Annotation

«В этот самый миг с грохотом распахнулась дверь. Сейчас судьба подхватит меня и понесет на своих бурных волнах, не давая опомниться…» Не зря криминалист Василий Гусев пытался передать дело «табачно-спичечной королевы» главе частного детективного агентства. Расследование, на первый взгляд касающееся только одной семьи, вскоре выйдет на совсем другой уровень и затронет тех, от кого зависит судьба Империи…

Борис Акунин

Четыре тысячи шестьсот семьдесят три шага

I

II

III

IV

Семь тысяч триста два шага

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Четыре тысячи сто два шага

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

Две тысячи девятьсот сорок два шага

XХI

XХII

XXIII

XXIV

Тысяча девятьсот девяносто шагов

XXV

XХVI

XХVII

Шестьсот шестьдесят шесть шагов

XXVIII

XXIX

Утро после полнолуния, или Пятнадцать шагов

notes

1

2

3

4

5

6

7

Борис Акунин
Он уходя спросил

© B. Akunin, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Господи, как странны, как непостижимы извивы судьбы! Казалось бы, в моем нынешнем положении меня невозможно еще чем-то потрясти. И тем не менее я потрясен. Эта нежданная встреча, этот разговор дали ответ на вопрос, мучивший меня столько времени. Я был уверен, что до смерти не узнаю разгадки. И вот тайна раскрылась.

Я взволнованно хожу взад-вперед, механически считая шаги, и вспоминаю с поразительной ясностью мельчайшие подробности, сами выплывающие откуда-то из подвалов памяти. Вспоминаю с самого начала, день за днем, сцену за сценой.

Это отвлекает меня от действительности, возвращает в прошлое. В мир, которого больше нет.

Четыре тысячи шестьсот семьдесят три шага

I

Какого же это было числа?

У меня сохранился бархатный бювар с гербом Гримальди и серебряной табличкой, на которой выгравировано по-французски:

«Делегату Первого Международного Конгресса

Криминальной полиции.

Монако. 14–18 апреля 1914 года».

Я познакомился с ней в предпоследний день съезда. Cтало быть, семнадцатого апреля, по русскому календарю — четвертого.

Историческая встреча криминалистов двадцати четырех стран проходила в очень красивом и очень странном месте — в недавно открывшемся Океанографическом музее. Там в фойе на потолке висел скелет кашалота, в аквариумах плавали диковинные подводные существа, а за окнами, под скалой, рокотали волны.

Соединение океанографии с криминалистикой объяснялось тем, что у монарха маленькой страны в жизни было два увлечения: море и мечты о светлом будущем человечества, в котором Зло будет побеждено Разумом.

Головокружительные перспективы нового столетия на пленарных заседаниях обсуждали не меньше, чем практические вопросы — международное сотрудничество в розыске преступников, обмен профессиональным опытом и юридические процедуры. Над головами полицейских комиссаров, судебных экспертов и прокуроров — людей, знавших самую худшую сторону жизни, — витал дух Грядущего, в котором будут властвовать Право, Гуманность и Наука, а земной шар соединится в одну дружную семью. Одна из дискуссий — подумать только — была посвящена языку эсперанто, на котором следует проводить подобные симпозиумы в будущем.

Пока что все выступления шли на французском.

День, как обычно, начался с общего собрания, где его высочество произнес великолепную речь.

«Господа, — говорил принц, — нам с вами выпало счастье родиться во времена, когда человечество после долгих мытарств и испытаний вплотную подошло к решению самых сложных проблем, к излечению своих извечных болезней. Наука достигла невиданного развития. Наше поколение овладело силой электричества, научилось создавать удивительные машины, разговаривать на расстоянии по проводам, летать по воздуху и плавать под водой, но драгоценней всего не это. Уровень цивилизации в первую очередь определяется не технологиями, а самым главным параметром: ценностью человеческой жизни. И здесь нам тоже есть чем гордиться. Те из вас, кто, подобно мне, родился в первой половине прошлого столетия, помнят, как излюбленным развлечением толпы были публичные казни преступников — варварство, ныне совершенно искорененное в передовых странах. Я уверен, что и самое смертная казнь, позорное наследие темных времен, в скором времени повсеместно исчезнет. Тюрьма превратится из средства наказания в госпиталь, где лечат захворавшие души. В суде будет властвовать не суровость, а отеческая забота. Главной задачей уголовной полиции станет полное искоренение убийств, ибо — повторю — нет ничего ценнее человека. Защитники закона должны прилагать все усилия, чтоб спасти того, чья жизнь в опасности, и не оставить безнаказанным ни одно убийство, каких бы усилий и затрат ни стоил розыск преступника».

Если бы эти прекраснодушные сентенции изрекал кабинетный мечтатель, каких так много средь нашей интеллигенции, я бы слушал речь со скептической улыбкой, но его высочество Альберт Первый был отважным мореплавателем, знавшим мир не из книг. Его худое, обветренное лицо светилось силой и энергией.

И всё же, когда оратор помянул пресловутую слезу ребенка, мы, члены русской делегации, иронически переглянулись.

— Это единственное, что европейцы почерпнули из Достоевского, — шепнул действительный статский советник Лучинский, представлявший Министерство юстиции.

Коллежский советник Гюнтер, от Министерства внутренних дел, наморщил нос:

— Сказка Оскара Уайльда «Счастливый принц».

Я и у Достоевского-то, честно говоря, читал только роман «Бесы», потому что там подлинная уголовная история, хоть и очень недостоверно пересказанная, а про Оскара Уайльда и вовсе слышал краем уха, поэтому со своей стороны ничего интеллектуального присовокупить не смог и лишь молча улыбнулся.

Мне впрочем возвышенность монакского князя нравилась. Монархи и должны указывать десницей к небесам, на то они помазанники божьи, а грязью под ногами будем заниматься мы, блюстители порядка.

В то апрельское утро мои мысли вообще были исключительно приятны. Европейская командировка у меня только начиналась. Из Монако я должен был отправиться в Марсель и Париж, изучать французский опыт создания мобильных отрядов, так называемых «бригад Тигра», названных в честь их создателя Жоржа Клемансо по прозвищу Тигр. Превосходная идея: иметь в каждом регионе специальную полицейскую группу для молниеносного расследования важных преступлений. Проект, который я разрабатывал у себя в Департаменте, предполагал учредить нечто подобное и в России. С нашими расстояниями это еще актуальнее, чем во Франции.

Потом я планировал наведаться в Лион, который на весь 1914 год был объявлен Столицей Мира — там 1 мая открывалась международная выставка достижений науки и техники.

Лучшие умы издавна спорят о том, что́ есть Добро и что́ есть Зло. Я не философ, но я давно понял. Добро — это Ордер: правила, порядок и предсказуемость, а стало быть безопасность. Зло — нарушение правил, утрата ориентиров, Хаос. Я ненавижу Хаос. Он окружает меня всю жизнь, со всех сторон, наносит удар за ударом, и я могу противостоять этой агрессии лишь посредством выдержки, дисциплины, расчета. Мои великие союзники — наука и техника. Они подвергают Хаос анализу, умеют его предугадывать и ставить под контроль. Я — профессионал Ордера и укротитель Хаоса. Вот мое ремесло и мое призвание. А то, что я выполняю эту работу именно в Департаменте полиции, не более чем случайность судьбы. В юности я был очень беден, не хватило средств доучиться в университете, и пришлось поступать на то место, где платили приличное жалованье и давали казенную квартиру.

Что ж, я неплохо себя показал на этом поприще. Меня никогда не влекли рискованные приключения, как иных моих коллег. Я ценил в своей службе то, что она призвана охранять порядок. Скажу без ложной скромности, что моими усилиями российская уголовная полиция стала работать намного лучше.

Об отечественных достижениях мне предстояло рассказать иностранным коллегам после кофейного перерыва, когда делегаты разделились для работы в профильных секциях.

Наша, называвшаяся попросту «Questions Policièrs», «Полицейские вопросы», заседала в читальном зале, среди книжных шкафов, маринистских пейзажей и макетов кораблей.

Председательствующий объявил:

— Слово для доклада имеет мсье Базиль де Гусéфф, Conseiller d’Etat, Chef de Section au Département de la Police de Russie.[1]

Немного развеселившись на частицу «де», прицепленную мне для вящей солидности, я с удовольствием стал живописать новшества, введенные моим ЦТБ, Центральным техническим бюро, которое пять лет назад появилось в Департаменте благодаря моей же докладной записке. Очень приятно было говорить о любимом деле перед столь компетентной и заинтересованной аудиторией.

Описывая, как у нас устроены антропометрическая и дактилоскопическая экспертизы, как оборудована химическая лаборатория и как убыстрило регистрационный процесс использование перфокарт, я следил за лицами слушателей и читал на них живейшее внимание. В зале сидели опытнейшие полицейские деятели европейских, американских и азиатских стран. Я знал, что в чем-чем, а в полицейской работе моя держава находится на передовом рубеже прогресса. Тут было чем гордиться, в том числе и лично мне.

Разумеется, передо мной были только мужские лица. И вдруг, на пятой или шестой минуте моего доклада, в дверь заглянула молодая дама. Я подумал, что она ошиблась дверью и сейчас удалится, но женщина прошла в зал и села на третий ряд.

Теперь я все время невольно поглядывал на нее. Среди усатых и бородатых физиономий, среди темно-серых, коричневых и черных сюртуков, светлое платье и женское лицо не могли не выделяться.

Какое впечатление на меня произвела Мари при первом взгляде?

Кажется, не особенно хорошее.

Я немного раздражился, что на заседание проникла посторонняя особа. И мне не понравилось, что светлые волосы дамы обрезаны выше плеч. Скоро такой фасон войдет у женщин в повсеместную моду, но в четырнадцатом году короткую стрижку носили только суфражистки и феминистки, а я и к тем, и к другим относился неодобрительно.

Мой взгляд на равенство полов был простым. Мужчина должен быть мужчиной, женщина — женщиной. И точка. То, что хорошо в мужчине, плохо в женщине — и наоборот. Женственный, то есть впечатлительный, эмоциональный, податливый мужчина жалок. Мужественная, то есть толстокожая, рассудочная, напористая женщина отвратительна. Смысл того, что Высшая Сила или природа (лично я верю в природу) разделила homo sapiens на две половины, именно в этом — чтобы одна компенсировала недостатки другой. Функция мужчины — рисковать, первооткрывательствовать, идти напролом; функция женщины — осваивать полезные открытия и отвергать опасные, цивилизовать и одомашнивать жизнь. Я даже не знаю, чья миссия важнее.

Как она выглядела, Мари?

Невысокая, стройная, с очень сдержанными, экономичными движениями. Лицо идеально красивое, как у античной статуи — и такое же холодное, безо всякого выражения, будто пустое. Взгляд голубых глаз внимателен, бесстрастен. На высоком лбу, ровно посередине, маленькая родинка — единственная неправильность этого мраморного лика. Одежду вспомнить не могу. Что-то не то палевое, не то кремовое, свободное, совершенно не останавливающее взгляда. Мари всегда носила просторные наряды, не стеснявшие движений, а ступала со странной беззвучностью — потом я узнал, что она предпочитает туфли на каучуковой подошве.

Нет, не буду забегать вперед. Мне важно каждое мгновение, пусть они возникают одно за другим.

Единственная дама слушала меня так же хорошо, как остальные, и я перестал на нее раздражаться. Видеть в зале красивое женское лицо, пожалуй, было даже приятно.

Ответив на вопросы и раскланявшись на аплодисменты, в перерыве я спросил нашего председателя Леблана, кто сия любопытствующая мадам.

Он меня поразил.

— Это наш следующий докладчик — Мари Ларр, глава частного детективного агентства «Larr». Только не «мадам», а «мадемуазель».

— Ну разумеется, — засмеялся я. — Кто женится на этакой Горгоне с леденящим взглядом?

Мне стало любопытно. После основного доклада Леблан всегда приглашал очень интересных спикеров (модное английское слово), чтобы делегаты не скучали. Но женщина? Это была уж совсем экзотика.

— Вы напрасно усмехаетесь, — укорил меня председатель. — Агентство «Ларр» не имеет себе равных по результативности. К нему нередко обращаются за помощью в сложных или деликатных случаях полиции ведущих стран и даже, по слухам, августейшие особы.

Нечего и говорить, что после подобной интродукции я был полон хоть и недоверчивого, но острого любопытства. Тема у сообщения мадемуазель Ларр была узкоспециальная: «Определение правдивости показаний по косвенным признакам».

Ну-ка, ну-ка, сардонически думал я, разглядывая спикершу, поучи кота есть сметану.

Все присутствующие смотрели на докладчицу примерно так же — как в цирке на поющую собаку или танцующую медведицу. Женщина, однако, этого, кажется, не замечала — или не удостаивала заметить. В ее голосе и манере не ощущалось никакого смущения. Не было и апломба, естественного для представительницы слабого пола, достигшей успеха в сугубо мужской профессии. Мари Ларр глядела поверх голов, говорила негромко — кому нужно, услышит и, что поразительно, по-видимому, не заботилась, какое впечатление она производит на публику. Вот уж совершенно неженский, я бы сказал антиженский стиль поведения!

Но выступление оказалось до того интересным, что скоро я весь обратился в слух.

Речь шла о технологии допроса подозреваемых и опроса свидетелей — точнее, как выразилась мадемуазель Ларр, о «верификации», то есть анализе достоверности получаемых сведений. Какие-то вещи были очевидны или известны мне по опыту работы в сыске, но оказалось и много нового, нестандартного. Главное же тут чувствовалась хорошо разработанная система, а это я очень ценю.

Выступающая начала с «архитектуры диалога», который следует выстраивать совершенно по-разному с учетом множества параметров (возраста, этнического и социального происхождения, конфессии, первого впечатления и так далее), а затем модифицировать в зависимости от «маркёров», помогающих определить типаж собеседника. Правдивость определяется по комплексу физиологических и психологических реакций: мелкой моторике, мимике, голосовым модуляциям, сужению-расширению зрачков, речевым манеризмам, паузам и так далее, и так далее.

Я слушал и думал, что неплохо бы составить специальное методическое пособие для «школы сыщиков» — так у нас в Департаменте называли недавно созданные курсы подготовки чинов сыскной полиции.

По-французски Мари Ларр говорила, на мой слух, без акцента, и сначала я принял ее за француженку, но она несколько раз сказала «у нас в Лондоне», а потом упомянула, что работала у Пинкертона, то есть в Североамериканских Штатах. По внешности же и сдержанным манерам она походила на немку, в которых так мало живости и женственности.

Многие в зале стали вести записи, а после выступления, в перерыве, окружили поразительную даму, засыпая ее вопросами.

Я тоже желал получить дополнительные сведения по одной заинтриговавшей меня теме, но толкаться плечами с остальными не хотелось. К тому же мадемуазель Ларр заинтересовала меня и как личность (не как женщина, вот уж нет), и я был не прочь побеседовать с ней тет-а-тет.

Пришлось подождать, пока она освободится.

Я отошел к стене, закурил сигару и от нечего делать стал разглядывать себя в зеркале.

Одним из своих достоинств я всегда считал умение видеть себя со стороны, как бы посторонним взглядом. Выгляжу я совсем не таким, каков я на самом деле, и это не случайность, а намеренный результат. Я привык следить за выражением лица, за голосом и жестами, всегда аккуратно подбривал эспаньолку, подкручивал — умеренно, без фанфаронства — усы. Одевался я продуманно и несколько торжественно: свежайшие крахмальные воротнички, строгий галстук, цилиндр. Никакой расхлябанности, никакой небрежности. Я желал производить впечатление незыблемой скалы, ходячей цитадели государственного порядка. И знаю, что мне это удавалось. Шесть пудов и шесть футов солидности, авторитетности, мужественности — таков был прежний Василий Иванович Гусев, статский советник и кавалер.

Но умный, зрелый человек должен хорошо себя понимать и трезво оценивать. Без самообмана, без розовых очков. Я знаю свои достоинства, но знаю и свои недостатки.

Главный из них — я внутренне слабый человек, который всю жизнь очень хотел казаться сильным. Не просто казаться, а стать. Или по меньшей мере побеждать свою слабость. На этом трудном поприще у меня были победы, которыми я гордился, и поражения, которых я стыдился.

Своему отражению в зеркале я укоризненно молвил: «Хорош, нечего сказать! Кто за завтраком не удержался и съел четыре круассана? С маслом! Этак, сударь, в вас скоро снова будет семь пудов». За четыре года перед тем я сел на диэту, сбросил целый пуд и засчитал себе это свершение как победу воли, повод для гордости.

Но укоризна была напускная. Своим видом я остался вполне доволен, и, когда мимо меня, направляясь к выходу, прошла мадемуазель Ларр, уверенно двинулся следом. Она должна была отнестись к господину столь респектабельной внешности с подобающим почтением. Требовалось лишь выбрать покойное место для беседы.

Будто желая того же, дама спустилась в подземный этаж, где находился гигантский аквариум — должно быть, у нее еще не было случая полюбоваться главной достопримечательностью музея.

Там, среди стеклянных стен, за которыми зеленела вода и бесшумно скользили разноцветные рыбины, состоялся наш первый разговор.

Я подошел, приподнял цилиндр, представился на французском, упомянув помимо своей должности и то, что являюсь автором учебника «Техника раскрытия преступлений». Пусть знает: я не только практик, но и теоретик.

Она выслушала эту довольно длинную преамбулу как следовало — с уважительной миной на лице, но голубые глаза смотрели на меня спокойно, без выжидательности и любопытства. Не похоже, что мои креденциалы произвели на Мари Ларр особенное впечатление.

— Если русские говорят «полиция», непонятно, о каком учреждении идет речь, — сказала она, когда я сделал паузу. — У вас ведь две полиции, уголовная и тайная. Это совсем разные сферы деятельности.

— Мое бюро иногда оказывает техническую помощь и нашей, как вы выражаетесь, тайной полиции — Охранному отделению, а также Жандармскому корпусу, — но по опыту работы я прежде всего криминалист. Раньше я руководил московской сыскной полицией. Сударыня, в вашем замечательно интересном докладе вы вскользь помянули — простите, если неточно цитирую — «побуждение к откровенности при помощи специальных средств». Что вы имели в виду? Надеюсь, не пытку?

Я улыбнулся, давая понять, что шучу. Но мадемуазель Ларр ответила серьезно:

— Конечно, нет. Пытка весьма ненадежный инструмент. От боли и страха человек говорит то, что, по его мнению, вы хотите от него услышать. При этом часто врет или выдумывает. Нет, мсье, я говорю о химических препаратах, ослабляющих волю к сопротивлению, стимулирующих разговорчивость или обнажающих физиологическую реакцию.

— Такие препараты существуют? — поразился я. — Никогда об этом не слышал.

— Например, если в чай или в воду объекту незаметно подмешать обыкновенный атропин, применяемый в офтальмологии, по зрачкам будет легче отслеживать «пульсацию лжи», о которой я рассказывала. Кроме того я иногда использую «стимулятор болтливости», моей собственной разработки. Для полиции рецепт неприменим, поскольку не прошел аттестации, поэтому я и не стала о нем рассказывать государственным криминалистам — не в коня корм.

Это выражение было произнесено на русском, очень чисто.

— Вы жили в России? — удивился я.

— В раннем детстве, которого почти не помню. Я по крови русская. Появилась на свет Марией Ларцевой. Это уже в Америке, куда меня увезли ребенком, тридцать с лишком лет назад, мать обрезала фамилию и прибавила второе «r», иначе американцы произносили бы «Lar» как «Ла».

Она старше, чем кажется, подумал я. Лет тридцати пяти, а то и сорока. Если приглядеться, в углах рта и возле глаз есть морщинки. Но хороша, очень хороша — если, конечно, любить холодную красоту (не мой случай).

— Я слушала ваш доклад, — продолжила моя собеседница, с легкостью перейдя на русский. — И мне показалось, что вы придаете слишком много значения вопросам технической организации.

— Идеальная организованность и твердые правила — основа государственного порядка. Хаос их страшится, — произнес я свою излюбленную максиму.

— В детективном ремесле твердыми правилами многого не добьешься. Ведь преступники никакими правилами не связаны. В этом преимущество частного сыска перед казенным и секрет моей результативности. — Мари сказала это без малейшего хвастовства — просто как факт. — У меня в арсенале есть средства, которыми не можете пользоваться вы… Что ж, интересно было поговорить, господин Гусев. У меня скоро поезд, а я еще желала осмотреть Гранд-Аквариум.

Странно. Мне эта женщина вроде бы не особенно нравилась, но при мысли о том, что она сейчас уйдет и я никогда ее больше не увижу, отчего-то сжалось сердце.

— Послушайте, — быстро сказал я. — Вы ведь человек деловой. Что вам тратить время на пустяки? Давайте лучше сядем где-нибудь, и вы расскажете о вашем стимуляторе поподробнее. Быть может, наш Департамент захочет приобрести у вас рецепт для испытаний и последующего применения. В России полиция менее строга в процедурно-юридических методах следствия, чем в Европе.

Я и в самом деле подумал, что держимордам из сыскной полиции (что греха таить, у нас таковых хватает) лучше пользоваться при допросе культурным химикатом, чем выколачивать признания кулаком. Не говоря уж о том, что за столь полезное изобретение обеими руками ухватятся коллеги из Охранного отделения.

А остаток заседания можно и прогулять. Вряд ли там будет что-то более интересное, чем перспективный разговор с владелицей успешного детективного агентства.

Мы сели в пустом буфете.

Сама Мари интересовала меня не меньше, чем ее препарат, поэтому я попросил разъяснить, что именно она имела в виду, говоря о своем «арсенале».

— Во-первых, я не связана формальностями и при необходимости без колебаний нарушаю закон, — преспокойно, как о чем-то малозначительном, сказала она. — Это очень упрощает и убыстряет работу. Правила? Разумеется, они у меня есть. Но это мои правила, построенные не на придуманном кем-то процессуальном кодексе, а на собственных представлениях о допустимом и недопустимом. Во-вторых, помимо известных полиции технических приемов — всеми ими я тоже пользуюсь — у меня имеются иные инструменты. Например, декодинг.

— В смысле расшифровка? Чего?

— Людей. Сегодняшнее мое сообщение о верификации — часть обширной методологии, в основе которой лежит умение «читать» людей. Это и есть декодинг. Всякий человек кроме маленьких детей шифрует себя, не хочет быть прочитанным. У примитивных субъектов код простой, у сложных — сложный. Я от рождения наделена способностью, инстинктом, даром — называйте как хотите — чувствовать внутреннюю суть того, на кого смотрю. С годами я развила в себе это искусство. Мне обычно бывает достаточно поглядеть на собеседника, перемолвиться с ним несколькими фразами, и книга раскрывается.

Я поневоле заежился под безмятежным взглядом моей визави. Хотел спросить: «И что же вы можете прочесть по моей книге?», но не решился. Сейчас как начнет меня препарировать — да с безжалостной точностью. Мне это не понравится.

Наверное, детектив от бога и должен быть таким, подумал я. Видеть людей насквозь, руководствоваться не правилами, а наитием. Я-то в свою бытность сыщиком, прямо скажем, звезд с неба не хватал. Сделал карьеру на педантичности и методичности. У нас в России эти качества — редкость. Высокое начальство ценило мою ответственность, дотошность, предусмотрительность, и превыше всего — мои организаторские дарования. Прежний министр, умнейший человек, очень мудро поступил, забрав меня в центральный аппарат и переместив с сыскной должности на административную, почти научную. Здесь я находился на своем месте и выше по служебной лестнице подниматься не чаял. А впрочем, выше уже было и некуда. В вице-директорá Департамента? Нет уж, слуга покорный. Там нужно политиканствовать, а это совсем не по моей части.

— В-третьих, — продолжала между тем мадемуазель Ларр, — я сама подбираю себе команду. Все мои сотрудники штучные. Каждый — первейший мастер в своей области, умеющий делать нечто важное лучше меня…

Она не договорила, потому что в этот самый миг с грохотом распахнулась дверь. Сейчас судьба подхватит меня и понесет на своих бурных волнах, не давая опомниться.

Сердце мое бьется чаще, шаги убыстряются. Девятьсот восемьдесят семь, девятьсот восемьдесят восемь, девятьсот восемьдесят девять…

II

— Ах, вот вы где, Гусев! — раздался женский голос, показавшийся мне знакомым.

