Сначала шепотом уговаривала уйти, а как не послушался, схватил крепко, к губам потянулся – забилась, заголосила, давай мужа звать. Выскочил купец, затрещину охальнику отвесил, тот было в драку полез, да вовремя одумался. Не стал чужой двор кровью марать, хозяев будить, соседей полошить – не к чему им знать, что старостин сынок до чужих жен охочий, а купцу со старостой из-за дурня молодого ругаться и вовсе не гоже, сам проучить сумеет. Пошли к озеру. У воды светлее, да и берег ровный, а в лесу поди еще найди полянку. Схватились на кулаках, пока один пощады не запросит. Долго друг другу бока мяли, начал купец одолевать, ан тут парень не утерпел – нож выхватил… 
Не спалось и старосте. Приметил он, как сын вокруг Вальжины гоголем выхаживал, посередь ночи уходил, дверь за собой притворял осторожно. Поворочался староста, побранился под нос – не утерпел, пошел беспутное дитятко вразумлять, пока в беду не угодило. Прихватил топор на всякий случай – места глухие, волки с голодухи, бывает, во дворы заходят, ежели другой поживы не найдут – из собачьих мисок кости выбирают. Перепутаешь в темноте ненароком, окликнешь Верного, глядь – а у того хвост палкой висит, сивая морда к земле опущена, глаза вражьей зеленью полыхают. 
Опоздал малость староста, видел только из схорона, как сын с купцом толковал. Пошли куда-то вместе. Староста, не сказываясь – за ними, авось сами разберутся, а сынка и поутру выбранить можно. 
…Изловчился купец, заломил парню руку, отобрал нож. Кто его знает, может, и впрямь полоснул бы в сердцах, чтобы неповадно было на чужих жен заглядываться, да увидал староста лезвие блеснувшее, раздумывать не стал. Так купец и не понял, откуда смерть пришла… 
Нарубили лапника, следы замели, топор в озеро закинули. Для отвода глаз раздели мертвяка, одежу сожгли. Уговорились, как на расспросы отвечать, буде таковые, пошли к Вальжине. Застращали молодуху, синяков для убедительности наставили. Кабы одна была, не убоялась бы, а тут за двоих ответ держать пришлось. Смолчала на людях. Да только подглядели староста с сыном, как она над покойным убивается, отомстить сулит, решили – рано или поздно, а проговорится. Врага надо добивать, не жалеючи, даже если он – беззащитная женщина. Подкараулили одну, в лес затянули, да у сына в последний момент рука не поднялась, сызнова пришлось старосте грех на себя брать. После вывели из камышей припрятанную лодку, вывезли тело на середину затоки и сбросили в знакомый омут. Лодку же пробили и затопили в прибрежном иле. Перед старшими сыновьями тем же утром повинились, те струхнули сначала, перебранились с братом и родителем, да родство крепче чести-совести, не выдали, а теперь вот и рядом встали… 

Они кинулись все вместе, как собаки на затравленного волка. Отброшенное одеяло распалось на клоки, Жалена едва успела откатиться в сторону из-под тройного удара, вскочила на ноги, выставляя вперед меч.
Староста хорошо выучил сыновей. Закаленные клинки взлетали и стакивались, вспыхивали и прыскали белыми хвостатыми искрами. Прижатая к дубу кметка отбивалась обеими руками – в левой меч, в правой – широкий тяжелый нож. Ловко отбивалась, но и только. Для ответного удара не хватало времени, троица слаженно и успешно изматывала Жалену, не давая передышки.
Староста и невесть как и когда очутившийся на ногах ведьмарь долго стояли друг против друга, примеряясь, затем, первым, серебристой рыбкой взлетел широкий меч, скользнул по тусклому кричному лезвию и ушел в сторону.
– Ловок, – одобрительно процедил бывший кмет, и ударил вдругорядь, хитро, без размаха. Ведьмарь снова отвел удар, не торопясь с ответом. Староста начал обходить его слева, выписывая мечом извилистые линии. Ивор не шелохнулся, даже не повернул головы вслед противнику. Небрежно отмахнулся через плечо от косого удара сверху вниз.
