Ольга Громыко 
Дороги, вытканные ветром

Аннотация

Время — та же дорога. Кто-то — пыль, кто-то — камень, кто-то — ветер. Выбор за тобой. Для него нужна лишь капелька решимости. Решимости выбрать свою дорогу и идти по ней.

Ольга Громыко
ДОРОГИ, ВЫТКАННЫЕ ВЕТРОМ

Я увидела его за пролет – пожилого мужчину в домашних тапочках, нерешительно переминающегося на лестничной площадке у моей двери. Эхо звонка трепетало в панелях старого пятиэтажного дома, не умеющего хранить тайны.
– Вы ко мне? – Громко спросила я, и он перегнулся через перила, глядя на мою поднимающуюся макушку.
– Я к вашему молотку, если не возражаете. Хочу пригласить его в гости. Арендную плату верну гвоздями, буде таковая.
– Ничего не имею против. – С запинкой ответила я, вешая тяжелую авоську на ручку двери, чтобы без помех поискать в сумочке ключи.
– Максим Леонидович, прошу любить и жаловать, – словно читая мои мысли, представился он. Я рассеянно кивнула. Соседей по подъезду я знала только в лицо, машинально здороваясь при встрече. Этот вроде бы жил прямо надо мной. Его серебряную голову я частенько видела на голубятне – сетчатом двухэтажном сарайчике во дворе. Как ни странно, воры и хулиганы обходили хлипкую постройку стороной – наверное, тоже истосковались по кусочку деревни. Утром и вечером Максим Леонидович выпускал птиц, и они белым треугольником кружились над домами, даже в небе соблюдая грани двора. Выглядел сосед лет на шестьдесят, но что-то подсказывало мне – во времена Второй Мировой он гонял не только голубей.
– Возьмите. – Я протянула ему молоток, немедленно сыскавшийся на обувной тумбочке при входе. Моя квартира – наглядная модель энтропии, вещи в ней не имеют строго определенных мест и находятся в хаотическом движении.
Он примерился к обкатанной ручке и удовлетворенно хмыкнул.
– Спасибо. Вы, часом, жены моей во дворе не видели? Вышла на пять минут воздухом подышать… второй час жду, уже и волноваться начал потихоньку. Она у меня такая – глаз да глаз нужен.
– Нет, я не видела во дворе никаких… бабушек, – улыбнулась я в ответ.
– Бабушка! Слышала бы она твои слова… – Добродушно прогудел он, – да у нее нет ни одного седого волоса! Все мне достались.
Я не знала, какая из всевидящих приподъездных старух приходится ему женой. И могла поклясться, что минуту назад во дворе никого не было. Но она уже поднималась по лестнице – сухощавая женщина в бело-голубом платье, более уместном на девушке. Впрочем, оно ей удивительно шло.
– Лидочка, ты опять за свое? – Укоризненно спросил Максим Леонидович. – В твои-то годы…
– Макс, я просто вышла во двор. – Отмахнулась она, приветственно кивая в мою сторону, – там повсюду летает твоя штукатурка, я уже вся белая от нее, как моль.
– Мы делаем ремонт, – пояснил Максим Леонидович, – вернее, я делаю ремонт, а ее высочество Лидия Мироновна путается под ногами.
Жена беззлобно пихнула его локтем в бок:
– Молчи уж, старый пень! Ты делаешь ремонт?! Да ты просто-напросто воспользовался случаем и вдребезги разнес нашу квартиру! Сын не приехал, – обратилась она ко мне, – обещал привести в порядок кухню, приволок мешок цемента, ящик плитки, а сам умчался в срочное странствие.
– Командировку, – тихо поправил муж.
– Может, вам чем-нибудь помочь? – Из вежливости спросила я. Я бы и правда помогла, увиливая от хлопот по собственному, неметеному, нестираному и неглаженому хозяйству, но они дружно замотали головами:
– Макс обдолбит стену, я подмету, а потом приедет сын и оштукатурит заново.
Лидия Мироновна не удержалась, подпустила-таки шпильку:
– Разнес, понимаешь ли, кухню, плиту своротил, теперь и чайник вскипятить негде!
Муж патетически возвел глаза к потолку, пряча в усах усмешку.
– А вы приходите ко мне, – предложила я, – я как раз собиралась пить чай.
Я думала, они снова откажутся, я бы точно отказалась, но у Лидии так и загорелись глаза:
– Это было бы просто чудесно!
– Лидочка, но, может, неудобно… – Неуверенно начал Максим Леонидович.
Она улыбнулась мне и ему одновременно:
– Слово сказано и слово принято. В следующий раз девушка будет осмотрительнее, приглашая на чай нахальных старух. А ты иди, долби, пока никто не мешает!
И уверенно прошла мимо меня в квартиру.
– Часы, Лидочка, часы! – Он строго погрозил пальцем ей вслед.
– Я помню, дорогой, – ответила она с лучезарной улыбкой девочки-первоклашки, которой мама советует осторожней переходить через дорогу. И передразнила, подражая его надтреснутому голосу: – В мои-то годы!
Пока я мыла руки, она сидела за кухонным столом, изучая распятый на потолке плющ. У нее и впрямь не было ни единого седого волоса – они не седели, а светлели, все вместе, как пенка на стынущем капуччино.
