Ольга Громыко 
Вера

Аннотация

Каждый должен во что-то верить, и обычные люди, и ведьмы. Но не всем выдается возможность увидеть своего Бога и оценить, достоин ли он веры.

Ольга Громыко
ВЕРА

Язычники – это глупые, темные люди, которые верят в то, что можно увидеть и пощупать (с)

Гарцук, даже обернувшийся лошадью, ступает по земле абсолютно бесшумно. Не слышно ни перестука копыт, ни холодного бряцанья упряжи, лишь пятнами-следами колышется потревоженная, но не примятая трава.
Гарцуков лес не любит. Без меня эти шкодники частенько резвятся над макушками деревьев, оставляя изломанные, оголенные ветви. Лес не проведешь напускной личиной, он знает, кто вступил под его кров. Опушку затопила вязкая тишина, гнетущее преддверие грозы – замолкли птицы, утих полуденный стрекот, ветер и тот не решился играть высокой травой, угодливо припал к лошадиным копытам.
Гроза колыхалась за моими плечами – небесная рать в черной лохматой броне, гулко вопрошающая о начале боя. Неприметный знак, бегущая впереди мысль – и тучи вскипят громом, холодные копья ливня со свистом рассекут воздух, пронзая землю и затмевая небо.
Тишина. Тучи выжидательно прильнули к горизонту – верные псы, неохотно рассевшиеся у порога чужого дома, откуда враждебно тянет холодом, а незримое присутствие затаившихся хозяев заставляет сдерживать гулкие шаги, беспрестанно озираясь в поисках глаз, буравящих спину.
Она не вернулась. Такого не могло быть. Просто не могло. Но зрела, множилась, расползалась внутри щемящая пустота, мало-помалу затмевая прочие мысли и чувства. Так истекает кровью человеческое тело, а разуму остается отчаянно и беспомощно метаться в клетке умирающей плоти.
Не вернулась.
Я сорвал и задумчиво растер в пальцах колосок дикой мяты.
Они любят прятаться в лесу, под деревьями. А еще в домах. В людях.
Но выбора у меня не было.
Гарцук неохотно тронулся с места, совсем по-лошадиному прижав уши.
В лесу свои законы. Суровые, но справедливые. Выверенное равновесие жизни и смерти, не приемлющее вмешательства. Мало кто чувствует себя в лесу желанным гостем. Хозяином – тем более.
По правде говоря, хозяев у леса нет вовсе.
Тропинка уводила меня все дальше от опушки. Свет за спиной сузился до белой размытой черты и исчез, сменившись ровным зеленым полумраком.
Они были повсюду, затаившись, как прежде – птицы.
Я редко заезжаю в лес, вмешиваюсь в его дела. Он сам прекрасно разбирается со своими обитателями, не давая в обиду ни их, ни себя.
Но они знают меня, и ненавидят едва ли меньше, чем боятся.
Лесная полянка обволокла нас земляничной духотой, солнечный свет пыльными полосами ниспадал с макушек вековых деревьев. В нем беззвучно танцевали белые острокрылые мотыльки, хлопьями пепла оседая в зеленый костер травы.
Мы заметили друг друга одновременно.
Она сидела на толстом дубовом выворотне, поджав босые ноги. Левая рука невесомо касалась встопорщенного корня – словно не держалась за него, а, напротив, сдерживала угрожающий замах мертвого дерева. Распущенные волосы, прижатые к вискам лохматым травяным венком, льняными прядками-ручейками разбегались по белесой зелени платья.
Она же видела молодого мужчину, черноволосого и светлобородого, загорелого, на медвяно-рыжем, нетерпеливо приплясывающем жеребце – княжий либо боярский сын, выезжающий застоявшегося коня. Но смотрела, не отрываясь, в одну точку – на плоский кругляшек обсидиана, пестрого камня с прозрачными жилами-ступицами, единственного оберега на моей груди.
Потом подняла серые насмешливые глаза, и в них перетекло небо с клокочущими вдали облаками.
– На кого охотишься? – Непринужденный, чарующий голос, словно в продолжение давнего разговора.