Я повернулся и обмер.

К столику шла — нет, почти бежала — мадам Хвощова, которую я никак не ожидал увидеть здесь, в Монако. И откровенно говоря, предпочел бы вообще никогда больше не встречать. У каждого человека в жизни есть постыдные события, которые он хотел бы забыть. Наихудший из моих «скелетов в шкафу», давний предмет моих душевных терзаний, — история с Хвощовой.

Это была одна из крупнейших русских предпринимательниц, газеты называли ее «табачно-спичечной королевой» — громкий титул для страны, в которой курит сорок восемь миллионов человек и расходуется в год сто девяносто пять миллиардов спичек (я люблю статистику, и у меня отличная память на цифры).

— Алевтина Романовна, вы? — пробормотал я, поднимаясь. — Какими судьбами?

Выглядела Хвощова странно. Шляпка набок, ресницы трепещут, на щеках красные пятна, руки без перчаток. Я никогда не видывал ее такой, даже в те тяжелые московские дни. Это была крупная, ухоженная, чрезвычайно уверенная в себе женщина, подверженная эмоциональным взрывам, но даже в крайнем гневе никогда не терявшая самообладания. Сейчас же она вся тряслась, будто в припадке безумия.

Откуда она здесь взялась? Как меня разыскала? И зачем я ей понадобился через столько лет?

На первые два вопроса я получил ответ сразу же.

— Я приехала из Ниццы. Только вчера прочитала в «Эклерёр», что вы участвуете в Монакском конгрессе. Прочитала, и тут же забыла. А сегодня, когда пришла телеграмма, поняла: мне вас Бог послал! Идемте же!

— Куда?

Хвощова взглянула на мою спутницу, но не извинилась и не представилась. Это тоже было решительно не похоже на всегдашнее ее поведение, хоть и напористое, но неизменно корректное.

— Отойдем.

Мари Ларр смотрела на незнакомку молча, не выказывая ни удивления, ни оскорбленности.

— Не беспокойтесь обо мне, мсье, — молвила она по-французски. — Я вижу, что дело не терпит отлагательства. Ступайте, я заплачу за кофе.

— Что вы! Как можно! — всполошился я. — Гарсон!

Но Хвощова бесцеремонно схватила меня за локоть и потащила прочь, к окну.

Я не видел ее… семь, да, семь лет, но как часто в тягостных снах мне являлось это скуластое, некрасивое, дышащее силой и властностью лицо, эти требовательные глаза под густыми, сходящимися на переносице бровями.

— Вы должны мне помочь, Василий Иванович. И вы мне поможете, — с напором, чуть ли не с угрозой сказала она так, будто мы только недавно расстались.

То же самое она заявила, когда я увидел ее впервые — в моем рабочем кабинете, в Москве, где я заведовал сыскной частью.

Вошла высокая, прекрасно одетая, сильно беременная молодая дама, о визите которой меня заранее известил полицеймейстер: к вам-де явится вдова Хвощова, весьма активная особа, с большими связями, так что вы уж с ней погалантерейней.

Ее супруг Дмитрий Хвощов, табачно-спичечный магнат, незадолго перед тем покинул сей мир при туманных обстоятельствах. Расследование вел я.

Миллионщика нашли мертвым в конторе его московской фабрики. Рядом валялся револьвер, однако дактилоскопия в ту пору у нас еще не применялась, и понять, сам ли покойник в себя выстрелил или оружие бросил убийца, было затруднительно. Однако кончать с собой Хвощову, здоровому, жизнерадостному господину, вроде было не с чего. Я руководствовался версией, что богача убили. К тому же обнаружилось завещание, престранное. Все свои денежные средства, около семи миллионов рублей, Дмитрий Харитонович отписывал некоему Миловидову, главному инженеру спичечной фабрики — ни с того ни с сего, просто по приятельству. Они с Миловидовым последнее время были неразлучны. Далее вскрылись обстоятельства еще более подозрительные — в них меня посвятили сотрудники московского Охранного отделения. Оказалось, что инженер Миловидов замечен в тесных связях с революционной партией так называемых «большевиков»; что под влиянием своего приятеля Хвощов проникся социал-демократическими идеями, делал щедрые взносы в партийную кассу и по тем же побуждениям составил свою духовную. Уж не большевики ли его и укокошили, чтобы заграбастать миллионы?

У Миловидова, впрочем, было железное алиби, а никаких других подозреваемых в деле не появлялось. Расследование, как у нас в полиции говорят, «подвисло».

Тут-то ко мне и явилась вдова.

Я про нее уже кое-что знал, поскольку в ходе розыска изучил всех возможных интересантов хвощовской гибели. Жена, разумеется, должна была унаследовать всё движимое и недвижимое — за вычетом банковских авуаров, как уже сказано, предназначенных «товарищу» Миловидову, читай — большевистскому ЦК.

Мне было известно, что Алевтина Саввина (такова была ее девичья фамилия) вышла за покойного «династическим браком», соединив капиталы двух богатейших купеческих родов; что со своим взбалмошным супругом они жили бурно, то ссорясь, то мирясь; что она женщина с характером. Но не предполагал, что с таким кипучим.

Беседу Алевтина Романовна начала с откровений. Такова была ее всегдашняя манера — вовлекать собеседника в мир ее забот и проблем, как будто все должны в них соучаствовать. Положение свежей вдовы, к тому же беременной, и само по себе располагало к сочувствию.

— Ах, какой это был человек, мой Митя! — рассказывала посетительница, глотая слезы. — Я его любила и ненавидела. Он заслуживал и того, и другого. Но скучно с ним никогда не было. Он был не такой, как все. Он был интересный. Я надеялась, что сумею его окоротить, приручить. Не сумела. Знаете, в чем была его главная страсть? Он был коллекционер.

— Да, я знаю, у вашего супруга большое собрание современной европейской живописи, — кивнул я.

— Он собирал не только картины. С такой же увлеченностью он коллекционировал интересных людей. Этот мефистофель Миловидов совершенно околдовал моего мужа! Никогда не встречал людей с таким безжалостно ясным взглядом на жизнь, говорил мне Митя.

— Вероятно, из-за безжалостно ясного взгляда на жизнь Миловидов сотоварищи его и убили, — заметил я. — Вот в этой папке мой рапорт с соответствующими выводами. Дайте мне еще немного времени, и я подкреплю их доказательствами.

— Я умоляю вас этого не делать! — воскликнула тут вдовица к моему изумлению. — Да, Митю убили большевики, но я уверена, что они хорошо скрыли следы. Вы не добудете никаких доказательств, Миловидов выйдет сухим из воды и благополучно получит деньги по завещанию. Оставшись без оборотных средств, все наши предприятия разорятся. И тогда получится, что убийцы победили, а я осталась нищей!

— Чего же вы хотите? — спросил я в недоумении.

— Отдайте ваш рапорт мне. Вместо этого напишите заключение, что Митя застрелился. По российскому закону последняя воля самоубийцы не имеет легитимности. Деньги унаследую я, а большевики останутся ни с чем.

— Это невозможно! — вскричал я. — Результаты моего расследования указывают, что…

Тут она положила на стол сверток.

— Здесь тридцать тысяч рублей. Отдайте мне рапорт — и деньги ваши. Главное, вы сделаете доброе, справедливое дело. Накажете злодеев, спасете вдову и будущего ребенка несчастной жертвы, а кроме того не оставите без куска хлеба шесть тысяч рабочих наших четырех фабрик. При банкротстве фирмы все они окажутся на улице.

Что я могу сказать в свое оправдание?

Что тридцать тысяч равнялись моему тогдашнему жалованью за десять лет? Это не оправдание.

Что мне стало жалко вдову, ее дитя и рабочих? Это неправда.

Правда, увы, некрасива.

В девятьсот седьмом Россия уже четвертый год находилась в тяжелом общественном кризисе, все прежние понятия обесценились, государство шаталось и, казалось, вот-вот развалится. Мы тогда все немного сошли с ума. Я подумал: велика ли важность, что останется недорасследованным дело о смерти какого-то сумасброда, когда по всей стране каждый день убивают чиновников и вешают террористов?

Мне легко было себя убедить в этом, потому что я переживал мучительную личную драму. Жена Ирина, крест всей моей жизни, влюбилась в скрипача Добровицкого. Он был знаменит, талантлив, богат. Каждый день он присылал ей букеты, какие я не мог бы себе позволить и на десятилетний юбилей нашей свадьбы. Я знал, как Ирину мучает скудость средств, отсутствие хорошего рояля, тесная квартира.

Да что там говорить! Слаб человек.

Я отдал рапорт и взял деньги.

Судьба сначала вознаградила меня. Я поразил жену небывалой широтой, я перевез ее на новую квартиру, где сверкал лаком превосходный «стейнвей», и Ирина вновь полюбила меня. У нас сызнова был медовый месяц, и родилась Ленуся, мое маленькое счастье.

Но память о взятке мучила меня. Мысленно я называл тот позорный эпизод «Грехопадением». И когда наш брак с Ириной снова дал трещину, я счел это заслуженной карой.

Вот почему появление Хвощовой в Монако так выбило меня из колеи. Прошлое явилось нежданно, ничего хорошего встреча с ним мне не сулила.

— Почему вы здесь? — спросил я, пытаясь взять себя в руки.

— Я приехала к Монсарту заключать эксклюзивный контракт. У Монсарта в Ницце мастерская. Ах, теперь это неважно!

Я был далек от современного искусства, но знал, что картины Анри Монсарта, новой звезды художественного авангарда, идут нарасхват. Читал я и про то, что Алевтина Романовна, унаследовав собрание покойного мужа, очень обогатила и расширила хвощовскую коллекцию.

— Заключили?

Мне это было все равно, я даже не очень представлял себе, что такое «эксклюзивный контракт», но некое малодушное чувство побуждало меня оттянуть момент, когда Хвощова обрушит на меня какие-то свои новые проблемы и будет требовать, чтобы я ими занимался.

— Да. Теперь Монсарт будет писать картины только для меня. Это большой успех, но мне не до того. Случилось ужасное несчастье! Сегодня в Петербурге похитили мою Дашеньку!

— Кого?

— Мою дочь! Когда мы с вами встречались, я была ею беременна. Теперь Даше седьмой год.

— Вы уверены, что это похищение? — спросил я. — У вас требуют выкуп?

— Пока нет.

— Ну вот видите. Россия не Америка, у нас детей не крадут. Что, собственно, произошло?

— Даша была с няней. Кто-то напал. Няню нашли без сознания, а дочь исчезла.

Хвощова говорила отрывистыми фразами. Должно быть, боялась разрыдаться.

Моей Ленусе тоже было шесть лет. Я попробовал представить, что она пропала, — и тут же запретил себе даже думать такое. Сразу закололо сердце.

— Может быть, няне стало плохо, она потеряла сознание, девочка испугалась и убежала? Где это произошло?

— В моей клинике. Вернее, в больничном парке. Там вокруг ограда. Дашенька никуда не делась бы. И потом, она в меня. Не из пугливых. Это похищение, никаких сомнений. Я богата, она мой единственный ребенок.

Я читал в газетах, что несколько лет назад Хвощова выстроила где-то на Васильевском острове детскую благотворительную клинику, очень хорошую.

— И всё же. Полиция искала на соседних улицах?

— Те, кто вмешивает в дело о похищении полицию, получают труп. — У Хвощовой застучали зубы. — Это известно. Я велела хранить своим строжайшую тайну. Ждать требования о выкупе и ничего не предпринимать.

— Но если вы хотите обойтись без полиции, зачем вам я?

— Я хочу обойтись без официального обращения в полицию. Прошу вас поехать со мной и заняться спасением Дашеньки приватно, как частное лицо. Это невероятная удача, что вы оказались здесь! Едемте на вокзал. Мой вагон уже прицепляют к парижскому поезду.

Я опешил.

— Помилуйте! Я всем сердцем сочувствую вашему несчастью, но, во-первых, я нахожусь в командировке. А во-вторых, я больше не работаю в сыске. Я теперь служу в центральном аппарате Департамента, заведую Техническим бюро. Уверен, что любой полицейский начальник, даже министр, не откажет такой особе в просьбе о конфиденциальном расследовании, выделит самых лучших сотрудников!

— У меня нет времени ходить по кабинетам. Вы — тот, кто мне нужен. Умоляю, Василий Иванович. Я заплачу любые деньги!

Я выпрямился во весь рост. Вот он, наконец, настал, час реванша — за мое «Грехопадение», за долгие терзания, за скверные сны.

— Сударыня, еще раз скажу, я глубоко вам сочувствую. Могу отправить телеграмму господину директору, чтобы он принял вас, как только вы прибудете в Санкт-Петербург. Однако вы напрасно думаете, что меня можно купить. Тогда… в тот раз… это было затмение, единственный в моей жизни случай, о котором я горько сожалею. Не предлагайте мне денег.

— Сто тысяч, — сказала Хвощова. — Половину вперед, вне зависимости от результата. Чековая книжка со мной.

— Нисколько не возьму. Хоть миллион! — твердо ответил я, подумав: ныне отпущаеши, Господи. Теперь я больше не буду мучиться «Грехопадением», я искупил вину перед собственной совестью. Да, я взял тридцать тысяч, но отказался от ста.

Однако Алевтина Романовна только дернула краем полногубого рта.

— Мне все равно, возьмете вы плату или нет, но вы немедленно едете со мной в Россию. Тот ваш рапорт по-прежнему у меня. Как и расписка, которую я у вас взяла для гарантии. Если вы откажете, я отправлю эти бумаги вашему начальству и расскажу, почему вы тогда дали заключение о самоубийстве. Перестаньте кочевряжиться, Гусев! Время дорого! Мне устраивают беспрепятственный транзит в России, и всё же мы попадем в Петербург только послезавтра! Моя Дашенька в лапах преступников. Каждый лишний час — мука.

У меня задрожали колени. Только что я ощущал себя победителем и вдруг обратился в студень, в медузу — вроде той, что была изображена на стене океанографического буфета.

Я увидел, как Мари Ларр, расплатившись по счету, встает из-за столика. В голову мне пришла идея, за которую я ухватился, как за соломинку.

— Я знаю, кто вам нужен! — быстро сказал я. — Не полицейский. Тут вы абсолютно правы. Мы умеем работать только по инструкции, и в столь рискованном деле это может привести к трагическому результату. Вам нужен хороший частный детектив, который не побрезгует вступить в тайные сношения с преступниками и не станет думать о соблюдении законов. Видите вон ту даму? С которой я пил кофе? Это знаменитая сыщица мадемуазель Ларр. Про нее говорят, что она не знает неудач и всегда добивается цели, — присочинил я для пущего эффекта.

— Зачем мне в России иностранка?

— Она говорит по-русски, как мы с вами! По происхождению это наша соотечественница. Остановите госпожу Ларр, пока она не ушла!

Сработало!

Хвощова решительно двинулась за сыщицей, окликнула ее, а когда та не обернулась, последовала за нею в коридор.

Я, не слишком торопясь, вышел из буфетной. Женщины беседовали у ярко освещенного южным солнцем окна: два отчетливых, словно вырезанных силуэта — массивный и тонкий.

— …Да, доводилось, и не раз, когда я жила в Америке, — услышал я негромкий, ясно выговаривающий слова голос госпожи Ларр. — Этот тип вымогательства там довольно распространен.

— И вам… вам удавалось вернуть похищенных живыми? — с трепетом спросила Хвощова.

— Кроме тех случаев, когда «продавали труп». Так у нас в агентстве Пинкертона называли преступления, при которых похищенного убивают сразу, а родственникам морочат голову. Но это обычно происходит с взрослыми жертвами, которые могут стать свидетелями. Маленьких детей как правило возвращают — если, конечно, семья не делает глупостей, вроде обращения в полицию.

— Нет-нет, никакой полиции не будет! — воскликнула Алевтина Романовна. — Я вижу, что Гусев прав. Вы — та, кто мне нужен. Я нанимаю вас. Назовите вашу таксу, я заплачу вдвое. Нет, втрое!

— Поскольку дело срочное, у меня нет времени выписывать из Лондона всю свою команду, — сказала Мари Ларр. — Придется обойтись ассистенткой, которая приехала со мной в Монако. Обычная плата составляет десять фунтов в день плюс…

— Я дам вам чек на десять тысяч рублей, — перебила ее промышленница. — А если… а когда вы спасете Дашеньку… О, только верните ее живой и здоровой! Я озолочу вас! Вы можете собраться за два часа?

— Да, но как мы с помощницей въедем на российскую территорию? Понадобится время на оформление виз. Мы ведь американские гражданки.

— Не беспокойтесь о пустяках. Через два часа будьте на вокзале, на первом перроне. К парижскому поезду прицепят мой вагон, вы его не спутаете.

А потом Хвощова обернулась ко мне.

— Вы, Гусев, тоже едете. Собирайтесь. В каком вы отеле? Я пришлю автомобиль.

III

Спутать вагон Хвощовой с каким-нибудь другим действительно было невозможно. В хвосте пассажирского поезда «Ницца — Париж», состоявшего из стандартных «пульманов», сияло пурпурным лаком чудо на хромированных колесах, с плотно задвинутыми шторками на окнах, в которые с любопытством заглядывала публика.

Внутри перекати-особняк оказался еще диковинней. Основная его часть была отведена под салон, всю левую стену которого занимала огромная картина кричаще-ядовитых цветов. Там были изображены крутящиеся в неистовом хороводе обнаженные женские фигуры довольно условного рисунка, однако с детально выписанными анатомическими подробностями: с хищными фиолетовыми сосцами и буйной растительностью на причинном месте. Я поежился и отвел глаза, потому что прямо под этим непристойным панно сидели три дамы, впрочем, совершенно не выглядящие смущенными: Алевтина Хвощова, Мари Ларр и некая субтильная, очень низкорослая девица, почти карлица, с чрезвычайно живой обезьяньей мордашкой и кудрями до плеч.

— Вы едва не опоздали, — сказала Хвощова. — Я уж думала, придется задерживать отправление.

Что ж, если она способна добиться, чтобы к пассажирскому поезду прицепили частный вагон, то, вероятно, может и командовать графиком, подумал я. У очень больших денег такие же большие возможности.

— Я еле успел собрать чемодан, — угрюмо ответил я, переживая унизительность своего положения. — А также пришлось писать главе делегации и председателю секции, врать про неотложные семейные обстоятельства. Слава богу, что свой доклад я уже прочел.

Но мои проблемы хозяйку нисколько не интересовали. Она уже отвернулась и продолжила разговаривать с мадемуазель Ларр.

— …Беда еще в том, что моя Даша нездорова. У нее редкое заболевание — тромбофилия: густокровие, повышенная сворачиваемость крови. Я живу в постоянном страхе, что где-нибудь образуется тромб и закупорит жизненно важный сосуд. Раз в неделю дочери делают в клинике специальный укол, разжижающий кровь. Это называется «антикоагуляция». Я, собственно, затем и построила больницу. Там лучшие в мире специалисты по болезням крови, прекрасное оборудование, все условия. К нам поступают дети даже из-за границы.

— Ребенка возят в клинику всегда в один и тот же день недели? — спросила Мари, делая записи в маленькую книжечку.

— Да. И в одно время, ровно к одиннадцати тридцати. Главный врач доктор Менгден помешан на пунктуальности.

— Девочку похитили перед уколом или после?

— После. Они с няней вышли в парк погулять около пруда. Подробностей в телеграмме не было, но я могу их затребовать. На первой же станции получим ответ.

— Пока не нужно. Довольно знать, что по крайней мере в течение недели за здоровье ребенка можно не опасаться.

— Вы думаете, это может продлиться целую неделю? — в ужасе вскричала мать.

— Иногда похитители нарочно тянут с требованиями, чтобы сделать родителей более податливыми.

Я не вмешивался, слушал. Встретился взглядом с пигалицей, которая непоседливо вертелась в кресле, и та вдруг подмигнула мне маленьким хитрым глазом — от неожиданности я тоже сморгнул. Что за фамильярность!

— Позвольте представить мою помощницу Бетти, — сказала тут госпожа Ларр. — Это мисс Бетти Чэтти, это мистер Гусев, наш контакт в русской полиции.

Вот кто я, значит, у них — «контакт», сердито подумал я и кивнул. Пришлось однако еще и пожать маленькую горячую ладошку, которую мне сунула бойкая девица, широко улыбнувшись лягушачьим ртом.

— Пrивет, кrасивый боrода, — пропищала она при этом, смягчая букву «р» на американский манер.

Я чувствовал себя узником в этом женском логове, между женщиной-львицей Хвощовой, женщиной-змеей Мари Ларр, женщиной-мартышкой Бетти-Чэтти и танцующими ведьмами с эпатажного холста.

— Это панно «Вакханки» кисти великого Монсарта, — объяснила Алевтина Романовна, поймав мой взгляд искоса на картину. — Мэтр запрещает снимать свои полотна с рамы и тем более сворачивать, поэтому я заказала вагон специальной конструкции, с откидывающейся крышей. Правильная транспортировка была одним из непременных условий контракта. Ах, как я гордилась своим успехом еще сегодня утром! И как всё теперь утратило смысл…

Она всхлипнула, вставила дрожащей рукой папиросу в агатовый мундштук.

Выдержав деликатную паузу, Мари спросила:

— Следующий вопрос. Есть ли у вас подозрения или предположения, кто мог похитить девочку?

— Конечно есть! И не подозрения, а уверенность! — вскричала Хвощова и закашлялась от дыма.

Мне стало стыдно, что я сам сразу не задал этот вопрос.

— …Миловидовская братия, кто же еще!

Она стала рассказывать сыщице известную мне историю о смерти мужа и завещании. Новостью для меня было лишь то, что, оказывается, большевики пытались опротестовать духовную во Франции, где, в отличие от России, нет закона, отменяющего последнюю волю самоубийц. Дело в том, что часть капиталов хранилась в «Лионском кредите» и их судьба зависела от вердикта местного суда. Но у Хвощовой адвокаты были лучше, чем у безденежных эмигрантов, дело несколько лет перемещалось из инстанции в инстанцию и недавно наконец окончательно решилось в пользу вдовы.

— Поэтому они нанесли свой удар именно сейчас, потеряв последнюю надежду на наследство, — говорила Алевтина Романовна. — Придумали получить куш другим способом.

— Насколько хорошо вы знали этого Миловидова? — спросила Мари. — Для того чтобы похитить ребенка, требуется особенный склад личности. Даже у закоренелых преступников подобный промысел считается скверным.

— Я сама никогда этого мерзавца не видела, я ведь тогда еще не занималась делами. Знаю лишь, что он очень способный химик. Изобрел новую фосфорную смесь, которая удешевила производство спичек и повысила прибыльность. Потому покойный муж и назначил Миловидова главным инженером нашей московской фабрики. Питерская тогда еще только строилась.

— А где Миловидов сейчас?

— Я его, конечно, тогда же уволила, но он преуспевает. Все эти годы я не упускала его из вида. Дело о гибели мужа было закрыто, но роль Миловидова в той истории подозрительна. Сейчас он служит на Путиловском заводе, представляет там интересы французских партнеров.

— Ага, — кивнула Мари. — Стало быть, фигурант находится в Петербурге. Это подтверждает вашу версию.

И опять что-то себе записала.

Поезд давно уже тронулся — ехал берегом моря, потом через плоские холмы Прованса, а мадемуазель Ларр всё задавала вопросы, методично и дотошно, ничего не упуская.

Я пообещал себе, что ограничусь ролью пассивного наблюдателя, коли я тут жертва шантажа и всего лишь «контакт», однако слушал очень внимательно.

На остановке в Марселе доставили новую телеграмму, в несколько сотен слов. Должно быть, она стоила целое состояние.

Из Санкт-Петербурга сообщали, что очнулась няня, которую, оказывается, усыпили хлороформом. Она не в себе, все время рыдает, ничего не видела, ничего не помнит. Похитители с домом Хвощовых не связывались. Происшествие сохранено в полной тайне. Домашняя прислуга и служащие клиники — кроме доктора Менгдена и садовника, нашедшего няню в бессознательном состоянии, — ничего не знают. Депеша была отправлена с домашнего телеграфа (оказывается, бывают и такие).