– Чай, кофе?
– Чай, пожалуйста.
– У меня только зеленый, с жасмином.
– То, что нужно! – просияла она, – устроим китайское церемониальное чаепитие: черный чай располагает к действиям, зеленый – к беседам.
– Это мнение китайцев?
Лидия Мироновна со смешком качнула головой:
– Нет, мое личное.
Я сняла с полки две чашки из подаренного на новоселье сервиза – керамика в кофейно-каштановых тонах, удивительно легкая для своего размера, глазурованная и вместе с тем сохранившая нежную шершавость глины.
– Чудесно, – она немедленно потянулась к чашечке, повертела в руках, – да из таких можно пить без сахара – прикусывать краешком, как шоколадкой!
Я несмело улыбнулась в ответ, наполняя электрочайник водой из-под крана. Поставила, включила – вверху ручки зажглась красная лампочка. Я не умела улыбаться малознакомым людям – улыбка получалась натянутой и неискренней. Сама я очень не любила такие улыбки. Дань вежливости, которую люди вынуждены платить даже самым неприятным собеседникам.
У Лидии Мироновны улыбка была совсем иной – словно зажигался теплый огонек, приглашая присесть рядышком, погреться и послушать волшебную историю. Наверное, ее очень любили маленькие дети. Я же чувствовала себя ночным мотыльком, бестолково бьющимся в невидимое, но непреклонное стекло. Меня всегда привлекали люди с легкой, безобидной и доверчивой сумасшедшинкой; не отторгнутые, но и не принятые обществом – знакомая, державшая в двухкомнатной квартире шесть боксеров зараз и величавшая псин «деточками»; рыжеволосая аспирантка-оккультистка, составившая для меня календарь удачных и опасных дней, и даже высчитавшая дату смерти, но не пожелавшая мне ее открыть; коллега, отказавшийся от выгодной работы на фирме ради возможности спуститься по горной реке на брезентовой байдарке; сетевой друг, веривший в странников по иным мирам и невесть почему причисливший к ним меня… Десятки огоньков в темноте современного города. Я редко становилась им близким другом – слишком циничная, слишком жестокая и угрюмая. Но ценила и оберегала их, как могла.
– Хорошая погода, верно? – Лидия отставила чашечку, сцепила руки под подбородком, внимательно глядя на меня.
«Удивительная погода» – захотелось ответить мне. Облачная жара, шелковистым коконом обволакивающая тело, размывающая границу между сознанием и окружающим миром. День, который хочется растянуть на века. За который не знаешь, кого благодарить и чем расплачиваться
– Да, неплохая. – Чайник вскипел и стрельнул кнопкой. Глупая человеческая привычка, беседовать одновременно на двух языках – слов и мыслей. Первый по большей части лжет, а второй мало кому слышен. Но тем не менее.
Лидия Мироновна прищурилась, словно двойной диалог был ей не в новинку:
– Тебя тоже влекут дороги, вытканные ветром, верно?
Я отмолчалась, застигнутая врасплох. Изобразила сочувственную улыбку – дескать, уважение к возрасту преобладает над здравым смыслом. Но Лидия Мироновна, ничуть не смутившись, задорно мне подмигнула – мол, не притворяйся, деточка, уж я-то тебя насквозь вижу. По-свойски придвинула вазочку с конфетами, отобрала пять штук, выложила рядком возле чашки. Хорошо. Не люблю потчевать. Гость на то и гость, чтобы искать пропитание самостоятельно – знал, куда и на что шел.
Золотистый фантик зашуршал и смялся.
«Возраст дается человеку при рождении. Стареет лишь тело. Поэтому не стоит обращать внимание на морщины и цвет волос. Не лгут только глаза».
«Мало кому нравится прямой взгляд».
«А много кто на него осмеливается?».
Мы молчали, наслаждаясь ароматным чаем. Лепестки жасмина развернулись на дне чашечки, просветлели.
– Чудесный чай.
– Жаль, не было времени настоять его получше. – Я хотела выплюнуть лепесток, но передумала и проглотила. Горький.
«Люди считают время бесконечной рекой, в которую нельзя войти дважды».
«А это не так?»
«Берега неизменны. А вода везде одинакова».
«Но она безостановочно увлекает нас за собой».
«А что мешает тебе идти против течения?»
«Я не умею плавать»
«Глупости».
– Удивительно. Жасмин пахнет совсем как живой – и в то же время чуть-чуть иначе. Быть может, мы узнаём его настоящий аромат только в зеленом чае?
– Говорят, качественный чай не смешивается, а сушится рядом с травами.
– Мало вобрать чужой аромат. – Она развернула вторую конфетку. – Без внутреннего источника он развеется с той же легкостью.
«Представь, что ты идешь по берегу реки – и вдруг слышишь отчаянный крик, замечаешь тонущего человека. Что ты будешь делать?»
«Не знаю».
«Не бросишься спасать?».
«А вдруг я утону вместе с ним?».
«Ну, утонуть можно и на берегу».
«Не знаю. Сначала я должна услышать крик».