Лука у меня не было. Ни копья, ни меча. Закатанные рукава легкой рубахи, распущенный ворот, потрепанные штаны, кожаный пояс без ножен.
Но я охотился.
Люди верят в таинство летнего солнцеворота. Травы и цветы обретают целебные свойства, пущенный по воде венок устремляется к суженому, души предков прилетают погреться у живого огня, а нежить вроде русалок и леших невозбранно ходит среди людей, то ли и впрямь желая навредить, то ли озорничая.
А еще люди верят, что встреча женщины и мужчины в день солнцеворота предопределена богами. Иного толкования ее словам я не видел.
– Не на тебя. – Я проехал мимо, разрывая нити судьбы, как невесомую лесную паутину, сотканную не про меня.
И вдруг, словно толчок в спину:
– Это ищешь?
Я рывком завернул коня.
Она держала ее ПРАВИЛЬНО. Так правильно и привычно, что я почувствовал себя преданным. Двумя пальцами, за едва приметный перешеек в четверти пяди от раздвоенного, трепещущего острия. Как пушинку – не сжимая, но и не давая выпорхнуть. И стрела послушно застыла в ее руке, лучась золотым жаром причудливо изломанного древка.
Я облизнул разом пересохшие губы.
– Отпусти.
Она улыбнулась – загадочно и вызывающе.
– А чем ты будешь со мной расплачиваться?
– Я не плачу воровкам. – Сухо отрезал я, спрыгивая на землю.
Пальцы чуть передвинулись, словно поглаживая треугольный наконечник. Одно движение – и хрупнут, переломятся позвонки, стрела бессильно обвиснет гибким телом, вздрагивая и угасая, пока не просыплется на землю струйкой серого пепла.
Я остановился в двух шагах, протянул руку:
– Дай.
Смеющиеся глаза, короткое и быстрое:
– Отбери.
Она знала, кто я. Так и жгла дерзким взглядом, тщась проникнуть сквозь личину.
– Если ты сломаешь ее, я не смогу охотиться. – Я не просил и не угрожал. Просто говорил, не опуская руки. – Пока не взращу новую, а на это уйдет не меньше трех лет. Подумай хорошенько, человек. За три года они расплодятся вдесятеро против прежнего, и тогда даже я не смогу их обуздать.
Если взращу. Если тьма и безумие не поглотят меня прежде срока.
-А ты не боишься, что однажды, – она подалась вперед, щекотнув лоб выбившимся из венка колоском, и чуть слышно прошептала, – кто-нибудь захочет поохотиться на тебя?
Я не успел ответить – лес ожил, раскололся сотнями трещин, в которых зашуршали осторожные шаги. Они не спешили, но и не таились – вооруженные люди в бронях, с новыми оберегами навыпуск. Последним из тени выступил волхв в просторном белом одеянии. Оберег на золотой цепи лучился драгоценными камнями. Волхв торопливо окинул поляну взглядом, лишний раз убеждаясь в своем преимуществе, и, успокоенный, самодовольно заключил:
– Вот ты нам и попался, проклятый демон!
– Обычно люди называют меня иначе, – спокойно ответил я, прислоняясь к выворотню. Бугристая, пропитанная солнцем кора надежной броней закрыла спину. Светловолосая с неспешной сноровкой отодвинулась на пяток локтей – ни дать, ни взять, прикорнувшая на завалинке кошка, потеснившаяся ради севшего рядом гостя.
– Ибо не ведают твоей подлинной сути! – Высокомерно возразил он. – В неведении своем они молятся подобной погани и кладут ей кровавые требы на хулу истинному богу, слепо веруя в твою власть над солнцем, ветром, дождем и громом небесным, ниспосланными свыше…
Тучи отозвались негодующим ворчанием. Я поневоле улыбнулся, глядя на заметно поскучневших воинов. Не так уж слепо.
– Я не прошу верить в меня и не мешаю верить в других. Что еще тебе от меня надобно, волхв?
– Волхвами кличь своих прислужников, холодеющих в овражной грязи, – окрысился тот, сдвигая кустистые брови, – мы разрушили твое богомерзкое капище, порубили и побросали в реку кумиров и идолищ…