— Преступникам известно, что я за границей и что требовать выкуп не у кого, — заключила Хвощова, прочитав телеграмму. — До моего возвращения ничего не произойдет. Попробую поспать. Потом будет некогда.

Железная женщина уже взяла себя в руки. Не плакала, не дрожала голосом, лишь двигала желваками да хмурила собольи брови.

Бетти тоже ушла спать. Мари сказала, что ее помощница может существовать только в двух состояниях — или активности, или сна. Если нечем себя занять, сразу засыпает. Зато, когда понадобится, может не смыкать глаз несколько суток.

Таким образом, мы с госпожой Ларр остались в салоне вдвоем.

Она долго разглядывала фотографию Даши Хвощовой, полученную от матери, будто надеялась добыть из прямоугольной карточки некую ценную информацию.

Девочка была премилая, с худеньким нервным личиком и большущими живыми глазами. Одета странно, будто взрослая дама: в шляпке со страусовым пером, длинном платье, в туфельках на высоких каблуках. Алевтина Романовна сообщила, что ее дочь, «маленькая принцесса», сызмальства твердо знает, чего хочет. В прошлом году наотрез отказалась носить «детские наряды» и сама выбирает, как ей одеваться. Мать этому не препятствовала, уважала проявление характера.

Я искоса поглядывал на соседку и думал: что за странное создание. Ни малейшей мужеподобности, но не ощущается и женственности. Красивая, но отпугивающая. Действительно змея, перламутровая и опасная. Хотя в чем именно заключается опасность госпожи Ларр, я сказать бы затруднился. Может быть, в том, что она не только отпугивала меня, но и притягивала?

— У вас занятная ассистентка, — нарушил я наконец молчание. — Похожа на юного Пушкина.

— Это неудивительно. В Бетти тоже есть доля африканской крови. И в своем ремесле она вполне Пушкин.

Я засмеялся. Оказывается эта холодная особа умеет шутить. Но Мари даже не улыбнулась. Я еще не знал, что она почти никогда не улыбается, только в моменты… Но нет, сейчас об этом вспоминать я не буду.

— Вы говорили, каждый из ваших людей умеет делать что-то лучше, чем вы. В чем же вас превосходит мисс Чэтти?

— Во многом. Она мастер маскарада и мимикрии. Может превращаться хоть в мальчика, хоть в старушку, в нищенку, в горничную, в проститутку — в кого угодно. У Бетти настоящий талант перевоплощения. Уверена, из нее получилась бы отличная актриса. Это качество полезно и при слежке, и при инфильтрации.

Я хотел спросить, что такое «инфильтрация», но сообразил: должно быть, филерство под прикрытием. Мы это, разумеется, тоже практикуем, когда нужно внедрить секретного агента в какую-нибудь бандитскую шайку или подпольную организацию.

— Ну а кроме того Бетти даст мне сто очков вперед по части ловкости. Она выросла в цирковой труппе, в детстве была акробаткой.

— Акробаткой?! Как же она попала вам в подручные?

— Я специально искала по циркам совсем юную девушку. Дети, воспитанные в этой среде, очень рано взрослеют и феноменально обучаемы. Когда я увидела Бетти, это было в Чикаго, девочка уже имела собственный номер, ее даже выносили на афиши: «Chatty Betty — Mercury Child», «Болтливая Бетти — Девочка Ртуть». На самом деле ей было уже шестнадцать, но она выдавала себя за десятилетнюю. Пока Бетти не попала ко мне, фамилии у нее не было. Фамилией стало прозвище.

— А в чем состоял ее номер? — спросил я.

— Бетти танцевала на проволоке и без умолку стрекотала, развлекая публику репризами. В мире цирка очень ценят, когда артист умеет совмещать разные жанры — скажем, акробатику и клоунаду. Я забрала способного подростка к себе, выдрессировала, как медвежонка, и теперь это моя ближайшая помощница, всюду меня сопровождает. Пригодится она и в этом деле, можете не сомневаться.

— Если Бетти американка, откуда она знает русский?

— Среди ее талантов — невероятная способность к языкам. Они к Бетти прямо липнут. Ей достаточно побыть в стране три недели — и уже болтает, как сорока. А в России она провела целых полтора месяца. Восемь лет назад, когда я вела в Петербурге одно расследование.

Мне стало очень любопытно, что́ это было за расследование, но спрашивать я не стал. Частный детектив — как доктор, обязан хранить тайны своих клиентов.

— И все же это необычная идея — искать сотрудницу в цирке, — вернулся я к прежней теме, надеясь как-нибудь повернуть разговор на прошлое моей собеседницы. Она меня интриговала чем дальше, тем сильней.

Выпытывать не пришлось. Мари сама заговорила о том, что меня интересовало.

— Почему необычная? Я ведь тоже бывшая циркачка, — преспокойно сказала она.

Я как раз раскуривал сигару и поперхнулся дымом.

— Вы?!

А я был уверен, что она выросла в обеспеченной и привилегированной, возможно даже аристократической семье, где девочек учат сдержанности и безупречным манерам. «Ларцевы» ведь, кажется, старинная дворянская фамилия?

— Мой отец служил на казенной железной дороге, был действительным статским советником, — подтвердила Мари мое предположение. — Но он рано умер. Я его почти не помню. Мать увезла меня из России в Америку. Мы жили в Нью-Йорке на отцовскую пенсию — скромно, но не бедствуя. Пока не случилась беда.

Я не перебивал и даже не затягивался сигарой, боясь, что рассказ прервется, едва начавшись. Но Мари продолжила всё тем же ровным голосом, глядя поверх моего лица и чуть сузив глаза.

— Однажды ночью — мне было одиннадцать — в нашу манхеттенскую квартиру влез грабитель. Вероятно, он просто взял бы ценные вещи и убрался, но моя мать была женщиной бесстрашной. Она ударила его ночным горшком по голове. Он в ответ пырнул ее ножом и убежал. Мать истекла кровью у меня на руках. Последнее ее слово было «Адриаша…». Так звали моего отца — Адриан. Он тоже погиб при нестандартных обстоятельствах.

— При каких?

— Матери сообщили, что он случайно попал под перекрестный огонь при задержании террориста. Но мать была уверена, что русская полиция лжет. Потому и не захотела оставаться на родине. Впрочем американская полиция тоже оказалась нехороша. Преступника она не нашла, да и не особенно искала. Тогда-то я и решила, что вырасту и стану сыщиком. Поклялась себе, что найду убийцу матери. И выясню, как погиб отец.

— Детские мечты, — сочувственно вздохнул я. Меня радовало и, пожалуй, волновало, что наша беседа неожиданно приняла столь доверительный характер. Получалось, что госпожа Ларр не такая уж снежная королева, какою казалась. — Знаете, мальчиком я очень любил красоту чисел и собирался стать великим математиком. Жизнь, увы, сложилась иначе, но мне и теперь, в мои сорок пять, иногда снятся по ночам исчисления и формулы несказанного совершенства.

— У меня были не мечты, а планы. И я их исполнила, — сказала Мари. — Я всегда исполняю то, что запланировала.

Кажется, я заморгал.

— Исполнили? Но как? В одиннадцать лет?!

— Нет, конечно. В одиннадцать лет меня отдали в сиротский приют. Но мне там не понравилось. Я сбежала. Прибилась к бродячему цирку. Я тоже, как вы, очень любила цифры.

— Правда? — поразился я. Вот уж не думал, что у меня с этой женщиной может быть хоть что-то общее.

— Да. Я умела — и сейчас умею — моментально перемножать в уме двухзначные и даже трехзначные числа. Результат сам собой возникает в моем мозгу. Аттракцион назывался «Чудо-малютка». Я, как и Бетти, выглядела младше своего возраста, меня выдавали за семилетнюю. Публика просила меня умножить, допустим, 368 на 435, я сразу отвечала: сто шестьдесят тысяч восемьдесят. Потом кто-нибудь выходил на арену, пересчитывал на доске, столбиком. Еще я могла произнести шиворот-навыворот любую фразу — с последней буквы до первой. Вот это мастерство с годами я утратила, за полной практической ненадобностью.

Даже и тут она не улыбнулась. Может быть, это была не шутка, а констатация факта.

— Когда я подросла и вытянулась, пришлось поменять амплуа. Кому интересен подросток, всего лишь хорошо считающий в уме? Я научилась метко стрелять из револьвера. Номер назывался «Gunfighter Girl», «Девушка-стрелок», с ним я объехала половину штатов. Потом, когда я поступила на работу в агентство Пинкертона, этот навык мне очень пригодился.

— А когда вы поступили к Пинкертону? — спросил я, впечатленный поразительным рассказом.

— В восемнадцать лет. После того, как провела свое первое расследование. То самое — розыск убийцы моей матери.

— И вы его нашли?!

— Да. По ножу, который я вынула из тела и который все эти годы возила с собой. Я мечтала, что воткну клинок в грудь негодяю — как он сделал это с моей матерью. Поиск оказался не особенно сложным. Если бы полиция знала свое дело, она без труда нашла бы убийцу по свежим следам. Я обнаружила его спившимся, подыхающим от чахотки в больнице для бедных. Убивать не стала, это было бы для него подарком. Пусть лучше выплевывает остатки легких, сказала себе я. Повернулась и ушла.

— Вы говорили, что в обстоятельствах смерти отца тоже разобрались? Как и когда?

— Очень нескоро. Восемь лет назад — я вам говорила, что мы с Бетти были в России. Как раз с этой целью.

— Неужели у вас получилось?

— Да, — коротко ответила она. — Но об этом я говорить не буду.

— Хорошо. Тогда расскажите, как вы работали у Пинкертона. Я слышал столько невероятного, столько читал об этом знаменитом агентстве.

— Когда я туда поступила в девяносто третьем, оно действительно еще было в лучшей своей поре. Занималось настоящими, серьезными делами, которые не могла или не умела взять на себя полиция. «Пинкертон» как раз объявил, что будет принимать на работу женщин. Я стала чуть ли не первой. И многому, очень многому там научилась.

— Почему же вы оттуда ушли?

— По двум причинам. Во-первых, агентство испортилось. Погналось за большими деньгами. А больше всего денег сами знаете где — у большого капитала. Вместо того, чтобы вылавливать бандитов, убийц, вымогателей, «Пинкертон» все чаще брал заказы на защиту заводов и рудников от забастовок, охрану штрейкбрехеров и прочие недетективные задания. Мне это не нравилось. А кроме того я накопила довольно опыта и денег, чтобы открыть собственную фирму и заниматься только интересными расследованиями.

— Вам платили в агентстве такое большое жалованье? Сколько, если не секрет?

Как человек, выросший в бедности и бóльшую часть жизни, до вышеупомянутого эпизода, считавший каждый рубль, я очень интересовался подобными вещами.

— На собственное дело этого не хватило бы. Нет, у меня образовалась изрядная сумма, потому что я играла в покер.

— Вы азартны? — удивился я. Вот уж никогда бы не подумал.

— Нисколько. Просто, когда я работала агентом под прикрытием, моей специальностью были салуны и игорные притоны. Женщине очень легко обыгрывать мужчин в карты. Особенно, если носить платье с большим декольте, на которое партнеры все время пялятся.

Невероятная она, конечно, была особа, Мари Ларр. Я смутился, она — ничуть.

Конечно, я невольно скосил глаза на ее бюст. Он был округл. Должно быть, в вырезе смотрелся очень недурно.

— Выигрыш оставался у меня. В конце концов хватило на аренду офиса в Нью-Йорке, на необходимое оборудование и на жалованье нескольким сотрудникам. Но в Америке женщине-детективу работать трудно. Слишком много предубеждения, слишком мало заказов. Восемь лет назад, после той поездки в Россию, я переместилась в Лондон. Там сегодня центр женской эмансипации. Англичанки были рады появлению женского сыскного агентства. Сначала передовые дамы нанимали меня просто из солидарности. Но со временем контора «Larr Investigations» заработала себе репутацию. Теперь к нам обращаются отнюдь не только женщины.

Мне захотелось спросить госпожу Ларр о самом главном: ради чего все-таки она занимается столь необычным и прямо скажем неприятным делом: возится в грязном, часто окровавленном белье общества, имеет дело с худшими представителями человечества, наконец рискует жизнью — как же в нашем ремесле без этого. Неужели только из-за денег?

— Что вас влечет: любовь к приключениям и разгадке тайн, мутные секреты людских душ, идиосинкразия к скучной повседневности? Или что-то иное?

Чтобы побудить ее к откровенности, я рассказал про свою приверженность Ордеру и закончил словами, которые произнес с большим чувством:

— Для меня нет высшего удовлетворения, чем одерживать победы, пускай маленькие, над темной стихией Хаоса.

— По вам видно, что вы не любите беспорядка, — кивнула Мари, несколько задев меня таким невозвышенным вердиктом.

— Я вижу в укрощении Хаоса смысл и развитие цивилизации, — с достоинством поправил ее я.

— Я тоже за развитие цивилизации, но вижу ее назначение в другом.

— В чем же?

— В защите слабых. От животного мира цивилизация отличается тем, что в ней выживают не только сильнейшие. Во всяком случае ныне, в начале двадцатого столетия, слабым есть, у кого искать защиту. Я предпочитаю дела, в которых кто-то беспомощный или беззащитный является жертвой. Вроде шестилетней девочки Даши Хвощовой. Это не принцип, не высокая цель, а, если угодно, эгоистическая потребность. Я давно поняла про себя, что я — защитница, такова моя суть. И я обеспечиваю себя тем эмоциональным кормом, который полезен моему организму.

Не знаю, что меня больше впечатлило — четкость формулировок, какой не ждешь от женщины, красота идеи или небрежное, почти циническое истолкование собственных мотивов. Но я был взволнован и тронут. Я будто увидел эту невозмутимую даму в совсем ином свете и преисполнился к ней искреннего, чуть ли не благоговейного уважения.

Продержалось оно впрочем недолго и скоро было истреблено инцидентом, вспоминать который мне очень неприятно.

Но я все равно вспоминаю.

IV

Я не знаю, кто занимался организацией нашего переезда, но, пока мы пересекали Францию и Германию, задержек не было.

В Париже маневренный локомотив перегнал вагон с Лионского вокзала на Восточный, где нас тут же прицепили к берлинскому экспрессу. На второй день к вечеру мы были уже на Шлезихер-банхоф. Ждать рейсового санкт-петербургского поезда пришлось бы двенадцать часов, мадам Хвощову это не устроило, и она взяла напрокат, по-видимому за баснословную плату, персональный паровоз. Он на большой скорости доставил нас к российской границе, в Вержболово. И тут европейские чудеса закончились. Началась Азия.

Поначалу она явила нам свой сладостный лик. Пограничный жандарм — несомненно умасленный щедрым бакшишем — носился как угорелый, исполняя повеления Алевтины Романовны. Паспортов и виз ни у кого не спросил, так что рубеж великой империи все мы, включая американских гражданок, пересекли безо всяких формальностей. До чего же удобно жить в России, если ты при большой власти или при больших деньгах, размышлял я.

Однако дальше азиатская рожа скорчила нам свою излюбленную гримасу, обдала смрадным дыханием Хаоса.

Еще в Берлине госпожа Хвощова получила телеграмму, что в Вержболове ее будет дожидаться специально заказанный паровоз. Он и дожидался. Только был не на ходу, потому что у него вдруг взял и треснул котел.

Пока наш вагон пересаживали с европейских тележек на русские, широкоосные, Алевтина Романовна наводила трепет на всё пограничное и железнодорожное начальство. Слушая ее гневный голос и угрозы «вывести всю шайку на чистую воду», я искренне сочувствовал местным разгильдяям, заглотившим мзду, но не удосужившимся вовремя проверить исправность паровоза. Ведь и я сам, увы, был жертвой собственной корыстности и непредусмотрительности.

В конце концов выяснилось, что в ремонтном депо есть одна резервная машина, но у нее не в порядке тормоза и ехать она может лишь на невысоких скоростях.

Хвощова велела, по ее выражению, «немедленно запрягать».

Запрягли и тут же, на рассвете, тронулись.

Машинист гнал поезд, состоявший из одного-единственного вагона, на всех парах. Я слышал, как перед отправлением бедняга пытался урезонить диктаторшу, объясняя, что на поворотах и особенно на спусках разгоняться больше сорока верст опасно, но обещание пятисот рублей, если через 15 часов мы будем в Петербурге, вкупе с угрозой «стереть в порошок», ежели дорога займет больше 16 часов, заставили машиниста забыть об осторожности.

В своем купе, похожем на обычную спальню, только маленькую, я пробыл до утра. Видел яркие, нервные сны. В них меня звали и прогоняли, манили и бранили, проклинали и заклинали голоса, сплошь женские, мелькали лица. Вернее, это было одно и то же лицо, но по нему будто перекатывались волны, смывая одни черты и заменяя их другими. Бесстрастная Мари Ларр шептала мне: «Вася, Васенька», — и превращалась в Ирину, я тянулся к ее губам своими, но Ирина брезгливо морщилась, цедила «поди вон, я не хочу тебя видеть!», у нее густели и сдвигались брови, теперь это была Хвощова, я отшатывался в испуге, но грозный лик окутывался лучезарным сиянием, уменьшался и становился моей дочуркой Ленусей, она лепетала «папа, мне страшно!», жалобно морщила лобик, а когда он разглаживался, это была уже другая девочка — та, с фотографии, она плакала и просила «спаси меня!».

Я проснулся с бьющимся сердцем от лязга и скрежета. В окно проникал ленивый свет позднего утра. Вагон странно трясся и подскакивал. Что-то было не так.

Поскольку я не раздевался, а спал в брюках и рубашке, только снявши сюртук, я сунул ноги в штиблеты и выглянул в салон, куда выходили двери всех четырех спальных купе.

Скрежет становился сильнее, на столе дребезжала посуда. С левой стороны окна были заслонены «Вакханками», я кинулся вправо — посмотреть.

Поезд катился по спуску к видневшемуся впереди мосту через реку. Снизу летели искры.

— Что происходит? — спросила мадемуазель Ларр, тоже вышедшая из своего купе. На ее блузке был расстегнут ворот.

Сама же и ответила:

— Паровоз пытается затормозить и не может. Сейчас мы разгонимся и на повороте слетим с рельсов.

Я увидел, что сразу за мостом колея действительно круто заворачивает.

— Господи, что же делать?

Но Мари рядом уже не было. Она кинулась вперед, в тамбур. Я за ней, еще не понимая, куда и зачем мы бежим.

— Помогите же! — крикнула она. Дверь открывалась наружу, мешал встречный ветер.

Я надавил.

В лицо нам задуло, полетела черная пыль. Мы находились прямо под тендером паровоза.

— Подсадите меня! — велела Мари.

Я взял ее за твердые бока, приподнял. Она оказалась тяжелее, чем можно было подумать.

Решительная женщина быстро и ловко перекинула тело через железный борт и исчезла. Я догадался: она хочет попасть к машинисту. Подтянулся на руках, кое-как перелез на ту сторону, плюхнулся на кучу угля. Госпожа Ларр была уже возле паровозной кабины, нырнула внутрь. Шатаясь и размахивая для балансировки руками, я последовал за ней.

Навстречу неслись крики.

— Прыгай, Мацек, дурья башка! Пропадем!

Я увидел двух мужчин — давешнего машиниста, пожилого, седоусого, и голого по пояс чумазого кочегара, который висел на железном рычаге, вцепившись в него обеими руками. Это был пневматический тормоз Вестингауза — я в этих вещах немного разбираюсь, потому что однажды расследовал аварию на московской окружной железной дороге. Должно быть, в тормозной системе не хватало сжатого воздуха.

Мари тоже ухватилась за рычаг, но ход не замедлился.

— А черт с тобой! — взвыл машинист. — Спасай, матерь божья!

Быстро перекрестившись, он шагнул на лесенку и исчез — спрыгнул.

— Барин, спытай крутануть вон тот винт! — крикнул мне кочегар. — Ты мужчина дюжий, авось сладишь! Не то нам хана!

Голос был не испуганный, а веселый. На закопченной физиономии блеснули белые зубы.

Это переоборудованный старый «болдуин», на нем от прежних времен сохранилась дублирующая система торможения, ручная, сообразил я. Но почему ею не воспользовался машинист?

Я понял это, когда попробовал повернуть винт. Он не поддавался. Проржавел или залип от долгого неупотребления.

Стиснув зубы, я навалился. Винт чуть скрипнул, но не сдвинулся.

— Мадамочка, давай к нему! Тут от тебя проку мало! — так же беззаботно крикнул парень. — А ну разом, три-четыре!

Руки Мари легли поверх моих, мы вместе рванули, и винт пошел. Скрежет стал оглушительным. Паровоз вскинулся, будто заартачившаяся лошадь.

Кочегара ударило головой о железную стенку, но рычага он не выпустил.

Заорал:

— Брыкаешься, стерва? Врешь, не вырвешься!

Из рассеченного лба струилась кровь.

Но паровоз замедлил ход, полускользя-полуподпрыгивая по рельсам. Прошло пятнадцать или двадцать секунд, прежде чем стало ясно: с насыпи он не слетит. Мы спасены.

Потом наш куцый поезд долго стоял у реки.

Доблестного кочегара, без которого мы все бы погибли, мадам Хвощова щедро одарила — вручила целый пук сотенных.

Наградила героя и мадемуазель Ларр. По-своему.

Я наблюдал, как она обрабатывает его рану. Сначала стерла с лица сажу проспиртованной салфеткой, потом умело заклеила ссадину пластырем, но на этом не остановилась — принялась протирать покрытое черной пылью тело.

Мацек сидел перед ней голый по пояс. Влажная ткань бережно касалась кожи, и эти движения словно обнажали мраморную, рельефную маскулатуру. Парень блаженно жмурился.

В салоне кроме них двоих был только я — курил у окна. Хвощова отправилась пешком на ближайшую станцию, чтобы добыть локомотив для буксировки. Бетти Чэтти ушла на реку.

— Я тебе нравлюсь? — вдруг услышал я тихий голос Мари.

Кочегар смотрел на нее и застенчиво улыбался.

Тут вдруг — я не поверил своим глазам — она взяла его за руку и повела в свое купе. Дверь плотно закрылась. Щелкнула задвижка.

Меня затрясло от отвращения.

Я ненавижу в женщинах самочье. Нет, я не ханжа и не святоша, я нежно ценю в представительницах прекрасного пола милую чувственность — как у Пушкина: «Когда, склоняяся на долгие моленья, ты предаешься мне нежна без упоенья». Как там дальше? «И оживляешься потом все боле, боле — и делишь наконец мой пламень поневоле».

Увы, женщины не могут противиться своим инстинктам. Их обоняние улавливает некий манящий запах — и самая умная, тонкая, воспитанная теряет голову, превращается в кошку. Дурманящий запах, по моим наблюдениям, у каждой женщины свой. Мари Ларр очевидно падка на смельчаков и героев, которые пробуждают в ней страсть, презрительно думал я.

Но в конце концов что за дело мне было до сыщицы и ее амурных предпочтений? Мои мысли обернулись к предмету более близкому и мучительному — неверностям Ирины.

Это было мое проклятье — с такой привязанностью к Ордеру полюбить хаотическую женщину. А какой еще может быть та, кто живет музыкой? Моя жена Ирина сияла неописуемой красотой, когда ее пальцы касались клавиш и порождали дивные мелодии. Я и влюбился в нее когда-то, увидев, как волшебно преображается ее лицо в миг слияния с музыкой. Искусство воздействовало на Ирину столь сильно, что даже мешало ее карьере. Впав в экстаз, она могла разрыдаться прямо на сцене, сорвав выступление — такое несколько раз случалось.

Что ж удивительного, если на Ирину неотразимо действовали талантливые музыканты, с которыми она играла дуэтом? Ирина жила с ними общей, несказанно прекрасной жизнью где-то там, высоко в сферах, куда мне, мужу, не было доступа. А если партнер к тому же еще был хорош собой, связь переносилась и на землю.