– Брезгуешь со мной лицом к лицу сойтись? – прорычал обозлившийся староста. – Больно гордый? Трижды увернулся, думаешь, и на четвертый раз не достану?
– Не хочу кричницу пачкать, – безучастно ответил ведьмарь, и в тот же миг старостин меч вывернулся из ладони, очертил в воздухе низкую дугу и улетел в кусты. То ли кричница подсобила, то ли скользнула по старостиной руке проворная змея, обдала холодом, стянув гибкие кольца на разом онемевшем запястье. – Но и четвертого раза тебе не дам… Кабы с самого начала на честный поединок вызвал, еще подумал бы. А иначе – невелика честь из-под твоего меча себе на потеху бегать.
Взревев от ярости и унижения, староста кинулся в рукопашную, привычно уходя из-под меча противника… и застыл, надломившись в коленях, наткнувшись грудью на встречную руку. Просто руку, без меча и даже не сжатую в кулак. Постоял так, не двигаясь и не падая, медленно стекленея недоуменно распахнутыми глазами, пока не перестал куриться изо рта едва заметный парок, тающий на морозе вместе с жизнью.
Ивор убрал руку, и мертвое тело рухнуло к его ногам. Обернулся к поединщикам. Бой утих сам собой, занесенные мечи медленно опустились, не довершив удара. По Жалениной щеке змеился тонкий ручеек крови, начинаясь от рассеченной брови.
Они попятились, все четверо, не в силах противиться животному ужасу, затопившему разум. Слабо светящимися, матово-бесцветными глазами ведьмаря смотрела на них сама Мажанна, чей истинный лик открывается людям лишь на смертном одре, и оттого некому рассказать о нем живым. Да и не поверят они прежде своего часа.
Не жестокий. Не суровый. Не карающий.
Неотвратимый.
И потому заново подаренной жизнью прозвучал для старостиных сыновей хриплый, изломанный до неузнаваемости голос:
– Вы, трое… Забирайте его – и уходите.
Не раздумывая, они побросали мечи, подхватили нелепо обвисшее, изломанное смертью тело, выскальзывающее из рук. Потащили в лес без дороги, да еще не в ту сторону, лишь бы поскорей убраться с глаз долой, оставить за спиной то, перед чем вся предыдущая жизнь кажется одним никчемным мигом.
Больше всего на свете Жалене хотелось убежать вслед за ними, слепо мчаться по темному лесу в тщетной надежде уйти от своей совести, своей памяти, грызущей, не затихающей ни на миг боли… Но она осталась. Братья уже получили свое. Она – нет, а прятаться дальше не имело смысла.
Кричный меч в опущенной руке казался окутанным светящейся паутиной, словно бежала по его стальным жилам отнятая ведьмарем жизнь. Ивор качнулся вперед, словно собираясь шагнуть навстречу Жалене и… лицом вниз упал на землю, едва успев заслониться руками. Кричница отлетела в сторону и медленно угасла. Девушка, стряхнув наваждение, бросились к нему, перевернула, усадила, прислонив спиной к дереву.
– Нам повезло … – с трудом выговорил ведьмарь… – что они… так быстро… удрали.
– Что с тобой?
– Пройдет… – Ивор попытался махнуть рукой, но та едва шевельнулась. Он покосился на нее, словно не веря в ослушание. Кошка, во время боя хоронившаяся где-то в кустах, подбежала к хозяину, примостилась рядышком, замурлыкала. Незатейливый, привычный уху звук разом вернул их в мир живых, и грозные ночные тени стали просто тенями, а не требующими ответа душами усопших.
Жалена спрятала меч в ножны. Медленно, все еще не веря в пробуждение от кошмара, собрала раскиданные по земле поленья, подкормила костер. Разрозненные язычки пламени сначала несмело облизали шершавую кору, потом впились в нее желтыми дымными зубьями, сдирая кучерявые лохмотья.
Ведьмарь подошел к огню, присел рядышком, внимательно разглядывая поднятую свечой кричницу. Багровый отблеск преломился на граненом лезвии, располовинив его светом и тенью. Он чуть повернул меч. Темная полоса исчезла, клинок засиял целиком. Повернул в другую сторону – в лезвие медленно потекла чернота.