«Он не утихает ни на мгновение».
– 1935 год, Северный Ледовитый океан, – задумчиво начала она, глядя в опустевшую чашечку, словно читая судьбу по чайно-жасминным узорам. – Корабль, искореженный льдами. Сто восемьдесят человек, отнесенных ураганом от намеченного курса. Льды не смыкаются, но и не выпускают корабль, не давая людям его покинуть. Провизия осталась в полузатопленном трюме. Вода медленно крадется вверх по стальным переборкам. Семь сантиметров в час. Полтора метра в сутки. Над кораблем второй день бушует пурга, самолеты не могут отыскать место трагедии и забрать пассажиров или хотя бы сбросить на палубу консервы. Непогода продержится еще с неделю, но уже через три дня спасать будет некого.
– И никакой надежды? – Я спросила – и тут же пожалела, настолько фальшиво прозвучали ненужные слова.
– Все упирается во время, деточка, – задумчиво сказала она, глядя на стену поверх моего плеча, – все упирается во время.
Я не успела проследить за ее взглядом – мир раскололся надвое, увлекая за собой Лидию.
По ледяной равнине катился снежный ураган, клочьями перетекая через черный неподвижный холм корабля. Ветер с надсадным ревом хлестал и царапал обшивку. К заснеженным веночкам иллюминаторов прильнули бледные, изможденные лица. Раскрыв рты, они смотрели на маленькую фигурку в светлом летнем платье, согнувшуюся перед носом корабля. Лед скалился черными трещинами, облизывался соленой водой, лязгал острыми кромками.
Лидия прижала руки к груди, склонила голову, и небо беспокойно зашевелилось, ускоряя облачный бег. Пурга встала белой стеной, поглотившей звуки, а затем резко просветлела, осыпалась редкими снежинками, вызолоченными солнцем.
И мне показалось, что я могу пощупать время, как воздух, когда он становится ветром.
«То, что люди называют смертью, всего лишь излучина реки, очередной поворот бесконечной дороги. По-настоящему мы умираем от невысказанных слов, несбывшихся желаний, обманутых надежд. Не отданных долгов и не принятых даров. Равнодушия, предательства и одиночества, источенные памятью и совестью».
«Большинство людей от этого не умирают».
«Они и не живут».
И тут льдина под ней перевернулась.
Мы снова сидели за столом. Она была мокрая – с ног до головы. И не просто мокрая – в складках платья медленно таял снег, лицо побелело от холода, негнущиеся пальцы мелко дрожали. Скрипнула дверь, вбежал сосед, с ненужным совком в руке, полным ломаной штукатурки. Отбросил, не глядя – над раскатившимися крошками взметнулась дымная волна, медленно поползла по кухне. Подхватил жену на руки, прижал к груди.
– Лидочка! Лидочка, милая, ну я же просил!
– Прости, Макс, – с трудом выговорила она, лязгая зубами, – но я не смогла удержаться… там же были люди… женщины, дети…
Она успела коснуться моего плеча на прощание, и я снова увидела неугомонный огонек.
– Я захватила их на обратном пути… – прошептала Лидия, – …провела сквозь время… теперь они успеют…
Муж не дал ей договорить, перехватил поудобнее и понес прочь из кухни. Слышно было, как он торопливо поднимается по лестнице, хлопает входной дверью.
Я наконец обернулась, вспомнив скользнувший над плечом взгляд. Настенные часы стояли, широкий циферблат пересекала неровная продольная трещина; обе стрелки уперлись в нее с левой стороны, словно перед поломкой часы шли в обратном направлении. Я сняла их, повертела в руках. Отодвинула пластиковую панель. Механизма не было – только горсть серой пыли в пустой коробке.
Не знаю, зачем, но я подкрутила стрелки и вернула часы на стену. Вылила в раковину позабытый чай, сполоснула шоколадные чашки.
Спустя час позвонил Максим Леонидович. Извинился за «доставленные неприятности», передал привет от Лидии («за чай спасибо сказать не забудь, а то вылезу из-под одеяла и отберу у тебя трубку!» – хрипловато посмеивалась она на заднем плане).
Домашнее хозяйство так и не дождалось моих хлопот. Когда закатное солнце раздвинуло тучи и поманило день за горизонт, я взяла велосипед и поехала на окраину города. Там, взломав асфальтовый панцирь, убегала в луга проселочная дорога. А над ней колдовал ветер, выплетая узоры в мелкой пыли.
«Время – та же дорога. Кто-то – пыль, кто-то – камень, кто-то – ветер. Выбор за тобой, деточка. Для него нужна лишь капелька решимости, горький лепесток в душистом чае. У тебя получится, я уверена».
«У меня уже получилось».
Я задумчиво смотрела вдаль, облокотившись на руль.
Ты обозналась, Лидия. Я не странник. Провести сквозь время корабль мне не по силам – их хватило лишь на секундную задержку льдины.
Мало кто из людей знает о странниках. А сами странники даже не догадываются о своих хранителях.

5.06.2002