Как прав был Толстой, когда писал: «Все романы заканчиваются свадьбой, а зря: это все равно что заканчивать произведение на эпизоде, в котором на человека в темном лесу нападают разбойники». Период ухаживания и первые годы супружеской жизни были безоблачны. Темный лес начался потом. Разбойники — сначала Скрипач, потом Тенор, теперь Виолончелист — нападали на нашу семью один за другим. И в конце концов истерзали ее, ограбили, обескровили. Последние годы брак держался лишь благодаря маленькой Ленусе. Она появилась на свет после того как я — ценой «Грехопадения» — вернул Ирину из тенет Скрипача. Дочка побудила меня простить жене измену с Тенором. Из-за Ленуси вступил я в решительный бой и с Виолончелистом — бой, обернувшийся поражением, от которого наш брак мог уже не оправиться.

Дело было так.

У меня в бюро служил некто Заруцкий, начальник антропометрической регистратуры. Славный малый, считавшийся большим знатоком женского пола — он был холост и без конца рассказывал о своих любовных успехах. Отношения с Заруцким у меня были самые приятельские, и однажды, в минуту душевной слабости, под воздействием рябиновой настойки, я поделился с Сержем своей бедой.

Он мне сказал: «Вася, друг мой, в таких случаях рецепт очень прост. Нужно дать ей попробовать того же кушанья, каким она кормит тебя. Вся штука в том, что ты жену слишком любишь и никогда не подаешь ей поводов для ревности. Женщины по-настоящему ценят лишь тех, в ком до конца не уверены. Измени своей супруге, притом с кем-нибудь красивей ее. Увидишь, твоя Ирина сразу посмотрит на тебя иными глазами. Главное, ей и винить тебя будет не за что — у самой рыло в пуху».

Я стал говорить, что это совершенно невозможно — меня не привлекают другие женщины, да и где бы я взял красавицу, которая согласится завязать со мной роман?

«Ни о чем не беспокойся, — уверенно заявил Серж. — Я всё организую. А если ты не желаешь изменять всерьез, то это еще проще. Попрошу мою Эльжбету подыграть. Она актриса, ей это пара пустяков».

И действительно организовал.

Его очередная любовница, актриса комической оперы, с удовольствием подготовила, а потом и отыграла небольшую сценку. Всего-то и понадобилось, что подстроить случайную встречу на улице с Ириной. Она выходила от своего парикмахера, а мимо на пролетке проехали мы с Эльжбетой. Элегантная брюнетка одной рукой нежно обнимала меня за шею, а другой кормила меня пирожным. Я нарочно сидел полуотвернувшись и Ирининой реакции не видел, но моя спутница потом со смехом рассказала, что «мадам» вся вспыхнула и уронила зонтик.

Сей спектакль обернулся катастрофой.

Притворяться и таить что-то в себе Ирина никогда не умела. Когда я вернулся домой, она потребовала объяснить, кто моя любовница и насколько серьезны наши отношения. Я сдуру ляпнул: мол, люблю только тебя, а изменой на измену ответил лишь от обиды и одиночества.

Что тут началось! «Я тебе изменила из высокой любви к музыке, а ты мне из низкой мести! Я сразу честно во всем призналась, а ты изменяешь тайком! Ты не тот человек, каким я тебя всегда считала! Ты пошл и вульгарен! Поди вон, я больше не желаю тебя видеть!». И выставила. Вот уже почти полгода мы жили с Ириной раздельно.

Эскапада мадемуазель Ларр с чумазым Антиноем всколыхнула во мне мучительные воспоминания. Теперь американка (русские женщины так себя не ведут!) вызывала во мне гадливость. Ирина, по крайней мере, склонялась перед жрецами искусства, а не ложилась под первого попавшегося мускулистого самца.

Я удалился в свое купе, хлопнув дверью, и погрузился в чтение новейшего справочника по френологии, купленного в книжном киоске криминалистического конгресса.

Алевтина Романовна вернулась уже затемно, но зато не на какой-нибудь маневровой «кукушке», а на мощном «десятиколеснике». Он мчал нас без остановок на скорости в девяносто верст, и утром мы оказались в Санкт-Петербурге.

Я хожу от стены к стене, безотчетно считая шаги, и отшагал уже несколько верст, оставаясь на одном месте, в то время как память переносит меня из страны в страну, мелькают лица, воскресают сцены из прошлого, и я то улыбаюсь, то вздрагиваю, то зажмуриваюсь.

В том большом мире сияет солнце, льет дождь, звенит и пульсирует жизнь, он полон звуков, а здесь темно и бесшумно. Я ступаю беззвучно, мои ноги не шаркают на каменном полу, каблуки не стучат. Я невидимая тень. Меня здесь нет. Я весь — там, на весенней петербургской улице. Извозчик только что доставил меня домой, к Торговому мосту. Разбухший от паводка Крюков канал напирает на гранитные края, ему в них тесно, того и гляди выплеснется.

Я недовольно смотрю на мутную воду, несущую всякий весенний мусор. Настроение у меня скверное. Я не люблю, когда поток жизни выходит из берегов, я встревожен. Ничем хорошим всё это не кончится, мрачно думаю я.

Семь тысяч триста два шага

V

Я природный москвич, но я люблю Санкт-Петербург. Он такой же, как я: оплот аккуратности и респектабельности в чрезвычайно неаккуратной и нереспектабельной стране. Его парадные улицы и чинные набережные — то же, что мои идеальные воротнички и белоснежные манжеты. Он, как и я, старается держать марку. За это я уважал столицу и всегда называл ее полным именем, без фамильярности: «Санкт-Петербургом», а не просто «Петербургом» или, упаси боже, «Питером». Крошечный кусочек земли на самом краю полупустынного пространства, именуемого «Россией», держал огромную дикую территорию под своим контролем. Я тоже старался не терять контроля над окружающей меня жизнью или по меньшей мере соблюдать пристойность.

Возвращаясь в город и любуясь его европейским обликом, я всегда об этом размышлял. Так было и утром 7 апреля, когда я ехал с Варшавского вокзала.

Мы условились, что, исполнив необходимые дела, я отправлюсь в особняк Хвощовой. Мари Ларр и ее помощница поселятся прямо там. «Использование хлороформа позволяет предположить, что мы имеем дело с преступниками современного типа, — сказала сыщица. — Это значит, что они скорее всего вступят в контакт не по-старинному, посредством письма, а позвонят по телефону. Мадам Хвощова не должна отдаляться от аппарата, и мы тоже будем рядом».

Предположение, что выкуп потребуют по телефону, и стало поводом для моей отлучки. Я объяснил, что для использования необходимых технических средств и прочей поддержки мне нужно заручиться санкцией начальства. Пусть формального обращения в полицию не будет, но неофициально руководство Департамента известить придется, иначе у меня связаны руки.

На самом деле потолковать с вице-директором Ворониным я собирался в третью очередь. Перед тем нужно было заехать еще в два места.

Прежде всего я отправился повидаться с дочкой, по которой очень соскучился. И поговорить с Ириной, посмотреть на нее — вдруг сменила гнев на милость. С непредсказуемыми людьми такое бывает.

Наше семейное гнездо, мой потерянный рай, находилось в хорошем доходном доме на углу Измайловского и Садовой. В свое время я купил эту квартиру на неправедные хвощовские деньги, да и жалованье после перевода в столицу у меня почти удвоилось.

В нарядную, украшенную лепниной парадную я входил с замиранием сердца. По привычке проверил перед зеркалом узел галстука и симметричность усов. Лицо у меня было странноватое: лоб нахмурен в ожидании объяснения с Ириной, но губы расползались в улыбке. Сейчас я увижу Ленусю!

Под мышкой я держал большую коробку, обернутую золотой бумагой. Внутри — великолепная кукла, купленная в Париже еще по дороге на конгресс. Каким наслаждением было выбирать подарок, отвечая на вопросы услужливой продавщицы: каковы вкусы «малютки» по части причесок, платьев, туфелек. Поскольку я затруднялся с ответами, пришлось дополнительно приобрести целый гардероб и набор паричков разного цвета. Я предвкушал, как Ленуся будет визжать от восторга, увидев всю эту парижскую красоту.

Чемодан и саквояж я оставил в пролетке и велел извозчику дожидаться — из суеверия. Если жена смягчилась, вернусь и заберу вещи.

Но визит получился коротким.

Ирина открыла дверь сама. На ее лице мелькнуло выражение, не предвещавшее хорошего: будто она увидела нечто досадное или неприятное.

Вместо того, чтобы впустить меня в прихожую, Ирина вышла на лестницу и прикрыла за собой створку.

По первым же словам мне стало ясно, что жена заранее приготовилась к разговору. Тон ее был решителен.

— Вернулся? — сказала она. — И очень хорошо. Нам нужно окончательно объясниться. У меня было время собраться с мыслями, и я пришла к выводу, что самый лучший и даже единственно возможный выход из положения хирургический. Надобно произвести ампутацию, пока антонов огонь не погубил нас обоих. Не будем больше мучить друг друга. Наш брак — ошибка. Я еще молода, ты тоже не стар. Расстанемся и будем жить дальше каждый сам по себе.

Мое сердце больше не замирало, оно словно оцепенело, стиснутое ледяной коркой. Я открыл рот, чтобы возразить, но Ирина только заговорила быстрей.

— Не перебивай! Дай мне закончить. Знаешь, я рада, что ты изменил мне. Это избавило меня от тяжкого чувства вины и позволило всецело отдаться моей любви к Виталию. (Так звали Виолончелиста.) Я поняла, что могу жить лишь с человеком, который делит со мной не только земную, но и небесную сторону бытия. В нашей с тобой жизни не было музыки, Василий. А я не могу без нее обходиться! И это всё, что я собиралась тебе сказать. Давай разойдемся цивилизованно, без драм и скандалов.

Потрясенный до глубины души, я пролепетал, что по крайней мере хочу повидаться с Ленусей.

Лицо жены окаменело.

— Что ж, поговорим и об этом. Лена привязалась к Виталию. Они полюбили друг друга. Он учит ее музыке, рассказывает ей сказки, поет песни. Из него получится отличный отец. Не мучай ребенка, не заставляй маленькое сердце разрываться. Я знаю, это будет тебе тяжело, но думай не о себе — о Лене. Ты же умный, добрый, ответственный. Ты не можешь не понимать, что так будет лучше. Для всех. В конечном итоге и для тебя.

— Для меня это… не будет лучше! — еле выговорил я, задыхаясь. — И для Ленуси! Развод — изволь. Но я не позволю украсть у меня дочь!

Глаза жены сверкнули, губы плотно сжались.

— Я наняла юриста, — сказала она после короткой паузы. — Это опытнейший адвокат по разводным делам. Он взял показания у твоей Эльжбеты. Да-да, не изумляйся. Нашел ее и убедил, подкупил, запугал — мне все равно. Но на суде будут предъявлены доказательства твоей неверности. Никаких прав на Лену ты не получишь, только угодишь в газеты и навредишь своему служебному положению.

Ирина хрупкая и тонкая, вся эфир и невесомость; я корпулентен и широкоплеч, но она сильнее меня, я всегда это чувствовал. Теперь эта сила обратилась против меня, и я спасовал. Я не мог ей противостоять. Да и как?

— Ладно. Я ухожу, — пролепетал я. — Передай Ленусе вот это. Там кукла. Хорошая. Из Парижа.

— Не нужно подкупать ребенка дорогими подарками, — отрезала Ирина. — Девочке еще нет шести. Она маленькая. Если ты не будешь мешать, она скоро тебя забудет.

Шелест платья. Дверь захлопнулась у меня перед носом.

— Ну так скажи, что куклу купил твой виолончелист! — крикнул я, но не уверен, что Ирина меня услышала.

Я положил коробку на пол и побрел вниз на подгибающихся ногах.

Разлюбившая женщина всегда жестока. В ней нет ни горечи, ни ненависти, а лишь отсутствие всякого интереса к тебе. Желание, чтобы ты навсегда исчез из жизни — и только. Ты — не более чем досадное воспоминание, которое поскорее нужно стереть.

Бессмысленно искать справедливости, ее нет, мрачно думал я, спускаясь по лестнице. Мы с Ириной — два мира, и у каждого свое собственное строение. Во вселенной Ирины самое большое и яркое светило — она, а все остальные — планеты на орбите. В том числе и я. Планета не может сойти с заданной траектории, не может изменить светилу. В этом случае она просто выпадает из солнечной системы. Может быть, потому я Ирину и любил — меня влекло ее сияние, ее притяжение.

Но солнце оттолкнуло меня, и я летел через темное холодное пространство в одиночестве. Хуже всего, что я лишился своей Луны-Ленуси, своего маленького спутника, сиявшего мне милым и нежным светом.

Выйдя на улицу, я посмотрел на синее весеннее небо с ненавистью. Там надменствовало яркое, но холодное, бесконечно далекое солнце.

— Теперь к Торговому мосту, — буркнул я извозчику.

И вот я у своего подъезда, угрюмо смотрю на грязную воду Крюкова канала, пытаюсь понять, как мне жить дальше.

Гарсоньерка, которую я снял неподалеку от службы — надеясь, что ненадолго, — находилась на втором этаже. Форточка в комнате была открыта. Оттуда доносился лай.

И мое сердце немного оттаяло.

Второе дело, которое я должен был сделать, прежде чем отправлюсь к начальству, — повидаться с Видоком.

Так звали мою собаку. Во время командировок, иногда продолжительных, за нею ухаживал дворник-чухонец. Дважды в день давал корм и водил гулять. Видок был пес самостоятельный, ко всему привычный. Я отлично разбираюсь в кинологии, я ведь создал первую в России школу полицейских собак, так вот скажу со всей компетентностью: умнее и нюхастей пса я никогда не встречал. Это был настоящий Моцарт среди ищеек.

Мой бесценный помощник, мой верный товарищ! Вот кто мне рад, растроганно подумал я, прислушиваясь к заливистому «гав-гав». Вообще-то Видок был молчалив, но тут не сдержался. Почуял, что я вернулся. Нюх у него был совершенно феноменальный.

Выглядел мой друг непрезентабельно: здоровенная криволапая дворняга с диспропорционально крупной башкой и косматой мордой. Нрав тяжелый — атаковал врагов, неважно двуногих или четвероногих, без рычания, а клыки у него были не хуже, чем у немецкой овчарки.

И еще с Видоком можно было разговаривать. Он понимал почти всё, разве что отвечал на обращение не на русском языке, а на собачьем.

— Всё, теперь у меня кроме тебя никого на свете нет, — сказал я ему, когда он положил лапы мне на плечи.

Нежности у нас были не в заводе, но тут он впервые в жизни лизнул мой нос шершавым языком. Это означало: «Ну и что? У меня тоже кроме тебя никого, и мне достаточно».

Я, чуть не всхлипнув, оттолкнул его.

— Ну еще ты меня пожалей.

Из хвощовского вагона, где к завтраку подавали всякие деликатесы, я прихватил ветчинную кость — Видок их обожал. Он с удовольствием понюхал, но есть не стал. Сел, выжидательно на меня уставился. Правое ухо висит, левое — торчком.

— Не волнуйся, — сказал я. — Отныне куда я, туда и ты.

Левое ухо опустилось, пес осклабился. Кость захрустела в желтых зубищах.

VI

Теперь можно было заняться и хвощовским делом.

По должности мне полагался служебный телефон. Я позвонил надворному советнику Лабазову, замещавшему меня во время отсутствия. Сказал, что вернулся раньше срока, но из отпуска пока не выйду. Попросил доложить, всё ли в порядке.

— Всё нормально, — ответил мой помощник.

Это было любимое слово Ивана Захаровича. Если он говорил «ненормально», значит случилось нечто чрезвычайное — инцидент, кризис, апокалипсис. Хаоса Лабазов совершенно не выносил, любые проблемы улаживал быстро, четко, с минимальными затратами, и всё опять становилось «нормально». Всякому маньяку — а я, разумеется, маньяк порядка — нужно иметь рядом еще большего маньяка, тогда не чувствуешь себя психованным. Поэтому я выбрал такого заместителя.

Тем не менее я прошелся по всем пунктам составленного еще в поезде списка. Лабазов отвечал обстоятельно, с подробностями. Беседа продлилась почти час. Всё действительно было нормально — и в регистрационном секторе, и в антропометрическом, и в дактилоскопическом, и в фотографическом, и в обеих лабораториях, и на сыскных курсах, и в секции экспертов, и в школе. Большое, но отменно налаженное хозяйство работало как часы, помощник держал всё под контролем. Мое присутствие не требовалось. Если бы меня спросили, какой начальник самый лучший, я бы сказал: тот, кто умеет так организовать работу, чтобы она отлично осуществлялась и в его отсутствие. Сим победиши.

Напоследок я как бы между делом, чтобы Лабазов не навострил уши, поинтересовался, на месте ли Константин Викторович — я-де обязан сообщить ему о своем возвращении. О том, зачем мне нужен вице-директор на самом деле, я говорить не стал.

Константин Викторович Воронин был не просто один из вице-директоров Департамента. В известном смысле он и был Департамент полиции. Другие вице-директора и наивысшие начальники сменялись, но Воронин занимал свой пост уже пятнадцать лет и если не продвинулся в карьере дальше, то, значит, имел на то свои основания. Он был из людей, которые красят собой место, а не наоборот. Хотя чинами и наградами отнюдь не обойден: и превосходительство, и член министерского Совета, и две звезды на груди. Он являлся одной из важнейших персон в разветвленной, могучей системе имперского правопорядка. Всем было известно, что господин директор не принимает без Константина Викторовича никаких важных решений, да и министр с шефом Жандармского корпуса, если нужно обсудить какое-нибудь тонкое, политичное дело, без Воронина не обойдутся.

Никак не мог бы обойтись без воронинской санкции и я. Мы относились друг к другу с уважением. Я ценил в нем кругозор и глубокий ум, он во мне — профессиональные знания и добросовестность. Осложнений при разговоре я не ожидал.

— Его превосходительство сегодня в Апраксине, — сказал помощник. — Срочные документы велено отправлять туда.

В своем служебном кабинете Воронин бывал нечасто, проводя гораздо больше времени на так называемой «явке». Сим ироническим, несолидным словом он называл вполне солидную квартиру в Апраксине переулке, где на средства департаментского Особого фонда для господина вице-директора арендовалось помещение. Дела, которыми занимался Константин Викторович, и посетители, которых он принимал, не терпели публичности, а в казенном корпусе было слишком много посторонних глаз.

Это было очень кстати, что вице-директор на «явке».

Я попросил Лабазова приготовить для меня необходимые технические средства, подробно объяснив какие именно, погрузить их в мой служебный «форд» и перегнать его в Апраксин.

— Отпуск у вас, говорите? Ну-ну, — сказал на это Иван Захарович, но вопросов задавать не стал. Еще одной его золотой чертой была тактичность.

От Торгового моста до Апраксина переулка неблизко, но нам с Видоком было полезно прогуляться после разлуки.

Встречные поглядывали на нас с удивлением. Должно быть, им казалось странным, что такой важный господин в пальто с бархатным воротником и сверкающем цилиндре ведет на поводке небонтонную дворнягу.

У Видока было прекрасное настроение, у меня прегрустное, но уже не такое похоронное, как прежде. Прав поэт: с собакой ты один, но ты не одинок.

Перед неприметным двухэтажным домом, где у входа стоял черный «паккард» (шофер так и впился в меня профессиональным, немигающим взглядом), я отстегнул своего четвероногого спутника, сказал «ждать» — Видок сел и зевнул.

В обычном на вид подъезде имелась одна необычность, известная только посвященным: пневматическая трубка, спрятанная в бутафорском почтовом ящике.

— Статский советник Гусев. Без предварительной договоренности, — сказал я прямо в щель, сначала удостоверившись, что рядом никого нет.

Мне ничего не ответили — секретарь должен был узнать, может ли шеф меня принять, но шофер утратил ко мне интерес. То ли понял, что я здесь не впервые, то ли узнал.

Дверь щелкнула. Замок в ней был сверхсовременный, электрический, как в банке.

Наверху находились приемная и канцелярия. Из последней выглянул молодой человек с аккуратным пробором, в обманчиво скромной, но превосходно сшитой пиджачной паре. Фамилия его была Вельяминов, имени я не знал.

— Пожалуйте, господин Гусев, — прошелестел секретарь. Здесь всегда говорили очень тихо, потому что сам Воронин никогда не повышал голоса.

Я поднялся на один пролет. Дверь, обитая кожей, тоже открылась сама. Я знал, что у Воронина на столе есть для этого кнопка.

— Входите, Василий Иванович, входите, — сказал хозяин кабинета. При знакомстве с новым сотрудником он говорил, что просит не заботиться о пустой вежливости. Здороваться, поздравлять с праздниками или комментировать погоду у Воронина не полагалось. — Почему вы вернулись из Франции так рано? Какое у вас ко мне дело?

Он всегда был таким. Сразу к делу, всё по существу, и ничего лишнего.

В том же духе заговорил и я. Коротко рассказал, как в Монако ко мне обратилась госпожа Хвощова, у которой похитили единственную дочь. Свое согласие немедленно уехать в Санкт-Петербург объяснил, во-первых, давней историей отношений с промышленницей, а во-вторых, вероятной политической подоплекой преступления — причастностью большевиков.

— Подготовка проекта о «молниеносных бригадах» важнее, — нахмурился его превосходительство. — Вам следовало довести командировку до конца. Вполне можно было ограничиться письмом, в котором излагалось бы то же самое, что вы мне сейчас сказали. Быть может, миллионерша сумела вас каким-нибудь способом особенно заинтересовать?

Это тоже был Воронин: проницательный, никогда не ходящий вокруг да около.

Его светлые, с металлическим отливом глаза остро смотрели на меня из-под очков. Одет Константин Викторович был в том же стиле, что его секретарь — с элегантной сдержанностью. (То есть, разумеется, наоборот — это Вельяминов подражал своему начальнику.) Цепочка часов и запонки, например, были не желтого, а белого металла. Полагаю, платиновые.

— Я мзды не беру! — побагровев, воскликнул я. — Да, Хвощова предлагала мне деньги, но я отказался, даю вам честное слово!

— Тссс, — приложил палец к губам Воронин. — Не кричите, а то Вельяминов прибежит. Несущественно, почему вы согласились. Может быть, вы неравнодушны к женским чарам табачной королевы. Либо же пожалели ее, потому что у вас дочь того же возраста. — (Тут я вздрогнул — не думал, что вице-директор до такой степени осведомлен о моей семье.) — Существенно, что вы сочли необходимым лично приехать. Ладно. Что сделано, то сделано. Коли вы здесь, вам этим делом и заниматься. Само собой, официального расследования не нужно. Оно действительно подвергнет ребенка лишней опасности. А кроме того, если на подозрении революционеры, эту драму следует разыгрывать на другой сцене…

Он на минуту задумался, постукивая сухими пальцами по столу. Грибоедов — вот на кого он похож, вдруг подумал я. Тоже великий драматург — в своей сфере.

— Вот как мы сделаем, Василий Иванович. Вы с вашей американкой будете рядом с Хвощовой, на виду. На полицейского вы не похожи. А для обеспечения я дам вам в помощь, опять-таки неофициально, человека из смежного ведомства. Фамилия его Кнопф, он специалист по большевикам.

— Из Охранного отделения? — догадался я.

— Откуда ж еще? Вы за ним приглядывайте, слишком инициативничать не давайте. Ему прищучить большевиков важнее, чем спасти девочку. Ну и вообще, Кнопф — изрядный прохиндей. Однако весьма толковый и полезный. Да вот я прямо сейчас, чтобы не откладывать, с ним и поговорю.

Он тут же позвонил какому-то «Петру Ксенофонтовичу» — вероятно, новоназначенному начальнику столичной Охранки полковнику Попову (у того, я видел в приказе, инициалы «П.К.») и попросил вызвать к проводу ротмистра Кнопфа. Меня впечатлило, что Воронин даже не стал объяснять полковнику суть дела, лишь сказал: «Я у вас на несколько дней его одолжу».

Минуту спустя он уже говорил с Кнопфом, тоже очень коротко. Известил, что тот временно поступает в распоряжение статского советника Гусева, и передал мне трубку.

Я пообещал дать разъяснения при встрече, сообщил, что через полчаса сам заеду, и попросил за это время собрать сведения о некоем инженере Миловидове, предполагаемом члене партии большевиков.

— О «Химике»? — переспросил бодрый голос. — Это же свет моих очей, моя неразделенная любовь! Знаю, как облупленного!

Такая развязность мне не понравилась.

— Будьте у входа, — сухо сказал я. — Не имею времени заполнять бумажки в вашей проходной.