– Кто ты, Ивор? – прошептала кметка, неотрывно глядя на кричницу. Свет и тень, добро и зло… и зыбкая грань между ними.
Он снова повернул меч, выровняв половинки. Коротко бросил:
– Грань.
Тучи вытянули лохматые лапы, пытаясь сцапать верткий месяц, то и дело выглядывающий сквозь прорехи. Ему подсоблял ветер, без остановки гнавший облака прочь, не давая уцепиться за острые еловые макушки и сыпнуть колким снежком.
А за тучами шла зима, замыкая ледяными ключами реки и озера, закаляя сильных и устрашая слабых.
– Что примолкла? – спросил Ивор, подметив неладное.
Жалена помолчала, не зная, как начать тягостный для нее разговор. И надо ли?
– Тошно мне, Ивор, – глухо сказала она, помимо воли оглаживая рукой плоский живот. – Как углядела то дитя нерожденное, ровно перевернулось что во мне… Сколько тому минуло, а все нет мне прощения… и пенять-то не на кого, своим умом эдакое лихо удумала… семнадцать лет мне тогда было. Влюбится угораздило, да в кого – человека пришлого, кмета княжьего. Схлестнулась дружина с лесными татями, повязала их и в стольный град повезла, а за ранеными обещалась через седмицу вернуться. Он-то целехонек был, остался за побратимом приглядывать, тот совсем плох был, на закате и отмучился. Дружина далеко уйти успела, не догнать, вот он у нас и задержался. Многие девки на него засматривались, да меня одну он взглядом ласковым одарил, косу девичью на ложе тайном расплел. Бранил меня батюшка, запирать пробовал: мол, сыскала бродягу без роду-племени, всего прибытку – свой меч да метины от чужих, не ровен час, сгинет – одна буду детишек малолетних поднимать, по чужим дворам побираться. Я же как шальная была, никого не слушалась, им одним жила.
На прощанье отдал он мне свой перстень, обещал скоро вернуться, сватов заслать… Вполуха я его посулы слушала, все глаза выплакала, ровно с мертвым прощалась – как чуяла… Месяц минул – ни единой весточки от него не пришло. Стали девки о меня языки точить: мол, скогтил ястреб клушу дурную, потрепал и дальше полетел, а она все в небо смотрит. А тут еще дитя под сердцем сказалось… Забоялась я батюшкиного гнева, думала, кровью позор смою… А и ведун к месту подвернулся, уважил девку беспутную, не отказал в такой малости…
Вроде бы успокоиться мне, забыть, ан нет – не утерпела, захотела напоследок в глаза его бесстыжие посмотреть. Собралась потихоньку, коня со двор свела, поскакала в дружину правды искать. Злой обидой храбрость подпитала, прямиком к воеводе заявилась: мол, выдавай добром кмета гулящего, а то сама искать пойду. Не сразу я поняла, отчего воевода глаза отвел, вздохнул тяжко… Потемнело у меня в глазах, едва за стену успела схватиться… Погиб мой суженый в бою неравном, отход сотоварищей прикрывая, месяц уж как тому.
Пожаром лесным моя любовь полыхала, черным пеплом к ногам осыпалась. Не было мне дороги обратной, до конца пришлось идти. Осталась я в дружине. Сначала стряпала да прибиралась, глядела, как отроки науку воинскую постигают, стрелять училась втихомолку, к мечу примерялась. Скоро уж от иных парней не отставала. Приметил меня воевода, велел мое умение испытать, а там и кметом поставить.
Никому я того прежде не рассказывала, а тут невтерпеж стало. Позор-то я смыла, а кровь – осталась. Как вспомню – снова та кровь на сердце проступает, печет да стягивает… Ведь она, может… Озер-то в моих краях много… поди узнай, в котором… Я ничем не лучше того убийцы, Ивор… Выходит…
Ее голос дрогнул и сорвался.
– Ты действительно этого хочешь? – помедлив, спросил он.
Она кивнула, закусив губу.