– Мое? – Я издевательски вскинул брови. – Я там не бываю. Те, кому я действительно нужен, находят меня и без вытесанных в дереве ликов.
– Отныне им некого будет искать, – исподлобья ухмыльнулся волхв, сверкнув холодным волчьим взглядом, – со временем люди забудут самое твое имя, ибо истинные боги – бессмертны. А ты подохнешь здесь, сейчас, развеявшись пеплом без помощи живого огня!
– Все-то ты знаешь, волхв, – медленно проговорил я, плетью воли загоняя промельк страха обратно в логово. Он затаится там, не смея блеснуть в глазах и дрогнуть в голосе, но никуда не исчезнет, не подсобляя и противнику, – уж не обессудь, буду называть тебя по старинке, ты ведь меня тоже не больно привечаешь. А кто эта сметливая девка? Или нынче всякая коровница может ухватить мою стрелу голыми руками?
Волхв едва заметно скривил губы. Да уж, понимаю – излишне сметливая. Договорились, небось, изловить стрелу и сломать перед моим носом, ан не тут-то было! То ли просто заигралась, то ли пособника проучить надумала, чтоб ей, паршивке! Неохотно процедил:
– Бог избрал ее своим орудием, наделив особым даром.
– Попросту говоря, я – ведьма, – без тени смущения уточнила она.
Волхв поморщился, но возражать не посмел. Стрела сдерживала нас обоих. Но, чтобы сдержать саму стрелу, одного дара мало, необходимо знание.
– И кто же обучил ее ловить мои стрелы? Ты?
– Да, я! – Напыщенно подтвердил он. – Мне было ниспослано видение…
Он осекся под двумя презрительными усмешками – моей и ее.
И на миг мне показалось, что на поляне стоим только мы двое. Остальные не в счет, они лишь декорации неведомой игры, испытания, вещего сна, навеянного пытливым серым взглядом.
Но глухо лязгнули стрелы в чьем-то туле, выталкивая в беспощадную явь.
– Значит, ведьма, – помедлив, повторил я, – не менее богомерзкое, но куда более сговорчивое создание. Что он пообещал тебе? Деньги, власть? Избавление от костра?
Она неопределенно пожала плечами:
– А ты ничего не хочешь мне пообещать?
Волхв напрягся, стиснул кулаки, одаривая ведьму далеко не ласковым взглядом. Но я не замедлил с ответом:
– Я не плачу убийцам.
– Надо же, – оправившись от испуга, ехидно скривился волхв, – ты – да не платишь? Ты – идол воинов, идущих в бой с твоим именем на устах?!
– Я покровительствую воинам, – спокойно поправил я, – но войны затеваешь ты.
Иногда они прячутся в людях. Тогда их называют одержимыми – или святыми, не умея отличить святость от бесноватости.
Я смотрел сквозь его пустые глаза – в другие, исполненные злобного ликования. Он осклабился, догадавшись, что дальнейший разговор бесполезен; да и затевался-то ради насмешки, чтобы продлить долгожданный миг торжества.
Я узнал его. Это в него полетела моя стрела.
«Волхв» взмахнул рукой, побуждая приспешников натянуть луки. Те неохотно повиновались, но все медлили со стрельбой, переглядывались, косились на хмурое небо. Вот оно – близкое, подлинное, щетинится над головой, а нового бога что-то пока не видать, не спешит он со знамениями, утверждая в себе… Может, и нет его вовсе?
– Стреляйте же, – поторопил «волхв», чуя растущее смятение, – без стрелы он бессилен причинить вам зло!
«Почти бессилен» – мысленно поправился я. Не глядя, завел руку за спину, нащупал шершавую культю обломанного бурей сука, и в моей ладони он стал череном. Зашуршало светлое древесное лезвие, выскальзывая из ножен ствола.
Они ахнули и попятились. Люди боятся незнакомого, непонятного. Поэтому ими так легко управлять, укрепляя этот страх лживыми речами.
А ведь это всего лишь меч.
Чужое оружие побуждает схватиться за свое лучше любого приказа. Я чуть повел острием, и стрелы испуганно прыснули прочь. Я будто въяве услыхал негодующий вопль оголодавших наконечников и натужный стон древков.