Я в Охранном иногда бывал по служебной надобности. Туда так просто не войдешь. Во времена террора, опасаясь бомбистов, они ввели у себя особые меры предосторожности, да так и не отменили, хотя террор давно остался в прошлом. Секретные ведомства любят иметь легкий доступ к каждому подданному, а сами при этом оставаться труднодоступными. Такая уж это служба.

— Докладывайте о продвижении дела, — велел мне на прощание Воронин и, не дожидаясь, когда я удалюсь, уткнулся в бумаги.

VII

Помощник меня не подвел.

Когда я вышел на улицу, позади воронинского «паккарда» уже стоял мой скромный автомобиль. Рядом вертел хвостом Видок. Положил лапы на капот, лизнул фордовскую эмблему. Видок обожал кататься на машине.

Я посмотрел, всё ли в сборе, хотя мог бы Лабазова и не проверять. Телефонный аппарат с проводом и адаптором, переносная лаборатория, служебный «бульдог» в подмышечной кобуре. Отлично.

Полицейского шофера я отпустил — любил находиться за рулем сам. В свое время я, воспользовавшись должностью, самым первым в Москве получил удостоверение автоводителя.

Видок занял свое место на соседнем сиденье. Во время езды он смотрел только вперед, словно был капитаном корабля, а я всего лишь матросом у штурвала.

Я погнал машину по булыжной мостовой, время от времени гудя клаксоном — не столько по необходимости, сколько ради пса. Гудки его радовали, он приветствовал каждый одобрительным лаем.

Так, под «ту-ту» и «гав-гав», мы домчали до Морской, где располагалось Охранное.

У входа нетерпеливо прохаживался поджарый господин в английском кепи и клетчатом спортивном пиджаке, с портфельчиком под мышкой. Завидев «форд», он встрепенулся, подрысил, представился ротмистром Кнопфом и сразу, с полуоборота, скороговоркой принялся докладывать:

— Прихватил папочку на Миловидова. Заодно освежил в памяти. Готов отвечать на любые вопросы, хотя, конечно, сначала было бы желательно узнать, по какому поводу уголовной полиции понадобился наш клиент.

— А мне сначала желательно было бы знать, как вы меня опознали, — сурово молвил я. — Мы ведь с вами прежде не встречались. Вдруг вы ошиблись и выкладываете чужому человеку конфиденциальные сведения?

Усатая физиономия с остро подбритыми височками оскалилась.

— Еще прежде, чем найти досье Миловидова, я, разумеется, поднял вашу папочку. А как же, имеется такая. Не в плохом, упаси боже, смысле, а в порядке общей информации. Ответственный пост занимаете, как же нашему ведомству вами не интересоваться? Там и фотокарточка есть.

Я всегда неважно относился к так называемым особым службам — Охранному отделению и жандармерии. Не только потому, что у них лучше жалованье и масса привилегий, а потому что государство явно ценит их выше нашего брата. Это несправедливо и, хуже того, неправильно.

По моему глубокому убеждению, в стране, где исправно поддерживается порядок, где суды беспристрастны, а обычная полиция умело оберегает покой мирных граждан, надобность в полиции тайной вообще не возникает. Ибо граждане уважают власть и не помышляют о ее свержении. Однако суды наши были кривы, а полиция — уж мне ли не знать — груба, неумна, да часто и воровата. Но можно ли требовать неподкупности и достоинства от городового, получающего двадцать рублей в месяц? А всё оттого, что львиная доля государственных средств уходила на содержание специальных ведомств, озабоченных борьбой не с преступниками, а с недовольными. Господи, да сделайте так, чтобы люди были довольны — и не нужно никаких Охранок!

Делиться этими мыслями с ротмистром я, естественно, не стал, но мысленно поблагодарил Воронина за предупреждение. С таким ушлым помощником действительно следовало держать ухо востро.

— Садитесь, — сказал я. — Введу вас в курс дела по дороге. Да не вперед, у меня тут собака, она своего места не уступит.

Кнопф устроился на заднем сиденье, снял кепи, обнажив высокий лоб с ранними залысинами. Согласно френологии и физиогномистике, подобный контур черепа и рисунок волосяного покрова свидетельствовали об изворотливом уме, скрытности и честолюбии. Впрочем, это считывалось и безо всякой науки.

Светлые усики у охранщика победительно торчали кверху. Я знал, сколько усилий требуется для поддержания такой ятаганности, и готов был держать пари, что у Кнопфа при себе имеется баночка с воском.

— Прикажете начать с доклада? — осведомился ротмистр, приняв официальный вид. Кажется, понял, что я не люблю амикошонства. — Извольте. Я сокращенно, своими словами, только самое существенное. Вы потом спрóсите, если понадобятся какие-нибудь подробности.

Извлек из портфеля папку.

— Илья Ильич Миловидов, агентурная — то есть наша — кличка «Химик». Семьдесят седьмого года рождения. Из поповичей. Недоучился в Московском университете, в девяносто девятом по делу о студенческих беспорядках выслан в не столь отдаленные, досрочно освобожден по состоянию здоровья, получил инженерный диплом в Германии. Вернулся в Россию. Находится под негласным, поскольку, по нашим сведениям, вступил за границей в социал-демократическую партию, группировка некоего Ленина-Ульянова. Это так называемые…

— Большевики, знаю, — перебил его я. — Не считайте меня совсем уж профаном в политике. И потом, Миловидов проходил у меня как подозреваемый в деле о смерти предпринимателя Хвощова — в Москве, в седьмом году. Но про его подпольную деятельность я мало что тогда выяснил. Ваши коллеги ответили отказом на мой запрос.

— Мы не любим делиться добычей, — засмеялся Кнопф. — Да только у наших с Миловидовым тоже ничего не вышло. Очень осторожен. Подозрений было много, доказательств — ноль. В докладной записке высказано суждение, что Химик, вероятно, полностью отошел от нелегальной работы и получил задание сосредоточиться на «влиянии». Это у большевистского ЦК разработана тактика. Некоторых партийцев они намеренно переводят на легальный статус и используют как агентов влияния. Литераторов — для пропаганды подрывных идей в художественной форме. Университетских преподавателей — для постепенной радикализации студентов. А еще у них есть так называемые «финансисты», которые собирают у богачей либерального толка пожертвования в партийную кассу. «Финансистов» взять с поличным совершенно невозможно. Московские коллеги относили Химика именно к этой категории. Но, возможно, и ошибались. После того, как Миловидова уволили с московской спичечной фабрики, там обнаружилась мощная подпольная организация, с которой потом еле справились. Чуть было не разразилось еще одно вооруженное восстание.

— Теперь Миловидов в Санкт-Петербурге, служит на Путиловском заводе? — спросил я. — Что вам известно о его нынешних связях?

— Миловидов формально у Путилова не работает. Он — представитель французского концерна «Шнейдер-Крезо». Специальность Химика — воспламеняемые и взрывчатые вещества. Поэтому, как вы понимаете, мы с него глаз не спускаем. Мало ли что. Однако ни в чем криминальном он пока не замечен. Еще вопросы?

— Только один. Вы сказали, что из ссылки Миловидов был отпущен по состоянию здоровья. Я знаю, что для этого потребны очень серьезные основания.

— Да, Химик насквозь хвор, — подтвердил Кнопф. — У него чахоточный процесс, перекинувшийся на кости. Не помню медицинского термина, но там дело швах. Драгоценный Илья Ильич на этом свете будет гостевать недолго. И мы по нему плакать не станем.

Это хорошо, что подозреваемый тяжело болен, подумал я. Когда наступит момент прижать к стенке, это может пригодиться. В слабом теле слабый дух.

Настала моя очередь рассказывать. Я ввел ротмистра в курс дела, особо подчеркнув его деликатность, и даже приврал, что, ежели ребенок погибнет, отвечать перед Ворониным будем мы оба.

— Понимаю, — кивнул Кнопф. — Конечно, его превосходительство не хочет неприятностей. Хвощова, поди, и к министру вхожа. Вы на мой счет не извольте беспокоиться. Я буду ваш верный джинн. И знаете почему?

Долго удерживаться в рамках официальности этот человек не умел. На альфонсовской физиономии возникла лукавая улыбка.

— Хочу произвести на вас впечатление. Господин полковник рассказал мне, что вы готовите проект создания молниеносных полицейских отрядов. Если идея получит одобрение сверху, очень вероятно, что вы их и возглавите. Тогда вам понадобятся дельные сотрудники. И вот у меня появилась отличная возможность продемонстрировать вам свою дельность.

Если б не форма черепа и залысины, меня подкупила бы подобная откровенность. Но благодаря физиогномистике я без труда вычислил, что ловкач пытается меня завоевать безыскусностью. Пускай. Лишь бы старался. К тому же, если мой проект осуществится и меня перебросят на новую службу (признаться, эта вероятность приходила мне в голову), в самом деле понадобятся расторопные помощники. Мой Лабазов по части молниеносности вряд ли будет хорош.

— И вы будете готовы перейти из Охранного отделения в уголовную полицию? — спросил я.

— Зависит от должности и условий, конечно. Но — уж буду и дальше говорить с вами начистоту — перспективы на нынешней службе неважнецкие.

И дальше он вправду пустился в откровения, сообщив немало такого, о чем я не имел понятия либо только догадывался.

— Золотые времена Охранного остались позади, — изливал мне душу Кнопф. — То ли было во времена потрясений! С девятьсот пятого по девятьсот седьмой я поднялся на два чина. Думал, к тридцати пяти выйду в генералы. Кукиш! Мы слишком хорошо поработали. Погасили все пожары, выпололи сорняки. Не на чем стало двигать карьеру. За последние семь лет я получил всего один чин, и то лишь благодаря неустанному рвению. Что я сегодня? В тридцать один год ротмистр. В том же чине мои товарищи по кавалерийской школе, которые пошли в армию. Я ничего не выгадал! Новый шеф жандармов нас не жалует, проводит массовые сокращения. Это настоящая катастрофа. Ах, если б снова пошла революционная волна или появилась бы какая-то серьезная террористическая организация! Увы. Стало скучно и безветренно. Полный штиль. Одних врагов государства мы пересажали, другие сидят по своим Швейцариям. Не поверите — приходится самому выдумывать работу. Ладно бы я еще по эсерам специализировался, или по анархистам. Там все-таки случаются какие-никакие эксцессы. Но меня загнали на большевиков! — почти простонал страдалец. — Это такие тоскливые сизари! Курлык-курлык, голосуем за то — голосуем за сё, выборы в ЦК — перевыборы в ЦК, напишем статейку — обсудим статейку. Когда меня сегодня вызвали к телефону, я как раз читал статью Ленина о праве наций на самоопределение. Чуть не уснул. Фантазеры, онанисты, мать их об печку! Ей-богу, уйду на хорошее место и не оглянусь!

Вдруг ротмистр крякнул. Я увидел в зеркальце, что у него засверкали глаза.

— Послушайте, Василий Иванович, у меня идея! — Его тон переменился с брюзгливого на энтузиастический. — Ничего, что я вас по имени-отчеству?

— Ради бога. Вас самого как звать-величать? — дружелюбно осведомился я. Люблю, когда люди относятся к делу творчески.

— Владимир Леонтьевич. А что если нам не ждать у моря погоды? Мы не знаем, существует ли на Путиловском заводе большевистское подполье и, если существует, связан ли с ним Миловидов. Но я могу в два счета создать там собственный революционный кружок, людишки у меня есть. Кружок вступит в контакт с Миловидовым, мы зацапаем его с поличным — литературка там, а то и взрывчаточка. Тут-то вы его, голубчика, и прижмете. Отдай ребенка — и не отправишься в тюрьму, дохаркивать легкие в каземате.

— Я провокациями не занимаюсь, — насупился я.

Подумал: потому вас, охранщиков, и не любят. Вреда для страны от вас больше, чем пользы.

Помянутый ротмистром новый шеф Жандармского корпуса Джунковский, выступая в Думе, говорил, что самоотверженные работники государственной полиции подобны хирургам, спасающим Россию от гангрены революции. Хорош хирург, орудующий грязным скальпелем…

Однако ротмистр не обиделся и не стушевался.

— Если всё же надумаете — это мне пара пустяков. Пока же знайте: я и мои люди в полном вашем распоряжении. Любой приказ — только свистните.

А вот это мне понравилось. Филеры Охранки могли очень пригодиться, они превосходные профессионалы.

Мы уже выехали на Сергиевскую, где Хвощова не так давно выстроила себе дивный палаццо, о котором много писали в газетах. Как я читал, владелица велела архитектору спроектировать здание так, чтобы в будущем оно могло использоваться в качестве картинной галереи. Слава московского Третьякова кружила головы нашим меценатам искусства, довольно многочисленным. При всем моем равнодушии к живописи, особенно современной, эта мода мне была по сердцу. Когда миллионщик тратит свои капиталы на прихоть, имеющую художественную ценность, а впоследствии намеревается передать собрание в дар городу, это похвально. Я, правда, сомневаюсь, что полотна вроде путешествовавших с нами «Вакханок» могут сравниться по своей ценности с шедеврами Венецианова или Брюллова, но я могу и ошибаться. А еще у произведений искусства есть вот какая особенность: чем больше за них заплачено денег и чем престижнее коллекция, в которую они попали, тем почтительней относятся к этим работам потомки.

Вот я проездом в Монако, дожидаясь пересадки, посетил Лувр. Подивился: что такого уж великого в «Джоконде»? Чем она лучше висящего в соседнем зале мужского портрета Франческо Франсиабиджио, который мне чрезвычайно понравился, хотя про этого художника я никогда раньше не слыхивал (специально записал имя в книжечку)? А только тем, что леонардово полотно попало в коллекцию французских королей.

Внутри хвощовского дворца картины висели гуще, чем в Лувре, и били по глазам такими кричащими красками, что больно смотреть.

Яркие, бесформенные пятна, нелепые композиции, гротескно искаженные человеческие фигуры так и наваливались на вошедшего прямо начиная с парадной лестницы.

На стенах буквально не было пустого места.

Важный что твой милорд дворецкий в черном фраке провел нас в приемную залу, всю отведенную под огромные холсты Монсарта, и пошел докладывать.

— Этак малевать, пожалуй, и я смогу, а то и получше, — заметил Кнопф, разглядывая оранжевую ню, развалившуюся на ядовито-зеленой траве. — Гимназистом я отлично рисовал голых баб, товарищи очень хвалили.

Я решил, что к Хвощовой его с собой не возьму, а то немедленно начнет тянуть одеяло на себя. Пусть остается исполнителем.

— Посидите здесь, — велел я, когда дворецкий за мной вернулся.

Мы проследовали через анфиладу больших и средних залов (маленьких помещений здесь не было), и у меня возникло ощущение, что передо мной трясут калейдоскоп — разноцветные квадратики все время складываются в узоры. Каждое помещение отводилось какому-то художнику, и нормальных живописцев среди них не было. Один из залов вообще был отведен под мазню, состоявшую из сплошных кубиков, треугольников и трапеций. Я представил себе, что живу среди этакого сумасшествия, напирающего со всех сторон — и содрогнулся.

Неудивительно, что дочка Хвощовой выросла нервным, необычным ребенком. А какой еще могла получиться бедняжка, с младенчества окруженная черт знает чем? Что если и в детской тоже вывешены кривые морды Ван Гога или омерзительные шлюхи Тулуз-Лотрека (это я прочел надписи на табличках)?

Вот ведь странно. Вызывавшие у меня такое отвращение картины сейчас всплывают в памяти одна за другой, отчетливо и ярко. Кубики и треугольники тоскливого серо-коричневого колера обрушиваются на меня, будто руины рассыпавшегося мира. Он и в самом деле рассы´пался, от него остались лишь серые и коричневые обломки.

Все-таки колдовская штука искусство — даже неприятное.

Хвощова находилась в своем кабинете — кажется, единственной комнате, где не было картин, а только стояли полки с деловыми папками. Отсюда Алевтина Романовна, должно быть, и управляла своим королевством.

Хозяйка сидела за письменным столом, перед телефонным аппаратом. Мари Ларр — напротив, в кресле. Мисс Чэтти отсутствовала.

— Не звонили? — спросил я, хотя это и так было ясно. — Значит, и не позвонят. Во всяком случае сюда. Побоятся, что вы все же задействовали полицию и она подключилась к линии. В этом случае установить через оператора, откуда телефонируют, — дело одной минуты.

— Что же делать? — воскликнула Хвощова, вскакивая. — У вас есть план?

— У меня теперь всё есть, — успокоил ее я. — Мой непосредственный начальник отнесся к вашему несчастью с полным сочувствием.

— Кто это? — спросила миллионерша. — Я его щедро отблагодарю.

— Уверяю вас, что Константин Викторович Воронин от частного лица никакой благодарности не примет, — улыбнулся я, вообразив, как она сует его превосходительству «барашка в бумажке».

— Викторович? Воронин? — переспросила Мари, до сих пор молчавшая.

— Да, Константин Викторович Воронин, вице-директор Департамента полиции. Очень важная персона, один из государственных столпов. Вы его знаете?

— Нет, просто не была уверена, что правильно расслышала.

— А где ваша помощница?

— Отправилась в спортивный магазин «Колюбакин и Смит», я нашла в адресной книге. Поскольку мы уезжали так быстро, не было времени взять с собой экипировку.

— Право не знаю, каким спортом вы намерены заниматься. Лично я планирую начать попросту, как привык. С осмотра места преступления и опроса свидетелей. Причем незамедлительно. Вашу помощницу дожидаться мы не будем. Возражения есть?

— Нет, — коротко ответила Мари. Кажется, она поняла, что дело находится в руках профессионала.

— У меня тоже появился помощник, так что мы теперь на равных, — с невинным видом сообщил ей я, внутренне усмехаясь. Забавно было поставить на одну доску опытного офицера Охранного отделения и пигалицу-циркачку.

Я привел Кнопфа, представил его дамам, велел записывать. Особенной необходимости в том не было, но короля, как известно, делает свита.

— Итак, Алевтина Романовна, девочку похитили во время поездки в клинику на еженедельный укол. Кого мы должны будем опросить в качестве свидетелей?

— Вероятно, шофера, который отвез Дашу…

— Имя, фамилия, возраст, место рождения, давно ли у вас служит? — спросил ротмистр.

— Федор, кажется, Силантьев… Отчества не знаю. Родом он, погодите-ка, из Торжка. Да, из Торжка. Лет тридцати. Хорошо разбирается в технике, он еще и механик. Место рождения? Понятия не имею! Вы сами у него спросите! — рассердилась Хвощова. — Что я, светские разговоры с шофером буду вести?

— Еще кто? Няня девочки? — подсказал я.

— Да. Она, собственно, не няня, а нэнни. Англичанка, зовут ее мисс Корби, Сара Корби. У нее были самые лучшие рекомендации, большой опыт. С Дашенькой она почти с рождения.

— Еще?

— Из моего персонала больше никто. Про людей из клиники надо будет спросить у доктора Менгдена.

— А его как зовут? — спросил Кнопф.

— Осип Карлович.

Я велел показать детскую.

Хвощова повела меня и мадемуазель Ларр вглубь дома, а ротмистр попросил разрешения остаться в кабинете, почему-то тайком подмигнув мне.

Я всегда полагал, что у ребенка, даже из очень богатой семьи, бывает только одна комната. Но я ошибся. «Детская» маленькой Даши Хвощовой представляла собой целую квартиру, побольше моей гарсоньерки. Кроме спальни там еще были игровая и столовая. Я угадал: тут тоже висели картины. Правда, веселенькие, ярких тонов. Какие-то туземцы среди джунглей, цветы, экзотические плоды.

— Это Гоген, — сказала Хвощова. — Даше нравится. Пришлось только перевесить повыше, а то она пририсовывала таитянам усы.

Ничего полезного в детских комнатах я не обнаружил, да и не рассчитывал на это. Честно говоря, мне просто было приятно ненадолго оказаться в мире шестилетней девочки — такой же, как моя Ленуся, которой меня лишили…

В игровой, где вдоль стен в идеальном порядке были рассажены куклы, Мари спросила:

— А почему пусты те два стульчика? Какие куклы там обычно сидят?

— Право не знаю, — пожала плечами Хвощова. — Я нечасто здесь бываю.

На лестнице, перед тем как выйти на улицу, к нам присоединился Кнопф.

Пристроился сзади, зашептал:

— Протелефонировал в нашу картотеку, насчет свидетелей. Про англичанку и доктора доложу по дороге, там есть кое-что интересное. Про шофера сейчас, потому что вы, вероятно, допросите его прямо теперь же. Федор Иванович Силантьев двадцати девяти лет из Торжка, холостой, служил в лейб-гвардии саперном батальоне, почему и попал к нам на учет — весь личный состав Гвардейского корпуса проверяется, по близости к высочайшим особам.

— И что у вас про него?

— Ничего. Только что уволен в отставку ефрейтором.

Много проку от вашего учета, подумал я. Только важности себе придаете, казенные деньги переводите.

С Федором Силантьевым я поговорил прямо перед хвощовским лимузином. Высокий рыжебровый детина в кожаном реглане, кожаном шлеме и желтых перчатках с раструбами выглядел афишей с футурологического плаката про 1950 год (я видел такой в Монако), когда люди будут передвигаться только на ездящих, летающих и ныряющих аппаратах.

Ничего полезного человек будущего мне не сообщил.

Четвертого апреля, как обычно по пятницам, он отвез няню с девочкой в клинику и остался ждать за воротами, в машине. Ничего не видел, ничего не слышал. Через полтора часа его позвали. Только тогда и узнал о случившемся.

— В больнице был переполох? — спросил я, тревожась об огласке. Чем больше людей знает о похищении, тем хуже. Ведь в конце концов может дойти и до газетчиков, тогда шансы вернуть ребенка живым резко сократятся.

— Никакого. Санитар, который за мной пришел, вовсе ничего не знал. «Пожалуйте к господину доктору, просят» — и всё. Это уж доктор мне сказал, что англичанку нашли без чувств, а барышня пропала. Шлите, говорит, срочную телеграмму барыне. Пусть решает, сообщать в полицию или как.

— Менгден человек умный и хладнокровный. Никогда не теряет самообладания, — вмешалась Хвощова. — Он сразу понял, что тут важна конфиденциальность.

Даже чересчур хладнокровный, подумал я. Случилось ужасное, как тут не потерять самообладание? Нормальный человек стал бы кричать, метаться, повсюду искать, а этот лишь послал за шофером. Интересно.

— А что англичанка? Вы ее видели? — спросил я шофера.

— Никак нет. Доктор сказал, ее откачивать будут. Вы, говорит, поскорее телеграмму отправьте. Я помчал домой. Отвез Эдуарда Иваныча на телеграф.

— Это мой дворецкий, — объяснила Хвощова. — Он мне потом и сообщал дальнейшие известия. Человек надежный, будет нем.

— Ну вот что, — решил я, поразмыслив. — В больницу поедем на двух машинах. Вы, Алевтина Романовна, на своей, мы за вами. Если преступники установили слежку, им незачем видеть ваше сопровождение.

Расселись, поехали.

Я ощущал полузабытое волнение — как во времена, когда еще работал в сыске. Всякое серьезное расследование начинается с тумана, который нужно рассеять лучом дедукции. Я никогда не был силен чутьем и наитием, подсказывающими, в какую сторону светить, однако у меня на вооружении имелась разработанная методика. И всё же каждый раз, начиная дело, я мысленно произносил короткую молитву: «Господи, помоги мне, грешному». Я не набожен и очень редко бываю в церкви, но молитва настраивает меня на торжественный лад. Я не просто расследую преступление, я отправляюсь на битву с Хаосом.

В этот раз моя молитва получилась длиннее обычного.

Господи, помоги мне, грешному, спасти этого ребенка.

VIII

Пришлось все-таки переместить Видока на заднее сиденье, чтобы шум мотора не заглушал доклад Кнопфа.

Пес поворчал и обиженно уселся в позе гордого сфинкса, хвостом повернувшись к своей соседке мадемуазель Ларр.

— Правильно. Женщин и домашних животных — в обоз, — довольно заметил ротмистр, доставая свои записи. — Итак, начну с врача, оставив самое вкусное на десерт. Менгден Осип Карлович, тридцати трех лет, католического вероисповедания, присутствует в нашей картотеке, ибо является австро-венгерским подданным. Это в девятьсот восьмом, во время боснийского кризиса, когда запахло войной с Францем-Иосифом, наши срочно завели досье на всех австрийцев, жительствующих в России. Родился Менгден, впрочем, в Москве, там же и окончил университет. Если и поддерживает связи с историческим отечеством, нам ничего про это неизвестно.