Он легонько коснулся ее лба сдвоенными пальцами, скользнул вниз по едва приметной горбинке носа. Жалена закрыла глаза, чувствуя, как рука ведьмаря опускается все ниже, пока не замерла против сердца.
Страшно стало. Словно иглой ледяной кольнуло, подумалось на миг: все, нет меня. Как и не было. После и не вспомнит никто, следа на земле не останется…
И поделом.
Да только не видела она легкой незлобивой улыбки, с которой Ивор разглядывал ее разом осунувшееся, застывшее в мучительном ожидании лицо.
– Дети многое прощают своим родителям. Даже то, что прощать не следовало бы, – сказал он, убирая руку. – Прости себя и ты.
Она чуть слышно вздохнула и открыла глаза. Месяц вырвался из плена, бросил на землю жемчужный луч, копьем пронзивший лес. Ивор смотрел в сторону озера, словно прислушиваясь к далекому беззвучному зову.
– Пойдем, – велел он, поднимаясь на ноги. – Я думаю, у тебя это выйдет лучше.

Вода серебрилась под месяцем, ломая блесткие волны о черный тростник, и не было в ней той пугающей неприязни, встретившей Жалену утром, и русоволосая девушка, сотканная из лунного света, ждала их на краю мостков, обхватив руками голые колени.
Ивор опустил кончик меча в воду, разбивая вытканную месяцем дорожку. Замерцали, побежали с кричницы голубоватые ручейки, растворяясь в озере, возвращая украденное. Водяница, помедлив, обернулась. Прозрачными льдинками засветились напитанные тоской глаза.
– Дай ей имя, – тихо попросил Ивор. – Как дала бы его своей дочери.
«Ей понравится». 
– Всемила… – прошептала она, блеснув мокрой дорожкой на щеке.
Русалка неожиданно рассмеялась – совсем по-человечески, звенящим, детским, радостным смехом, тряхнула светловолосой головкой и исчезла, только отголоски смеха еще долго блуждали по затокам, – а может, то журчали сбегающие в озеро ручейки.
Закружились, затанцевали в призрачных лунных лучах черные искристые снежинки, теребя воду. Грозная дружинница тоненько всхлипывала у ведьмаря на плече, до крови кусая губы, но слез унять не могла. Ивор легонько, словно бы сам не замечая, поглаживал ее по растрепавшимся волосам.
…Утром их пути разойдутся. Мечислав Кречет внимательно выслушает Жаленин рассказ, хмуря брови и едва удерживаясь от крепких словец. Она удостоится воеводиной похвалы и почета сотоварищей, но останется в дружине лишь до весны, а там придет и к ней припозднившееся счастье, и будет молодой муж девять долгих месяцев ходить за ней по пятам, любить и беречь пуще прежнего, она же только посмеиваться – мол, не я первая, не я последняя, иначе давно вымер бы весь род человеческий.
Ведьмарь же вернется в свою избушку, кошка с порога прыснет из сумы под печь и просидит там больше суток, не отзываясь, чтобы впредь неповадно было хозяину уносить ее из теплого дома в дремучий лес, таскать по морозу и мочить лапы…
И никто в Ухвале так никогда и не узнает, что же на самом деле приключилось на озерном берегу месяц назад, и чем только что закончилось…

***

К утру озеро встало, подернувшись ледяной корочкой, как заживающая рана – молодой нежной кожицей. Сначала с опаской, по трое-четверо, а затем и в одиночку потянулись на Крыло истосковавшиеся рыболовы, пробивая лунки в быстро окрепшем льду. Еще быстрее выдумались новые байки – увидеть русалий хвост в проруби стало привычным делом, вот только ухватиться за него да приволочь знатную добычу домой почему-то никто не сподобился.
Жалена уехала, увозя с собой младшего старостиного сына и виру за убийство. В селение он не вернулся, хоть непривычно милостивый в тот день князь и поглядел сквозь пальцы на проступок глупого молодого парня, отпустив после уплаченного выкупа на все четыре стороны.
На старосту так никто и не подумал. Решили, что помер он с горя, узнав правду. Даже жалели втихомолку.