Дерево не пойдет против дерева.
Тогда ему придется скреститься с железом.
Они двинулись ко мне, сжимая кольцо, хищно щерясь закаленной сталью. Я ждал, искривив губы в усмешке. Нечисть, божьим именем ведущая против бога. Смешно. Они убьют меня, до конца так и не поверив в мою смерть. А потом сложат новую красивую легенду, разом перечеркнув прежние…
И тут она разжала пальцы. Спокойно, расчетливо, с той же испытующей полуулыбкой на приоткрытых губах.
Стрела вздрогнула, помедлила, не веря – а потом метнулась ко мне с безоглядной прытью затравленного зверя, отыскавшего просвет в цепи загонщиков. Я протянул руку, и она юркнула в подставленное запястье, раскрыв и сомкнув за собой жилу. Торопливо обежала тело, наполняя его радостной силой, изгоняя вон призрак тлена, а когда я стремительно развернулся, указывая ей цель – снова вырвалась на волю, на сей раз не сбившись с пути.
Яркая вспышка, сухой треск впившейся молнии – и он, раскинув руки, медленно повалился на спину, открывая небу лицо с остекленевшими глазами. Земля содрогнулась от грома – тучи славили удачный выстрел. Но даже им не удалось заглушить пронзительный визг издыхающей твари, бьющийся в моих ушах.
Стрела улетает и возвращается так быстро, что человеческому глазу доступен лишь белый тающий след между небом и землей. Если, конечно, ей никто не мешает. На сей раз охотников не нашлось – храбрые ревнители новой веры исчезли в лесу куда быстрее и громче, чем появились. Кем-то отброшенный меч косо воткнулся в землю.
Остались только она – и я, с протянутой навстречу рукой. Стрела нетерпеливо шевелилась под кожей.
– Зачем ты это сделала?
– Поймала – или отпустила? – Невозмутимо поинтересовалась она.
Я устало выронил меч, и тот стукнулся о землю простым корявым суком.
– Зачем ты вообще согласилась ему помогать – ты, ведьма, чующая истинную суть не хуже моих псов?
– Мне захотелось посмотреть на живого бога. – Не задумываясь, ответила она. Помолчала и веско добавила: – Чтобы узнать, достоин ли он веры.
Я не утерпел, рассмеялся, впервые – искренне и весело.
– Все мы для кого-то боги, ведьма. Даже ты. Так стоит ли искать единого и истинного?
– Но должна же я хоть во что-то верить. – Невозмутимо заметила она. Ловко спрыгнула с бревна и пошла прочь, на ходу поправляя венок. Даже не оглянулась, чтобы посмотреть, как я опускаю руку.
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение ведьминского взгляда. За моей спиной радостно взревела гроза, наперегонки помчались черные красноглазые псы, взрывая землю ливневыми когтями, облаивая дичь звонким громом.
Я усмехнулся и подогнал гарцука пятками. Она тоже осталась позади. В воздушном зеленом платье, с запутавшимся в волосах ветром… мокрых отяжелевших прядях, капающем венке, потемневшей ткани, облепившей дрожащее от холода тело…
Мелочная месть, недостойная бога. Впрочем, я никогда и не считал себя таковым.

15.06.2002 

Кому интересно – кое-кто верит, что:
– обсидиан – расплавленный Перуновой молнией камень.
– кружок-колесо с шестью ступицами – пресловутое «громовое колесо», символ Перуна
– гарцук – персонаж белорусской мифологии, что-то вроде воздушной элементали в классической фэнтези. По одним источникам, Перун использует гарцуков в качестве лошадей, по другим – это мелкие воздушные демоны-пакостники.
– молния – это копье (стрела) вышеупомянутого товарища, которое он мечет во всевозможную нечистую силу, включая полезных домовых и пакостных кикимор. А посему не стоит в грозу прятаться под деревьями – там же укрывается от небесного гнева всевозможная нечисть, можете подвернуться под горячую руку….