— Ну и что в этих сведениях интересного? — был разочарован я. — В Санкт-Петербурге постоянно обитает тридцать восемь с половиной тысяч иностранных подданных. Это я вам как руководитель Центрального технического бюро министерства внутренних дел говорю. У нас, знаете, тоже есть картотека.

— Я лишь обращаю ваше внимание на то, что это гражданин страны, которая является главным антагонистом России, — несколько стушевался Кнопф. — Мы всегда берем на особый контроль дела, в которых фигурируют австрийцы.

— Увольте меня от вашей шпиономании! Зачем императору Францу-Иосифу красть Дашу Хвощову? Я понимаю, вы желаете произвести впечатление своей расторопностью и полезностью. Ну так не тратьте мое время и внимание попусту!

— Хорошо-хорошо, — не стал упорствовать мой чересчур усердный помощник. — Тогда перехожу к госпоже Саре Корби. Но тут сведения секретные, поэтому только для ваших ушей…

Он оглянулся назад, я тоже посмотрел в зеркало.

Удивился. Оказывается, Видок, подобно избушке на курьих ножках, повернулся к лесу, то бишь к дверце задом, а к Мари Ларр передом. Она чесала ему башку, и он не протестовал! Такого никогда прежде не бывало. Всякий, кто попробовал бы почесать или погладить моего сурового друга, рисковал остаться без пальцев. Но сыщица рассеянно водила рукой по голове Видока, и хоть бы что. Он только жмурился.

Умные собаки чувствуют, кого можно укусить, а кого нельзя. На Видока в этом смысле можно было положиться. Госпожу Ларр, стало быть, никому кусать не рекомендовалось. Не то чтоб я собирался, но на будущее учел.

— Англичанка попала в наше поле зрения, потому что раньше служила в доме у турецкого посланника, — зашептал мне Кнопф. От него сильно пахло сладким одеколоном «Мальвина», который я не выношу. Всегда опрыскиваюсь только мужественным «Добрыней Никитичем». — Каковы у нас отношения с Турцией, известно. Лишний осведомитель всегда кстати. Агенты понаблюдали за мисс Корби и нашли крючок, на который ее можно взять.

— Так-так, — заинтересовался я.

— Дочерь Альбиона азартна, как жаркая испанка. Всё свое жалованье она спускала на скачках и вечно нуждалась в деньгах. Ей сделали предложение. Отказалась. Вот что я почерпнул из досье. Каково?

— Если отказалась доносить на работодателя за деньги, значит, порядочная женщина, — пожал я плечами. — Какая тут может быть связь с похищением?

— Не скажите. Гордо отринуть тридцать рублей в месяц — невелика порядочность. А если нашей прожигательнице жизни предложили тридцать тысяч?

Я поневоле вздрогнул. Знать про мои тридцать тысяч Кнопф не мог, но это пробудило тяжкие воспоминания.

Однако ротмистр был прав. Сведение действительно было ценное.

Хвощовская детская клиника располагалась за Малым проспектом. Я никогда в ней не бывал — к нам ближе другая больница, где Ленусю в свое время спасли от скарлатины.

Но эта была несравненно роскошней. За чугунной оградой зеленел превосходный, по-апрельски нежно-зеленый парк, обсаженная туями главная аллея вела к четырехэтажному корпусу античной архитектуры. Все ненавидят богачей, а сколько от них обществу пользы, подумал я. Из-за болезни девочки Даши тысячи других детей получили возможность бесплатного лечения.

— Всё левое крыло занято гематологическим отделением, — объяснила Алевтина Романовна. — Гематология — новая отрасль медицины, занимающаяся заболеваниями крови. Даже термин пока еще не утвердился в науке. Менгден, несмотря на свою молодость, главнейшее гематологическое светило Европы. Мне очень повезло, что он согласился работать в моей клинике.

— Я полагаю, вы ему хорошо платите.

— Ему не нужны деньги. Менгден богат. Он весьма успешно играет на бирже, у него математический ум. Я подкупила его тем, что оснастила лучшую в мире лабораторию.

Наш сверхъестественно хладнокровный эскулап еще и играет на бирже? Господин Менгден интересовал меня всё больше и больше.

На вид, однако, ничего интригующего в медике я не обнаружил. Разве что бритый череп. Новая технократическая мода обнажать и выставлять напоказ вместилище интеллекта к нам в Россию из Западной Европы тогда еще только проникала. Лицо тоже было выскобленное, с твердыми челюстями и почти безгубым ртом. Говорил австрийский подданный с московским аканьем, но без протяжки, а чеканно и по делу. Он мне сразу понравился.

О событиях прошлой пятницы рассказал кратко и при этом ничего не упустил.

— Даша и ее няня вошли ко мне ровно в одиннадцать тридцать. Осмотр занял десять минут, никакой патологии я не обнаружил. Ввел внутривенно обычную дозу гемосольвентина, 100 миллиграмм. Потом выдал Даше всегдашнюю награду. У нас с ней уговор: если она не пищит и не морщится от укола, получает от меня пустой медицинский пузырек с резиновой крышечкой.

— У Даши собралась целая коллекция, — со слезами на глазах вставила Алевтина Романовна.

— Что еще было? Ах да. Перед тем как сделать укол Даше, я уколол ее кукол. Это такой ритуал.

— Обеих? — спросила мадемуазель Ларр. Я не сразу понял, но потом вспомнил два пустых стульчика в игровой комнате.

— Да. Зайца и поросенка, — бесстрастно подтвердил Менгден. — Они всегда при ней. В четверть первого у меня был уже другой пациент. А без пяти час ко мне вбежал наш садовник, очень возбужденный. Стал кричать, что няня хозяйкиной дочки лежит на траве и не шевелится. Я велел ему молчать, чтоб не нервировать пациентов и их родителей. Вышел в парк. Обнаружил мисс Корби с явными следами насильственного хлороформирования. Понял, что девочку похитили. И принял меры. Никто в больнице кроме меня и садовника Литовкина о случившемся не знает. Литовкин предупрежден об ответственности за разглашение. Он вдовец, человек непьющий. И не болтливый.

В самом деле, поразительного контроля человек, мысленно восхитился я. Желал бы я быть таким. Вероятно, необходимость принимать быстрые решения, от которых может зависеть жизнь детей, очень закаляет нервы.

Мне показалось странным, что доктор не выражает несчастной матери соболезнований, однако саму Хвощову это, кажется, не удивляло. Она вообще вела себя с Менгденом несколько заискивающе, что было на нее совсем непохоже.

— Осип Карлович, милый, а если мы не сумеем вернуть Дашу до истечения недели… Насколько опасно ей будет оставаться без укола?

И посмотрела на врача умоляюще, словно от него зависело, опасно это или нет.

Нисколько не разжалобившись, сухарь ответил ей словно коллеге на консилиуме:

— С одной стороны, полную гарантию от возникновения тромбов дает только еженедельная инъекция гемосольвентина, так что всё возможно. — (Хвощова смертельно побледнела.) — С другой стороны, дожила же как-то девочка до шести лет без моих уколов. Всё зависит от того, как с ней обращаются. Главное, чтобы не было ушибов и гематом.

После этих слов, прямо скажем, абсолютно бессердечных, бедная мать, должно быть, представив себе, как злодеи бьют ее ребенка, вся задрожала. Мари Ларр налила ей воды и спросила:

— А что это за болезнь — тромбофилия? И как действует ваш гемосольвентин?

— Попросту говоря, тромбофилия — повышенная сворачиваемость крови, гиперкоагуляция. При открытых ранах это бывает даже полезно — препятствует излишней кровопотере. Однако могут образовываться сгустки, которые перекрывают сосуды. Это приводит к тяжелым, даже необратимым последствиям. Ну вот представьте себе Российскую империю. Ее кровеносная система — пути сообщений, по которым перемещаются товары, люди, продовольствие, уголь с нефтью. Вообразите, что движение — скажем, Сибирская магистраль — остановилось в результате диверсии, большой катастрофы или стачки. Вся часть страны, отсеченная от центра, окажется в гангренозном состоянии.

— Как же, помним девятьсот пятый год, — кивнул я.

— Ну а с кровеносной системой еще хуже. Если тромб перекрыл крупную артериальную или венозную магистраль, останавливается движение всего кровотока и следует гибель организма.

Немного было успокоившаяся Хвощова заклацала зубами о стакан.

— Разработанный мной препарат выполняет функцию профилактического антикоагулятора, — продолжил Менгден, как ни в чем не бывало. — Пока он не рассосался, тромба образоваться не должно. Сложность в том, что это очень редкая болезнь. Клиническая картина мало изучена. Невероятный дефицит материала.

— Какого материала? — не понял я.

— Пациентов. Больных детей. Кроме Даши я пользовал только двоих, мальчика и девочку. Оба умерли — он в прошлом году, она в позапрошлом. Потому что были из бедных семей, которые неспособны обеспечить должный присмотр за ребенком. — Тут флегматичный доктор недовольно насупился. — Обоих привезли уже с тромбом и слишком поздно, а гемосольвентина тогда я еще не разработал. Если теперь еще и Даша пропадет, я вообще останусь без материала. Как продолжать исследования — непонятно!

Эта перспектива, кажется, волновала его намного больше Дашиной судьбы.

— Я рассылаю запросы по всем клиникам, с подробным описанием интересующих меня симптомов, но вы же знаете российскую безалаберность! Никому ни до чего нет дела!

— Не то что у немцев? Или у австрийцев? — произнес Кнопф с особенной интонацией.

Но Менгден намека не понял или вообще пропустил реплику мимо ушей.

— Ах, вот если бы больше детей болело тромбофилией! — вздохнул он и посмотрел на часы. — Всё. Мне пора в лабораторию. У меня важный эксперимент с переливанием крови.

— Только одно. Госпожа Корби по-прежнему здесь? — спросил я.

— Да, хоть это и непорядок, поскольку у нас детская больница. Но у нее довольно сильное отравление и нервный срыв. Я не считал возможным отпускать ее — и по состоянию здоровья и из соображений секретности. Нашим сестрам она проболтаться не может, ибо не говорит по-русски…

— Как это? Столько лет прожила в России и не говорит? — поразился я.

Хвощова объяснила:

— Английские няни, не знающие по-русски, выше ценятся. У ребенка должен быть «язык родителей» и «язык няни». По счастью, англичанам вообще плохо даются иностранные языки. Мисс Диксон, которая меня воспитывала, тоже ни слова не знала по-нашему.

— …А попав к вам в дом, няня могла бы проговориться прислуге, — продолжил Менгден прерванную фразу. Было видно, что он привык любое дело доводить до конца. — Вряд ли это полезно. Я очень, очень заинтересован в том, чтобы Даша осталась жива.

И ты уже объяснил, по какой причине, подумал я.

— Однако экземпляр ваш доктор, — сказал я Хвощовой в коридоре.

— Да, — согласилась она. — Это машина, лишенная обычных человеческих чувств. Но машина очень полезная и творящая исключительно добро. Побольше бы таких.

IX

Мисс Сара Корби оказалась не похожей на англичанку, как я их привык представлять. Рыхлая, пухлощекая, с завязанными в узел черными волосами она скорее напоминала татарку — в широком лице проглядывала какая-то азиатчинка. А может быть, так казалось из-за того, что веки и щеки опухли от слез. Знаменитой британской сдержанности в главной свидетельнице не было и в помине.

Хвощову она встретила громким ревом и причитаниями, смысл которых легко угадывался, хоть слов я не понимал.

Алевтина Романовна заговорила с ней на английском, кажется, успокаивая.

Я этого языка совсем не знаю. В гимназии я, как все, учил французский и немецкий. Английский во времена моего отрочества считался языком совершенно необязательным.

— Мисс Корби готова отвечать на ваши вопросы, — сказала мне Хвощова.

Англичанка смотрела на меня своими заплывшими глазками с ужасом. Видимо, я представлялся ей грозным мечом закона или чем-то в этом роде. По опыту знаю, что с сильно испуганным свидетелем разговаривать бессмысленно — он цепенеет и не может внятно ответить на самые простые вопросы.

— Госпожа Ларр, допросите ее вы, — попросил я. — Потом перескажете мне. А когда она немного успокоится, я попрошу вас перевести и мои вопросы.

Мари села на кровать, взяла англичанку за руку, погладила, произнесла что-то ласковое, и нэнни сразу перестала дрожать. Я вспомнил про «декодинг». Кажется, он работал.

Няня заговорила сама, не дожидаясь расспросов, быстро и сбивчиво. Продолжалось это довольно долго, мисс Ларр не перебивала. Алевтина Романовна слушала с мукой на лице, утирая слезы. Мы с Кнопфом, таким же знатоком английского, как я, томились.

В конце Мари задала только один вопрос.

Сара Корби кивнула и спустила ноги с кровати.

— В чем дело? — спросил я. — Куда это она собралась? И что она вам наговорила?

— Я спросила, может ли она ходить. Будет лучше, если я изложу вам ее рассказ на месте преступления.

Что ж, идея была здравая.

Мы подождали за дверью, пока мисс Корби наденет больничный халат, и все отправились в парк.

Он был довольно обширный, с чудесным прудом, вокруг которого росли густые кусты.

Продолжая переговариваться с англичанкой, госпожа Ларр остановилась у деревянного помоста, нависавшего над водой.

— У них с девочкой заведено всякий раз после визита к врачу приходить сюда, — стала объяснять Мари. — Даша устраивала здешним уткам tea party, это такой британский обычай, мало похожий на русское чаепитие. Няня садилась на ту скамейку перед кустом и доставала вязание. Даша спускалась на помост и готовила «прием». Она любит, чтобы всё было церемонно и чинно…

— Моя маленькая принцесса, — всхлипнула Хвощова.

— И в этот раз всё шло по заведенному ритуалу. Няня села на скамейку, девочка усадила своих кукол — они выполняли роль хозяев салона. Еще у Даши с собой была корзинка с хлебными крошками, захваченная из дома.

— Она несла корзинку и двух кукол? — уточнил я.

— Нет, корзинку несла няня. Но куклы, вернее две плюшевые игрушки, сопровождали Дашу повсюду. Она их очень любит. Их зовут Банни и Пигги. Заяц и поросенок.

— Это очень важное сведение, но что-нибудь еще кроме имени кукол вы выяснили?

— В полдень около пруда больше никого не было, — продолжила Мари, оставив мой сарказм без внимания. — Больных детей в это время умывают перед обедом. Последнее, что успела увидеть мисс Корби — как Даша, уже «накрыв стол», манит уток и кричит им «The tea is served!», «Чай подан!». Тут раздался шелест веток. Кто-то сзади обхватил мисс Корби за горло, накрыл лицо мокрой тряпкой, был «ужасный запах», и всё. Очнулась она на земле — очевидно, сползла со скамейки — садовник брызгал ей в лицо водой.

Картина была ясная. Преступник или, что вероятнее, преступники точно знали расписание визита, привычки девочки и распорядок больницы. Должно быть, заранее спрятались в кустах за скамейкой. Я подумал, о чем бы еще расспросить англичанку — и ничего не пришло на ум. Рассказ был исчерпывающим.

Потом мы разделились. Я отправился допрашивать садовника, а Мари Ларр со мною не пошла — сказала, что осмотрит кусты. И получилось, что она потратила время с большей пользой, ибо садовник Литовкин совершенно ничего нового не сообщил: он никого не видел, просто нашел у скамейки бесчувственную англичанку. Мадемуазель Ларр тем временем обнаружила позади жасминовых зарослей нарядную ивовую корзинку с остатками хлебных крошек.

— Как она туда попала? — удивился я.

— Вероятно, зашвырнули, — предположила сыщица. — Кто-то вырвал ее из руки ребенка, размахнулся и закинул подальше. Такой бросок, тут ведь шагов тридцать, а то и сорок, требует изрядной силы. Или же кидавший находился в состоянии эмоционального исступления.

— Может быть, просто в ажитации, естественной при совершении преступления, — возразил я. — Девочка от испуга вцепилась в корзинку, и преступник разозлился.

— Он… мог… ударить… Дашу? — прошептала Алевтина Романовна, схватившись рукой за шею. Слова застревали у нее в горле. — Но это… Это совсем нельзя! Малейшая гематома, и…

Она не договорила, и я поспешил перевести разговор в деловое русло.

— Теперь, когда все обстоятельства нам известны, составим план действий. Прошу всех сесть.

Я показал на скамейку, но уселся один Кнопф. Дамы слушали меня стоя.

— Распределим функции. Начну с вас, Алевтина Романовна. Как бы вы повели себя в обычный день? Скажем, завтра с утра.

— Завтра вторник? По вторникам я всегда на папиросной фабрике. По средам на спичечной. В четверг — на Бирже, работаю с табачными брокерами. Пятница — день бухгалтерии, я в центральной конторе. В субботу я занимаюсь коллекцией, а вечером иду в театр. Воскресенье — день дочери, и я надеюсь, что к тому времени Даша уже вернется. Что остается — понедельник? Это день деловых встреч. На сегодня, разумеется, я их не назначала…

— Отлично. Так и живите. Следуйте своему обычному графику. Похитители позвонят в один из ваших рабочих кабинетов или в одну из контор. Там много глаз, полиции не спрятаться. А мы сделаем вот что. Я буду повсюду вас сопровождать. Представляйте меня как вашего нового помощника или, например, поверенного в делах. На полицейского я ведь не похож.

— Нет, — возразила Хвощова. — Если у меня вдруг появится новый помощник или того пуще юрист, это вызовет сенсацию. Давайте вы лучше будете моим массажистом. У меня в прошлом году болели суставы. Китаец иногда даже на заседаниях совета директоров разминал мне плечи. Я могу сказать, что боли вернулись.

— Еще лучше. В качестве массажиста я могу постоянно находиться рядом с вами. У меня будет с собой портативный телефон, наша новейшая оперативная модель. Его можно подключить к любому телефонному гнезду. Когда преступник позвонит, немного потяните время. Я свяжусь с коммутатором, установлю место, и вы, Кнопф, отправите туда группу.

Ротмистр кивнул:

— На коммутаторе будет дежурить мой человек. А что прикажете делать мне?

— Вы ведите наблюдение за подозреваемым. За Миловидовым.

— Слушаюсь. Обоснуюсь в непосредственной близости от объекта, на Путиловском заводе. И задействую своих филеров. Будем вести его по городу. Переносной телефон вроде вашего у меня тоже есть. Знаете, как делаем мы в Охранном, когда требуется поддерживать связь между группами, находящимися в движении? С условленными интервалами, допустим каждый час, обе группы при возможности подключаются к сети и выходят на связь. Можно даже на улице, был бы телефонный столб.

— Не нужно мне этого объяснять, — хмыкнул я. — Кто, по-вашему, направил в Охранное отделение техническую рекомендацию по оперативному использованию мобильной телефонной связи?

Кнопф почтительно склонил голову.

— Вас, мадемуазель, мне занять нечем, — повернулся я к госпоже Ларр. — Быть может, вы имеете какие-то собственные идеи?

— Мне нужно подумать, — ответила она, несомненно впечатленная тем, как быстро и четко я выстроил схему операции.

Профессионал, опирающийся на мощную организацию и системный метод, всегда даст сто очков вперед дилетанту, даже самому способному.

X

Остаток понедельника был потрачен на необходимую подготовку, а во вторник с утра я уже состоял при Хвощовой. Портативный «эриксон» поместился в небольшой чемоданчик, «бульдог» был незаметен под мешковатым пиджаком.

Этому предшествовало объяснение с Видоком.

Он сидел в прихожей с поводком в зубах. «И куда это ты, интересно, без меня собрался?» — вопрошал суровый взгляд.

— Извини, брат. Служба.

«Ах, так ты еще и на службу?». Это слово пес знал очень хорошо. «А кто обещал, что теперь без меня никуда? Кто вечно хвастается, что его слово — сталь?».

Ну и куда мне было деваться?

— Почему вы с собакой? — воззрилась Хвощова на Видока. — Что за причуда надевать в пасмурный день черные очки? И зачем вам палка?

— Массажисты бывают слепыми, — объяснил я. — Это мой поводырь. А на самом деле — опытный служебный пес. Вдруг нужно будет взять след.

Видок расправил грудь и поднял кверху оба уха, изображая овчарку. Но миллионерша лишь махнула рукой:

— Вам видней.

Я приготовился скучать. И вначале действительно было скучно.

На папиросной фабрике Хвощова вызвала в кабинет директора и главного бухгалтера, а мы с Видоком сели сбоку, скромно. («Не обращайте внимания, это слепой массажист с собакой-поводырем».) Скоро мы оба заклевали носом под монотонный бубнеж про проценты, отгрузки, мешкотару и проблемы картонажного цеха.

Я встрепенулся, услышав слово «забастовка».

— …И не только у нас, а на многих столичных предприятиях, — говорил директор. — Вдруг откуда ни возьмись, после долгого затишья. Как пчелиный рой: з-з-з-з, зззабастовка, зззабастовка. И у нас тоже неспокойно. Хуже всего, что старые работницы стакнулись с молодыми. Обычно они ведь не любят друг друга — у старых плата выше.

— Вы, надеюсь, не забываете сталкивать их между собой? — спросила хозяйка.

— Делаем всё, как у нас разработано: разделяем и властвуем. Обычно помогает. Но все вдруг загорелись «пролетарской солидарностью» — выучили новый термин. И пошло-поехало, почти как в девятьсот пятом. Будто эпидемия гриппа.

Я пожалел, что не побывал на службе и не заглянул в последние полицейские сводки. Если на заводах и фабриках вдруг пробудились стачечные настроения, тут вряд ли обошлось без большевистской агитации. Меня сейчас интересовало всё, связанное с большевиками.

— В подобной ситуации главное — не упустить момент, когда события примут необратимый характер, — сказала Хвощова. — Заводилы всё те же? У баб Федякина, у девок Салазкина? Запускайте ко мне обеих. А сами удалитесь, я поговорю с ними по-женски.

Примерно через четверть часа в кабинет вошли две работницы. Одна лет сорока, неторопливая, плосколицая. Другая совсем юная, в повязанном по-пиратски платке, остроносая.

— Здравствуйте, Аглая Степановна. Здравствуй, Тося, — приветствовала их фабрикантша. — Антон Леонардович говорит, что в цехах собираются бастовать. Чем недовольны? Чего добиваетесь? Мы всегда договаривались. Может быть, договоримся и теперь. Да вы садитесь, садитесь. На него не глядите, он вас не видит. Он слепой. Руками меня лечит. Опять спину и плечи ломит, прямо спать по ночам не могу, как в прошлом году.

— А я говорила, парной капустный лист класть надо, моей свекрови завсегда помогает, — охотно поддержала беседу та, что старше. Как ее? Федякина.

Но вторая, Салазкина, звонко сказала:

— После про здоровье потолкуем. Чем мы недовольны, интересуетесь? А почитай всем. Плотите мало, особенно нашей сестре — ученице, сушильщице, ворошильщице. На «Лаферме» и то лучше рассчитывают. Бабам, которые мужние, тож беда. Что ни день сверхурочные, а когда детишек кормить-пользовать?

— Погоди, Тоська, про баб я скажу, — перебила ее Федякина. — Дитям присмотр нужон, материнский глаз, забота. Сейчас мы как устраиваемся? По двое на одном месте работаем. Одна на фабрике, другая — за хозяйством и детишками, на два дома доглядывает. Нам выходит денег наполовину меньше, фабрике рук не хватает и оттого нас заставляют работать после смены. Не дело это. Нету больше нашего терпежу. Вы как знаете, Алевтина Романовна…

— …А мы будем бастовать! — перехватила инициативу молодая. — И требования наши такие: чтоб девкам, которые в ученичестве и на черных работах, платить вдвое…

— И семейных больше одиннадцати часов на фабрике не держать, — закончила вторая. — Такое наше общее слово. Вот.

Я с любопытством ждал, как поведет себя Хвощова.

— Ой, плечи мои плечи, — жалобно простонала она. — Видно, слягу я. А может, и вовсе помру. Без меня тут живите, как хотите. С Антон Леонардовичем договаривайтесь. Что ты сидишь сиднем?! Помогай, мочи нет!

Это адресовалось мне.

Я вскочил, изобразил некоторую дезориентацию, постучал палкой по полу.

Федякина подошла, взяла меня за локоть, подвела к хозяйке.

— Давай, дядя, давай. Сделай ей облегчение.

Я встал позади Хвощовой, стал осторожно мять ей плечи. Они были налитые, как у циркового силача.

— Облегчение? — страдальческим голосом повторила Алевтина Романовна. — Облегчение всем нужно. Мне ли баб не понять? Я сама мать, никогда не имею времени с дочкой провести. Растет, как чертополох, на чужих руках.

— Брось, Алевтина Романовна, дурами-то нас не считай. За твоей дочкой, как за царевной, нянька ходит, — укорила Федякина.

— И с вашими то же будет, — сказала Хвощова. — Я детские ясли открою. Станете туда отводить, к хорошим нянькам. Будут у вас детишки и чистые, и сытые, и под присмотром. Сверхурочные я отменю, если все опытные работницы начнут на фабрику ходить каждый день.

— Это… это годяще, — сначала медленно, а потом, поразмыслив, всё оживленнее заговорила Федякина. — Если дети рядом будут, но под приглядом, можно и поработать. Опять же за полную плату. Столкуемся, Романовна.

— Мы же договаривались заодно быть! — крикнула Салазкина. — Погоди, она еще нам, девкам, прибавки не дала!

— И не дам, — отрезала Хвощова. — Мне тогда придется отпускную цену на товар повышать, а это ударит по продажам. То-то конкуренты обрадуются. Я молодым работницам другое предложу. Приданое от фабрики при выходе замуж. По пятьдесят рублей за каждый полный год. Четыре года до замужества отработала — получи двести рублей. Передай мое предложение своим товаркам. Им понравится.

— Не согласная я! — топнула ногой боевитая девица. — Бастовать будем! Хоть бы и без старух!

— Не дури, Тоська. Алевтина Романовна хорошее дело придумала.

— Сука ты продажная! — заорала на нее Салазкина и выбежала вон.

Федякина добродушно молвила:

— Горячая. Побузить хочет. А другие девки обрадуются. Ладно всё будет, Романовна. Спасибо тебе.

Когда она вышла, Хвощова сказала:

— Оставьте мои плечи в покое. У вас бездарные пальцы. Так. Эта проблема, кажется, решена.

— Ловко придумали, — восхитился я. — Все останутся довольны, производительность повысится, а девушки получат стимул как можно дольше не увольняться. Я только не понимаю, почему вы не выгоните эту смутьяншу Салазкину?

— Стаи устроены таким образом, что всегда заводится какой-то бунтарь. Уберешь одного — появится другой. Тося Салазкина не худший случай. Пусть остается.

Всё это было весьма познавательно, но день прошел впустую. Похитители не позвонили. С Кнопфом я ежечасно связывался, но и на его стороне ничего примечательного не происходило.

На следующий день я сопровождал деловую женщину на спичечную фабрику, находившуюся на дальней окраине, за Охтой.

Тут работали одни мужчины. Постукивая своей бутафорской палкой по булыжнику широкого двора, стиснутого между производственными корпусами и складами, я буквально кожей ощутил накаленную, враждебную атмосферу.

Мне показалось странным, что повсюду слоняется столько праздного люда. Рабочие собирались кучками, о чем-то возбужденно переговаривались или шептались. При нашем приближении, однако, все умолкали. Никто не снимал перед хозяйкой шапки, никто не здоровался, взгляды были угрюмы.

Хвощова шла, высоко подняв голову, и, казалось, ничего этого не замечала. Но проходя через приемную, сказала секретарю:

— Лихоносова ко мне. Живо!

В кабинете она подошла к окну, покачала головой.

— Здесь тоже гриппозно. Хорошо, что я вовремя приехала…

Последнее утверждение показалось мне сомнительным, потому что за дверью послышались громкие голоса, что-то сердито крикнул секретарь. Потом створки распахнулись, и вошли трое мужчин в грязных куртках.

— Господа члены комитета! — вроде как даже обрадовалась им Алевтина Романовна. — Очень кстати. Я как раз собиралась…

— Напустить на нас «заступников»? — ухмыльнулся сивоусый мастеровой в коротко обрезанных кирзовых сапогах. — Ничего, мы без них потолкуем.

В голосе звучала явная угроза. Двое остальных — брюнет в кожаном картузе, с хлыщеватыми усишками и коренастый бородач в косоворотке — встали по обе стороны от говорившего, очевидно, их предводителя. Вид у троицы был такой, словно они сейчас накинутся на хозяйку с кулаками.

Я шагнул к Хвощовой, готовый выхватить револьвер, а Видок предупреждающе зарычал.

— Это кто с вами? — спросил сивый ус.

— Мой телохранитель, — без малейших признаков страха ответила Алевтина Романовна. — И с ним волкодав, обученный кидаться на тех, кто делает резкие движения. Времена сейчас сами знаете какие, без охраны нельзя.

Я грозно набычился. Видок оскалил зубы, довольный, что его произвели в волкодавы.

— Но вам опасаться нечего, — спокойно продолжила Хвощова. — Пришли толковать со мной — толкуйте. Садитесь, Головня. И вы, господа, тоже. Не нервируйте собаку.

Члены комитета переглянулись. Сели к столу для совещаний.

— Значит, так, — начал Головня с нажимом, но голос-таки понизил. — Товарищи из деревообработочного уполномочили меня предъявить наши требования, согласованные обоими цехами и складским отделом. Шестнадцать пунктов. Хоть один пункт не примете — шабашим, стоп-машина. И не поступимся.

— Нипочем, — подтвердил бородатый. — Наши складские постановили: держаться со всеми. Ни одного бревнышка не дадим.

— А фосфорный что? — спросила Хвощова брюнета, глянув на листок с требованиями. — Вы, Клычков, что скажете? Неужто я и вашим, с химической надбавкой, мало плачу? Ты картуз-то сними, когда за столом сидишь. Не по-русски это.

— Подышите денек парáми, тогда и поговорим, много нам плотют или мало, — ответил третий. Взялся было за картуз, но посмотрел на остальных и надвинул его глубже.

Плохо дело, подумал я. Это не бабы с девками, а несколько тысяч мужиков. Если на хвощовской спичечной фабрике полыхнет, от этой, извините за каламбур, спички займется пожар на весь город. В Санкт-Петербурге триста тысяч рабочих…

— Ваши требования делятся на четыре группы, — сказала Алевтина Романовна, дочитав список. — Общефабричные и отдельно по каждому из трех подразделений. На общие — девятичасовой рабочий день, увольнение нынешней дирекции и упразднение «Заводской стражи» — сразу отвечаю: нет, нет и нет. По пунктам, касающимся деревообрабатывающего, фосфорного и складского секторов, я буду разговаривать отдельно с каждым представителем.

— Ну коли так, извиняйте. — Головня поднялся. — Идем, ребята, народ на митинг собирать. Расскажем людям, как ихних представителей харей об стену возют.

В дверь коротко постучали. Вошел невысокий, упругий крепыш с румяным, улыбчивым лицом и маленьким вздернутым носом.

— Извиняюсь, Алевтина Романовна, припозднился. Решал один вопросец. — И осклабился, повернувшись к рабочим. — А вы уж тут как тут, воронье? Налетели?

Я удивился. Человек был мне знаком. Служил унтер-офицером в сыскной полиции, на хорошем счету, особенно отличался при аресте опасных преступников.

Быстрый взгляд скользнул по собаке, задержался на мне, но в темных очках Лихоносов меня, кажется, не узнал.

Члены комитета разом поднялись, их лица стали напряженными.

— Ты это брось, Лихоносов, — сказал Головня. — А то как шумнем через окно, рабочие набегут, не выдадут.

— Зачем? — удивилась Хвощова. — Я же не отказываюсь от переговоров. Просто нет смысла обсуждать конкретные вопросы со всем комитетом. У вас свои проблемы, у фосфорных свои. С них, пожалуй, и начну. Оставайтесь здесь, Клычков. А вы двое пока посидите в приемной. Обещаю: всех выслушаю.

— Никуда мы не выйдем! — взмахнул кулаком Головня. — Мы порешили: переговоры вести только сообча.

— «Сообча» будете водку пить, — отрезала хозяйка. — А я на пустые препирательства свое время тратить не стану. Или будем разговаривать по делу, с каждым, или проваливайте, но пеняйте на себя. Вы меня знаете: я на силу отвечаю силой. Скорее закрою фабрику, чем сдамся.

— Айда отсюда, ребята, — махнул рукой Головня. — Стачка так стачка.

Но Клычков не тронулся с места.

— Погодь, Михеич. Ты как хочешь, а я послушаю. У моих у всех семьи. С голоду им что ли подохнуть?

— Троха, паскуда, ты же слово давал! — ахнул сивоусый, но Лихоносов подкатился к нему, взял за локоть и очень быстро, ловко повел к двери, ласково приговаривая:

— Не серчай, Иван Михеич, мирком да ладком оно всегда лучше.

Коренастый бородач, потоптавшись, последовал за ними.

— Как же ты, Клычков, с ними стакнулся, а? — горько молвила Хвощова брюнету. — Совесть у тебя есть? Ведь каждый месяц получаешь сколько уговорено.

— Алевтина Романовна, нельзя мне было поперек всех идти! — взволнованно щипая усишки, стал оправдываться брюнет. — Не то переизберут меня, и дело с концом. Головня большую силу взял!

Я наблюдал за этой сценой с интересом. Так вот какова закулиса взаимоотношений капитала с наемной рабочей силой!

То, что властная Алевтина Романовна, в отличие от большинства фабрикантов, позволяет рабочим выбирать комитет, теперь объяснилось. Гораздо удобнее решать конфликты не с возбужденной толпой, а с несколькими людьми. Особенно, если кто-то из них у тебя в кармане.

— Ладно. С тобой мы потом договоримся. Выйди через ту дверь во двор. Объяви рабочим, что переговоры идут и что ты для своих фосфорных уже выбил из меня наценку… По десяти копеек за кубосажень. Ступай.

В кабинет вернулся Лихоносов.

— Не сбегут? — спросила Хвощова.

— У моих ребят навряд ли. Которого запускать?

— Следующим — Смирнова, но пусть пока помаринуется. С Головней разговаривать бессмысленно. Мое терпение закончилось. Он как мозоль. Пришло время ее срезать.

Лихоносов кивнул:

— И я того же мнения. По какой степени прикажете? Первой мало будет. Тут нужна вторая или даже третья.

— Потом обсудим, — ответила Алевтина Романовна, оглянувшись на меня. — А сейчас вот что. Пока твои этих двоих здесь держат, пойду-ка я по цехам пройду, с рабочими потолкую. Ты со мной не ходи. Не хватало еще, чтобы они думали, будто Хвощова их боится. А вы, — это уже мне, — от аппарата не отходите. Если что — сразу за мной. Всё брошу, прибегу.

Когда мы остались вдвоем, Лихоносов щелкнул каблуками:

— Здравия желаю, ваше высокородие.

Выходит, все-таки узнал.

— Вы тоже к нам по забастовочному делу? Вроде оно не по вашей части? Или на повышение пошли?

— Нет, тут… другое, — ответил я. — Ты-то как тут оказался? В чем твоя служба?

Он охотно стал объяснять.

— Служба у меня очень хорошая. Алевтина Романовна позвала начальником «Заста», это «Заводская стража». Подобрал ребят, тоже из полиции, молодец к молодцу. Мы называемся «заступники». Рабочая сволочь — как стадо овец. Без овчарок может взбелениться, всё вокруг вытоптать. Хвощова — великая женщина. Вот кому министром быть. Кого надо погладит, кого надо — под нож пустит. У нее никогда фабрика не встанет, хоть весь Питер забастуй. Нипочем она этого не допустит.

— «Под нож» — это, надеюсь, в фигуральном смысле? — строго спросил я. — Что за степени, про которые вы говорили?

Лихоносов нахально улыбнулся.

— Вы, Василий Иванович, лучше не спрашивайте. Я вам отвечать не обязанный. Может, я и не статский советник, но жалованье побольше вашего получаю.

Сказал с торжеством, с вызовом. Вероятно, отставному унтеру было приятно, что он может этакое заявить прежнему начальнику, поглядеть на него свысока.

Да вскрикнул:

— Ой!

Это бесшумно подошел Видок, взял наглеца зубами за штанину. Не любил, когда с хозяином невежливо разговаривают.

Алевтина Романовна вернулась нескоро. Вошла довольная, победительная, но посмотрела на меня, и лицо померкло.

— Ничего?

Я покачал головой.

— Господи, — пробормотала она. — Всё бы отдала, ничего не пожалела, только бы вернуть Дашеньку… Почему, почему я не приставила к ней «заступников»? Никогда себе не прощу, если… Нет! Раскисать нельзя. Нужно держать себя в руках. Сейчас буду разговаривать с директором. Вы с ротмистром связывались?

— Да. У него тоже ничего, — ответил я, но в голове у меня поселилась некая мысль, требовавшая обдумывания.

XI

Окончательно она созрела на следующее утро.

День начался с разноса, который устроила мне Хвощова. Она накинулась на меня, едва мы с Видоком прибыли на Сергиевскую.

— Уже четверг! Завтра закончится действие гемосольвентина! Жизнь Даши окажется в опасности, а вы все ничего не делаете! Обе американки где-то пропадают, неизвестно чем занимаются! Вы с вашим чемоданчиком и с вашей пахучей псиной потащитесь со мной на биржу бездельничать! А я буду то забываться текущими делами, то снова сходить с ума!

— Я не потащусь с вами на биржу, — сказал я. — Похоже, что преступники не собираются вам телефонировать. У меня есть другая идея, но я должен ее проверить.

Сел в свой «форд», поехал на Путиловский завод, советоваться с Кнопфом.

Ротмистр обосновался там капитально. Занял пустующую сторожку снаружи, но прямо напротив центральной проходной. Провел телефонный провод, поставил самовар, развесил на стене какие-то мудреные схемы с прямоугольниками и стрелочками.

— Глаз с объекта не спускаем, — доложил он. — Провожаем от дома до работы и обратно. На заводе мои люди тоже за ним доглядывают. Бегают ко мне сюда с донесениями. Но ничегошеньки. Ни с кем интересным не встречался. Никто к нему на квартиру не приходил. И на службе только исполняет непосредственные обязанности. Такое ощущение, что либо на всякий случай осторожничает, либо догадывается о слежке. А может, чего-то выжидает.

— Скорее последнее. У меня появилось одно предположение. Но сначала хочу спросить вас как специалиста: до какой степени серьезны забастовочные настроения, распространившиеся среди рабочих столицы?

— Такое периодически случается. Причины бывают разные. Какая-нибудь особенная несправедливость со стороны администрации, или производственная авария, или будоражащие слухи способны возбудить всю пролетарскую массу. Она может пошуметь и успокоиться. Но может в этот порох попасть и искра. Где-нибудь появится красноречивый вожак, или вдруг даст слабину кто-то из заводчиков, и рабочие на всех остальных предприятиях сразу осмелеют, или…

— Достаточно, — прервал его я. — Именно это я и рассчитывал услышать. Предположим, что на большой, известной всему городу фабрике забастовщики вдруг добились удовлетворения всех своих требований, совершенно непомерных — вроде девятичасовой смены, резкого повышения платы, увольнения непопулярного начальства и прочего. Что произойдет в этом случае?

— Весь город ополоумеет. Не только встанут предприятия, но толпы выплеснутся на улицы, будут валить с рельсов трамваи, бить витрины, а скоро дойдет и до баррикад. — Кнопф прищурился. — Э, вы не про спичечную ли фабрику Хвощовой говорите?

Отвечать не понадобилось. Остальное сметливый жандарм сообразил сам.

— Вы имеете в виду, что большевикам нужен вовсе не выкуп! Дочка миллионерши взята в заложницы! В обмен на ее освобождение потребуют удовлетворить все желания бастующих! И тогда разгорится пожар на весь город! Если уж сама железная Хвощова склонилась перед «мускулистой рукой рабочего класса», то всё возможно! Но это дьявольски гениально!

— Именно что «дьявольски», — осадил его я. — Понятно, почему большевики нанесли удар именно по Алевтине Романовне. У них на нее зуб из-за истории с наследством. А то, что Хвощова ради спасения дочери пойдет на любые уступки, несомненно. Она мне сама про это сказала.

— Вот почему похитители молчат! — подхватил ротмистр. — Ждут начала забастовки.

— Но ее может и не произойти.

Я рассказал о вчерашних маневрах Алевтины Романовны, способных разрушить стачку.

— Знаю я методы ее «заступников», — скривился Кнопф. — Сейчас эти дуболомы переломают кости главарю, а то и прикончат его. Большевистские агитаторы только этого и ждут, будьте уверены. Тут-то настоящая заваруха и начнется. Стороны сойдутся лоб в лоб, страсти накалятся. И вдруг хозяйка объявит, что капитулировала, все требования приняты. Вот какая пьеса тут расписана, Василий Иванович. Куда там Чехову! Нет, положительно, Миловидов гений! То-то он ведет себя паинькой. Зачем ему суетиться? У него в кармане козырной туз.

— Что же мы можем сделать? — удрученно спросил я.

Ротмистр, однако, был само воодушевление.

— Предотвратить новую революцию! — воскликнул он. — Это вам не спасение какой-то девчонки, а большое государственное дело! Извините, но о таком обороте событий я обязан доложить своему начальству. Это уже по нашей части!

В следующую минуту серповидные усишки ротмистра дрогнули. Кнопфа охватили сомнения.

— Впрочем в этом случае господин полковник заберет дело под свой контроль, и мне потом достанется максимум — благодарность в приказе… Нет, надобно поднести ему уже решенное дело, на блюдечке.

— Послушайте, мне нет заботы до ваших карьерных видов, — разозлился я. — Лишь бы спасти ребенка! Как можно сделать это, не доводя дело до баррикад?

— Положитесь на меня, — уверенно заявил Кнопф. — Я справлюсь своими силами. Мы вернем девочку и в зародыше пресечем беспорядки. Вы получите награду от Хвощовой, а я от начальства. И все будут довольны.

Я выжидательно смотрел на него.

Лицо ротмистра горело вдохновением, рука рассекала воздух, будто он дирижировал оркестром.

— Есть у нас одна разработочка, применяемая в экстренных случаях вроде нынешнего. Называется «подкинуть крысу». Это когда нужно прижать какого-нибудь субъекта, а нечем. У нас в отделе на такой случай припасен револьверчик, из которого пару месяцев назад неизвестный злоумышленник застрелил филера. Оружие было брошено на месте преступления, но в опись вещественных не включено.

— И что?

— Мой человек подсовывает револьвер Миловидову в пальто. Есть у меня один агент, в прошлом карманник. Берем голубчика: «А что это у вас тут?». Баллистическая экспертиза. А, так это вы всадили в слугу отечества три пули? И даем товарищу Миловидову выбор: или он отдает девочку, и тогда — на все четыре стороны. (На самом деле, конечно, нет — будет у нас на ниточке, что тоже отлично.) А заупрямится — пойдет по висельному делу в тюрьму. И там что скорее его угробит — чахотка или эшафот.

Я вздохнул. «Разработочка», прямо скажем, смердела. Но если таким образом можно спасти ребенка, да еще предотвратить серьезные беспорядки…

— Нужно торопиться. Завтра уже пятница, девочку опасно оставлять без укола.

— Завтра всё и провернем, — пообещал Кнопф. — Только я должен получить одобрение от руководства. Это будет непросто, поскольку всей подоплеки я рассказать не смогу. Такая отличная «крыса» — золотой фонд отдела. Ничего, как-нибудь обосную. Вы, Василий Иванович, не беспокойтесь.

Но я, конечно, беспокоился. Очень беспокоился. Ночью почти не спал. И, как выяснилось, беспокоился не зря.

В пятницу утром, приехав в кнопфскую сторожку, я нашел ротмистра сконфуженным.

— Увы, — развел он руками, — ничего с «крысой» не получится. Забудьте.

— Но почему?!

— Начальник сразу сказал: никого из администраторов и инженеров путиловских предприятий нельзя арестовывать и вообще беспокоить, не получив на то предварительного одобрения Алексея Ивановича. Такова инструкция министра.

— Кто это — Алексей Иванович?

— Как кто? Путилов, владелец завода и глава всего военно-промышленного синдиката. Я уговорил господина полковника съездить к большому человеку. Алексей Иванович сказал: «Миловидов — представитель концерна “Шнейдер-Крезо”, поставляющего мне снарядные трубки. Его задержание нанесет удар по моим отношениям с французами, не говоря уж о том, что Миловидов руководит ответственными испытаниями. Вы что, хотите сорвать правительственную программу перевооружения, которая и так трещит по швам? Если у вас нет твердых доказательств преступления, а одни только подозрения, даже не вздумайте отрывать Миловидова от работы». И полковник строго-настрого запретил мне что-либо предпринимать. Увы.

— Надо было рассказать начальнику всю правду. Про то, что дело закончится всеобщей забастовкой! Неужели вы этого не сделали?

— Понимаете, вначале я про это говорить не стал, — промямлил ротмистр, — а потом это было бы уже странно. В общем, следить за Миловидовым я готов, но соваться к нему не буду.

Я вышел весь клокоча.

Нынче ведь была уже пятница!

На миг вообразил, что это моя Ленуся, мой невинный ангел, находится в смертельной опасности. И почувствовал, что не могу сидеть сложа руки. Я должен действовать.

Первое что я сделал — подсоединил свой «эриксон» к ближайшему телефонному столбу и попробовал разыскать действительного статского советника Воронина. Но в официальном кабинете мне сказали, что он отсутствует, а в Апраксине переулке вообще не сняли трубку. Должно быть, его превосходительство вместе со своим секретарем где-то разъезжали по государственным делам.

Тогда я решил отправиться к начальнику Охранного отделения и обрисовать ему всю картину подлой миловидовской махинации, чреватой серьезными последствиями для общественного спокойствия.

Однако черт знает, в каком направлении заработает мысль у руководителя этого весьма непрямодушного учреждения. Жизнь шестилетней девочки вряд ли будет играть важную роль в этих умопостроениях. Вполне может оказаться, что из каких-нибудь высокогосударственных соображений этаким пустяком можно и поступиться. Такие люди привыкли считать жизни исключительно на тысячи и миллионы. Россия — не крошечное княжество Монако, где пекутся о слезе ребенка.

Видок, чувствуя мое смятение, оскалил зубы и сердито зарычал: прекрати скулить и дрожать коленкой, делай что-нибудь, я с тобой!

И ко мне пришло решение, простое и ясное.

Вот что надобно сделать: оскалить зубы и зарычать.

Я отправлюсь к Миловидову и выложу все карты на стол. Я не служу в Охранном, на их секретные инструкции и великого человека Путилова, равно как и на программу перевооружения, мне плевать.

Пусть Миловидов знает, что его участие в похищении и весь сатанинский план известны полиции. Пусть знает и о том, что девочка тяжело больна, что без инъекций она в любой момент может умереть. Я скажу, что на спичечную фабрику будут введены усиленные наряды, которые не дадут забастовке даже начаться — устроить это вполне в моих силах. Так что удерживать ребенка бессмысленно. Если же, не дай бог, с малюткой что-то случится, социал-демократическая партия станет объектом всеобщей ненависти.

Прямой путь — самый короткий, думал я, показывая на проходной свое удостоверение.

— Собака полицейская, она со мной, — кинул я вахтерам, пытавшимся не пустить Видока.

Мне объяснили, как найти инженера Миловидова. Поднявшись на третий этаж дирекции, где находились представительства иностранных партнеров, я остановился перед сияющей табличкой «Schneider-Creusot», прошептал мою молитву «Господи, помоги мне, грешному, спасти этого ребенка».

Толкнул дверь. Без предупреждения вошел. Сзади постукивал когтями по паркету Видок.

XII

В маленьком кабинете, стены которого были сплошь завешаны чертежами и графиками, а в углу стоял здоровенный, с сахарную голову, артиллерийский снаряд, вернее половина снаряда, аккуратно распиленная по вертикали, очень худой человек сидел, запрокинув голову, и пил из аптекарского пузырька. На столе в ряд лежало несколько пилюль.

Ко мне человек повернулся не тотчас же, а лишь допив свое лекарство. Выпуклые глаза, со странно стеклянным отблеском, очень широко расставленные, посмотрели на меня с недоумением. Потом в них промелькнула искра. Бледные губы растянулись в улыбке.

— Оп-ля, дама с собачкой, — медленно произнес Миловидов. — Судя по бесцеремонности появления и по грозному выражению лица, вы из полиции? Я вашего брата носом чую. Бобик-то вам зачем? Загрызть меня хотите? Можно я ему сахарку дам? Микстура препакостная, я ее всегда заедаю.

Он откусил половинку рафинадного куска крепкими белыми зубами, вторую на ладони протянул Видоку.

— Це-це-це.

Видок очень любит хрупать сахар, но, конечно, не тронулся с места. Смотрел на чужого немигающим взглядом.

Я вспомнил лекцию Мари Ларр об «архитектуре диалога». Как строить разговор с субъектом, который, не дожидаясь вопросов сыщика, сам проявляет активность? Я намеревался взять его врасплох, обрушить разом все обвинения, но, кажется, следовало поменять тактику. Коли он болтлив, это даже лучше. Пусть себя выкажет, а мы — как это она называла? — а мы модифицируем архитектуру в зависимости от психотипажа.

— Закончите принимать ваши медикаменты, тогда и побеседуем, — коротко сказал я. — Что у вас со здоровьем?

— Долго перечислять, — засмеялся Миловидов. — Целый букет. Да у вас в Охранном про мои болячки, я полагаю, всё написано. Это вы со мной эмоциональный контакт устанавливаете, да?

— Я не из Охранного отделения. Я из уголовной полиции. Моя фамилия Гусев. В свое время вел дело об убийстве Дмитрия Хвощова, так что мы с вами давние знакомые, хоть и заочные.

— Вот те на, — усмехнулся мой веселый собеседник. — Так, выходит, моего дорогого друга Митю убили? А как же заключение о самоубийстве, аннуляция завещания и прочее? Если Хвощова кто-то прикончил, пусть в таком случае мне выплатят семь миллионов.

— Если Хвощова убили, то причастны к этому вы. Я считал вас — и поныне считаю — основным подозреваемым.

Ни малейшего замешательства или волнения. Миловидов ухмыльнулся еще шире:

— Думайте, как хотите. С одной стороны, Митя был занятный человечек, он мне нравился. С другой — коли понадобилось бы для дела…

И слегка дернул костлявым плечом.

Я решил усилить нажим.

— Для какого дела? Большевистского? Вы признаете, что состоите в нелегальной партии? Это само по себе является преступлением.

— Я признаю, что большевики — единственная сила, которая знает, как быть с Россией.

— И как же? — спросил я. Пусть поразглагольствует, а я выберу момент, когда перейти в прямую атаку.

— Наша нация по своему умственному развитию — младенец. Так с нею и надо обращаться. Господа либералы мечтают о демократии, но это бредни и нонсенс. Прежде чем голосовать и волеизъявлять, народ сначала нужно обучить элементарным правилам личной гигиены. Пока что он не умеет даже на горшок ходить. В этом возрасте слов и резонов не понимают, только ласку и шлепок. Кормить, поддерживать здоровый режим, потом понемногу учить грамоте. За шалости и непослушание бить по заднице и ставить в угол. Лет через сорок, как евреи после фараонова рабства, русские дорастут до относительной взрослости. Тогда можно будет понемножку вводить дозы свободы. Не раньше. Большевики — единственная сила, которая понимает эту правду. Поэтому будущее за нами. Я хочу сказать «за ними», — поправился он с усмешкой.

— Я, собственно, пришел не для политических дискуссий, — сказал я негромко. Это одна из психологических уловок допроса: самое важное говорить тихо, чтобы оппонент напряг слух. — Мне известно, что это вы похитили дочь госпожи Хвощовой. Однако вы, возможно, не знаете, что ребенок тяжело болен и не может обходиться без уколов.

— У зубастой акулы украли дочь? — наигранно, как мне показалось, поразился Миловидов. — Какие интересные вещи вы рассказываете! Ничего не поделаешь, быть миллионершей — рискованная профессия. Но с чего вы взяли, что это сделал я? Как бы несчастный инвалид провернул такую штуку? И зачем?

— Говоря «вы», я имею в виду вашу партию. Зачем вы это сделали, мне известно. Ради приближения социалистического рая, который вы только что столь заманчиво описали. Почему выбрали именно ребенка Хвощовой? А вот это, я полагаю, уже личное. В отместку за то, что она отсудила у вас деньги.

— Тоже еще нашли графа Монте-Кристо! Месть — мещанская мерихлюндия. Мы и не чаяли получить наследство. А то мы не знали, что в буржуазном суде всегда побеждают большие деньги. Расчет был, что мадам согласится заплатить отступные — не захочет трепать имя покойного супруга в прессе. Но у Алевтины Романовны оказались крепкие нервы. Неважно, скоро всё и так будет наше.

— Не виляйте! — рявкнул я. Переход от тихого голоса к крику тоже является психологическим приемом. — Я знаю, в чем состоит ваш план! Вам от матери нужны не деньги!

Видок тоже зарычал. Это ужасно развеселило Миловидова, он прямо зашелся хохотом.

— Ой, какой дуэт… Вам двоим на сцене выступать…

Но хохот перешел в сип, Миловидов вдруг схватился за бок, весь позеленел, заскрипел зубами.

— Дайте, дайте…

Он ткнул пальцем в пузырек. Вырвал его из моей руки, судорожно глотнул. На несколько секунд зажмурился.

— Вам больно? — спросил я, несколько растерявшись.

— Жить вообще больно, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Отсутствие болевых ощущений называется «смертью».

Я вдруг подумал, что мы с Миловидовым являем собой две противоположности. Я силен и здоров, он хил и хвор. Но я — мякина, а он — железо. Мысль была неприятна.

Глаза большевика открылись, и страдания в них не было, только вызов. Должно быть, приступ прошел.

— А катитесь-ка вы к черту, господин Гусев. Мне нужно работать на крупный капитал.

— Так вы причастны к похищению? Отвечайте! — снова крикнул я. Мне захотелось схватить негодяя за кадыкастую шею и вытряхнуть из него душу.

— Всё может быть. — Миловидов подмигнул. — Побеситесь. И мадам пусть помучается неизвестностью. У вас нет никаких улик, иначе вы явились бы сюда не с барбосом, а с целой командой. По одному лишь подозрению арестовать меня вы не можете, руки коротки. Я важный винтик в империалистическом конвейере по подготовке бойни.

— Какой еще бойни? — не понял я.

— Мировой войны, которую готовит крупный капитал. Да здравствует гонка вооружений! Без мировой войны не будет мировой революции, поэтому я с энтузиазмом помогаю господам Путиловым и Шнейдерам обогащаться. Они сами роют себе будущую могилу.

Не могу выразить, до чего бесил меня этот выродок.

— Вам-то что до будущего? — процедил я. — Вы с вашей чахоткой сойдете в могилу много раньше.

Миловидов посмотрел на меня не зло, а с сожалением.

— В том и разница между настоящими людьми и планктоном вроде вас. Вы всё оцениваете лишь масштабом вашей маленькой жизни. Катитесь, Гусев. У меня нет на вас времени.

Сел, уткнулся в бумаги и перестал обращать на меня внимание.

— Девочке необходимо сделать укол. В ваших же интересах чтобы она была жива! — сказал я, сам чувствуя, что мой голос жалок.

Он даже не поднял головы.

XIII

— Явились? — сказала Хвощова вместо приветствия голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

Мы с Кнопфом прибыли к ней на Сергиевскую прямо с завода, вызванные экстренным телефонным звонком.

Мари Ларр и ее кудрявая ассистентка уже находились в кабинете.

— Сегодня пятница, — трагически провозгласила Алевтина Романовна. — Пятница! Моя Дашенька уже целую неделю находится в руках преступников. Действие укола закончилось. Теперь она может каждую минуту… может… — Понадобилось время, чтобы несчастная мать взяла себя в руки. Для этого ей пришлось перейти с трагической ноты на гневную. — А чем занимаетесь все вы?! Бездельничаете?

Хоть и было сказано «все вы», но смотрела она на меня. Ежась под яростным взглядом, я доложил о своих умозаключениях касательно забастовки и рассказал о визите к Миловидову.

— Так что в бездействии упрекать меня вы не можете, — с достоинством закончил я.

— Раз Миловидов знает, что мы догадались о его замыслах, не вижу смысла далее сохранять похищение в тайне, — объявила Хвощова. — Пусть на этих мерзавцев обрушится вся мощь государственной машины. Немедленно отправляюсь к министру внутренних дел. И посмотрим, у кого громче голос — у Алексея Путилова или у Алевтины Хвощовой.

— Этого делать нельзя, — покачала головой Мари Ларр, доселе молчавшая. — Первое, что сделают похитители при огласке, особенно если дело политическое, — избавятся от девочки. Убьют и спрячут тело. Никакая полиция ничего не докажет.

Миллионерша схватилась за виски.

— Но… но что же тогда делать?

— Поезжайте к Миловидову сама. Не грозите ему, как это пытался делать господин Гусев, а предложите сделку. Пусть выставит условия. И пообещайте, что обойдетесь без полиции.

Хвощова встрепенулась.

— Господи, почему я не сделала этого с самого начала? Да, я поеду к нему! Пусть упивается местью, пусть куражится… Забастовщикам уступить я не могу, на таких условиях фабрика разорится. И Союз предпринимателей не простит мне подобной уступчивости. Ведь другие рабочие немедленно потребуют того же. Но я предложу Миловидову деньги, много денег. Триста тысяч. Даже пятьсот!

Она схватила телефонную трубку, вызвала из гаража автомобиль. На нас внимания уже не обращала. Махнула рукой.

— Уходите все. Вы мне больше не нужны. Передать выкуп я поручу моим «заступникам». Прощайте, господа. С вами, госпожа Ларр, я рассчитаюсь после. Ступайте все, ступайте!

Выставленные за дверь, мы оказались в приемной.

Там мадемуазель Ларр, понизив голос, сказала:

— Если у похитителей в доме есть свой человек, а это вполне возможно, пусть доложит, что хозяйка дала всем сыщикам отставку. А мы тем временем продолжим свою работу. Господин ротмистр, не спускайте глаз с Миловидова. Для вас, господин Гусев, тоже есть дело.

Как-то само собой вышло, что общее руководство перешло от меня к ней. И в сложившейся ситуации я был этому даже рад. По крайней мере, нашелся кто-то, знавший, что делать.

С почтением смотрел на сыщицу и Кнопф.

— Не хотите ли поработать с Охранным отделением, сударыня? Мы высоко ценим способных людей.

— Вряд ли у вас хватит средств оплачивать мою работу, — ответила на это госпожа Ларр. — И потом, мне неинтересны политические расследования.

Уже на улице, после того как ротмистр уехал, я спросил:

— Что за дело вы хотите мне поручить? Чем вы вообще занимались в эти дни?

— Мы с Бетти установили наблюдение за квартирой Миловидова. Во время его отсутствия, в несколько сеансов, произвели тщательный обыск.

— Без санкции? Но это же рискованно! Что бы вы делали, если бы кто-то из соседей заметил вас и вызвал полицию?

— Обыск делала Бетти. Она никогда не попадается.

Помощница состроила рожицу и сделала книксен.

— Я человек-неведомка.

— Невидимка, — поправила Мари. — Бетти отлично проникает в любые помещения и хорошо владеет техникой посекторного поиска. Ни один тайник от нее не укроется. На третий день обыска она обнаружила замаскированный сейф.

— И что там?

— Открывать сейфы Бетти не умеет. Тут уже моя специальность. Как раз сегодня я собиралась этим заняться, но будет лучше сделать это в вашем присутствии. Скорее всего там какие-нибудь бумаги или документы. Вы лучше разберетесь, чтó может представлять для нас интерес. Я ведь плохо знаю российскую жизнь.

— Вы думаете, что я, статский советник Гусев, соглашусь незаконно проникнуть в чужое жилище? — недоверчиво спросил я. — Это преступление, предусмотренное «Уголовным уложением», глава тридцать седьмая, пункт 650: «Произведение обыска без ведома хозяина и без законного на то основания». Карается тюремным заключением.

Мари посмотрела на меня немного удивленно.

— Вы хотите спасти Дашу Хвощову? В сейфе могут быть нити, ведущие к подпольщикам. Ведь не сам же подозреваемый, с его чахоточным здоровьем, совершил похищение. Это сделали соучастники. И ребенка удерживают тоже они. Более того, я предполагаю, что решение освобождать или не освобождать девочку зависит не от Миловидова.

— …Хорошо, — вздохнул я, поколебавшись. Опять представил, что похищена моя Ленуся, что ее жизнь в опасности — и запретил себе думать о возможных последствиях. — Как ваша помощница проникает в квартиру? При помощи какой-нибудь отмычки?

— Нет. Там сложный замок, который можно открыть только ключом. Или изнутри. Отмычка его сломала бы.

— А как же тогда?

— Увидите.

Я довез их на автомобиле на Лиговский, где в одном из переулков, в большом охряно-желтом доме жительствовал инженер Миловидов.

— Бетти, гоу, — велела госпожа Ларр.

Девушка вышла на тротуар. Посмотрела вокруг. Поблизости никого не было. Тогда она выкинула штуку, заставившую меня чуть не подпрыгнуть на сиденье: взяла да прошлась колесом. Мелькнули стройные, отличной формы ноги — как мне показалось, голые.

— Бетти обожает свою работу, — невозмутимо прокомментировала этот кульбит Мари.

— Но как все-таки она войдет в квартиру?

— По водосточной трубе. Через окно.

— А какой это этаж?

— Шестой.

— Но могут увидеть, как она карабкается! Будет скандал!

— Не будет. Потому что Бетти не станет карабкаться, она спустится.

Я не понял, что́ Мари имеет в виду.

Юркая американка нырнула в подворотню и надолго исчезла. На все мои расспросы мадемуазель Ларр отвечала: сейчас сами увидите.

Потом показала вверх:

— Смотрите.

Я задрал голову. На самом краешке крыши — дом был высоченный, в семь этажей — темнела тонкая фигурка.

Бетти сдернула платье через голову, и я моргнул.

— Она что, нагишом?!

— Нет. На ней трико телесного цвета. Такого же, как штукатурка.

Действительно! Когда акробатка скользнула вниз по водостоку, ее стало практически не видно на фоне стены. Ни прохожие, ни кто-нибудь из дома напротив, случайно выглянувший из окна, ничего бы не заметили.

Вот быстрый силуэт переместился на подоконник. Качнулась форточка. Фигурка исчезла.

— Пора.

Мы поднялись на лифте. Дверь была приоткрыта.

Первым вошел Видок и, уткнувшись носом в пол, принялся изучать территорию. Он знал, что мы работаем.

Прошелся по квартире и я. Обстановка была очень простая, даже аскетическая. Ничего лишнего, ничего личного — если не считать внушительного набора лекарств на тумбочке. Необычным был только впечатляющий комплект гимнастических снарядов: шведская стенка, целая галерея эспандеров.

Мари тоже, подобно Видоку, водила во все стороны носом. Я подумал, что они оба видят-унюхивают-улавливают гораздо больше, чем я.

— Осмотр жилища дает о человеке не меньше информации, чем декодинг. — Мари рассматривала какое-то дыбообразное устройство с ремнями. — Давить на этого субъекта бесполезно. У него стальная воля. Под нажимом он становится только крепче. Вы не представляете, насколько мучительно делать гимнастику вот на этой растяжке для позвоночника. Тот, кто до такой степени себя не жалеет, не будет жалеть и других.

Кровать в спальне была железная, узкая, вместо перины — доски. Еще странно, что не утыканные гвоздями.

— Примерно такой же земной рай эти рахметовы собираются построить в России, — проворчал я.

— Почему «рахметовы»? — спросила Мари, изучая книги на полках — сплошь технические. Знакомства с романом «Что делать?» она в своей Америке благополучно избежала. У нас-то — во всяком случае во времена моей юности — не знать, кто такой Рахметов, считалось неприличным.

— Где же тайник?

— Вуаля!

Бетти нажала что-то на раме тусклого, исцарапанного зеркала, и оно вдруг сдвинулось в сторону. В нише поблескивала железная дверца сейфа с круглым номерным замком.

— «Пилл энд Доггерти», — кивнула сама себе Мари. — Это мне минут на десять.

Я неплохо разбираюсь в специфике медвежатной работы, даже писал на эту тему статью для внутреннего пользования, однако никогда не видел, чтобы код вычисляли при помощи медицинского фонендоскопа. Наши отечественные взломщики подобных изысков не употребляли.

Сыщица приложила палец к губам, чтобы мы не производили никаких звуков, и принялась поворачивать ручку. Глаза ее были закрыты, губы шевелились. Мне показалось, что и уши, плотно прикрытые необычно широкими резиновыми оливами, слегка подрагивают — как у Видока, когда он напряженно прислушивается.

В левой руке у сыщицы была миниатюрная отвертка, которой она поочередно повернула один, второй, третий, четвертый винт. Каждый раз в дверце что-то щелкало.

— Готово.

Сейф со скрипом открылся.

Я посветил карманным фонариком. Сзади дышала в ухо любопытная Бетти, у колен сопел Видок — ему тоже было интересно, куда это все так жадно смотрят.

— Как я и думала, только бумажки. Я в них ничего не пойму, — сказала Мари, передав мне небольшую пачку листков. — Взгляните лучше вы.

Листки были маленькие. На каждом просто цифры, в ряд.

— Шифр, — разочаровался я. — Надо скопировать, я передам моим специалистам. Это может занять немало времени.

— Дайте-ка… Похоже на книжный шифр. Видите, числа идут группами по три? Это номер страницы, строчки и буквы. Если иметь декодер — условленную книгу, — читается элементарно.

— Но для этого нужно знать название и конкретное издание.

Мари подошла к книжным полкам и уверенно взяла один из томиков.

— Здесь у него среди справочников, словарей и энциклопедий белой вороной торчит один-единственный роман. «Записки сиротки». Полагаю, это и есть ключ. Ну-ка, проверим.

Мы сели к столу.

Я называл цифры, Мари шелестела страницами.

— «Т». «И». «П». «О». «Г». «Р». «А». «Ф». «И». «Я». «Типография».

Потом буквы сложились в «Катковская». Далее шли подряд не две буквы, а две цифры — должно быть, номер дома.

— Что такое «Катковская»? Название типографии? — спросила Мари.

— Нет, улица. Вероятно, по этому адресу находится подпольная типография, потому что никакой легальной типографии там нет. Бог с ней, — сказал я. — На что нам типография? Давайте другой листок.

На следующей бумажке было слово «Гужон» и адрес: Плющиха, тоже с номером. Я предположил, что там живет вожак подпольной организации на московском металлическом заводе «Гужон». Или, может быть, связной. Остальные листки были того же рода. «Хлебопекарня» с киевским адресом. «Депо» в Харькове, какой-то «Арсен» в бакинском Черном Городе, «Порт» на Гаванской улице в Одессе. Всего семнадцать адресов в семнадцати городах.

— Контакты подпольной сети. Наверное, ваш жандарм будет счастлив заполучить эти сведения, — сказала Мари. — Но нам они ничем не помогут. Мы с Бетти зря потратили время. Никакой ниточки к похитителям отсюда не потянется.

Она взяла мой фонарик, вернулась к сейфу. Вынула оттуда маленькую бутылочку, понюхала.

— Цианистый калий.

— Зачем ему? — подошел я взглянуть.

Мари поставила пузырек обратно.

— Он неизлечимо болен. Знает, что его состояние будет только ухудшаться. Вот и приготовился. Листки мы тоже положим на место, как были. Вы отдадите копию вашему жандарму?

Я задумался.

Большевики с их пропагандой мировой революции не казались мне серьезной угрозой для государства — конечно, когда они не выкрадывают маленьких девочек. Но вряд ли подпольная сеть, которую мы обнаружили, участвовала в похищении Даши Хвощовой — все эти изготовители листовок, хлебопеки и грузчики. Будь моя воля, я вообще не загонял бы недовольных в подполье, а позволил бы спокойно, в рамках законности, бороться за свои права. Это не подрывает Ордер, а только его укрепляет. И почему, собственно, интересы фабрикантши Хвощовой для государства должны быть важнее, чем интересы ее работников? На мой взгляд, от чрезмерной активности таких вот Кнопфов вреда для империи было намного больше, чем от всех революционных партий вместе взятых. Нет, помогать ротмистру в карьере у меня никакого желания не было.

— Вряд ли.

Мы заперли сейф и задвинули зеркало. Потом я с Видоком еще раз прошелся по всем помещениям. Ничего дельного не обнаружил. Ни единой зацепки.

День получился хлопотный, но безрезультатный.

С этой кислой мыслью я вечером лег в постель. Но выяснилось, что я ошибся.

Утром меня разбудил треск телефона.

Звонил Кнопф.

— Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, но кажется, дело тронулось, — сказал он.

XIV

— Желал доложить еще вчера, но предпочел дождаться результата.

— А что было вчера?

Я протер глаза.

— В половине четвертого к Миловидову на завод явилась мадам Хвощова. В пять минут пятого вышла, утирая слезы. Стало быть, ничего не добилась. Ровно в семь объект сделал звонок на номер 78321. Я, разумеется, подключен к аппарату.

— Куда он звонил?!

— Ничего интересного. Переговорный пункт в почтово-телеграфном отделении Финляндского вокзала. Это обычный у большевиков метод связи, отчасти напоминающий наш с вами. Каждый день в условленное время кто-нибудь появляется в определенном месте и ждет, не позвонят ли. Поскольку Миловидов очень осторожен и, как мы знаем, в обычное время ни с кем подозрительным в контакт не вступает, звонок на этот номер ровно в семь несомненно предусмотрен для экстренных случаев.

— С кем он говорил? О чем? — заволновался я. — Вы подслушали?

— Разумеется. Химик попросил служащего подозвать господина Брауде, ожидающего в зале. Брауде взял трубку и сказал — у меня записано: «Мы вчера недоговорили», хотя никакого разговора меж ними вчера не было — мы бы знали. Должно быть, условный пароль, потому что Миловидов тоже ответил странновато: «Всему свое время». Потом объект произнес одну-единственную фразу, «Брауде», которого на самом деле, конечно, зовут как-то иначе, ответил: «Понял» и отсоединился.

— Что за фраза?

— «Завтра в полночь там же».

— Завтра — это сегодня?

— Вероятно.

— Почему же… — Я задохнулся от возмущения… — Почему вы немедленно мне не сообщили, прямо вчера?

Ротмистр закряхтел.

— Во-первых, я думал, не предпримет ли объект еще каких-нибудь неординарных действий, раз уж он активизировался. Во-вторых, я немедленно связался с нашим дежурным сотрудником на Финляндском вокзале, чтоб несся на переговорный пункт и попытался обнаружить Брауде. У нас ведь на каждом вокзале постоянное наблюдение. В общем, я собирался вам доложить, когда соберу все возможные сведения.

Врешь, ты хотел обойтись без меня, подумал я. Но это сейчас не имело значения.

— И что выяснил ваш дежурный?

— Самого Брауде он уже не застал, но получил описание. Мужчина лет тридцати, среднего роста, плотного сложения, рыжие усы подковой. Одежду телефонист не запомнил. Что-то «мастероватое», то есть простое.

— Вы могли протелефонировать мне сразу после этого. Но звоните только сейчас. Чем вы занимались всю ночь?

Кнопф вздохнул.

— Отвечу честно. Колебался, кому докладывать — вам или начальству. Вы должны меня понять, Василий Иванович. Если Миловидов вышел на связь с организацией, это событие. Мы ведь, вы знаете, давно за ним присматриваем, но ничего подобного ни разу не зарегистрировали. В определенном смысле с моей стороны даже было бы должностным преступлением утаить такой факт от руководства. Оно, конечно же, запретило бы мне извещать о конспиративной встрече обычную полицию, то есть вас… Чем браниться, лучше оценили бы, что, промаявшись всю ночь, я выбрал вас. Ибо отношусь к вам с глубочайшим уважением и знаю, как близко к сердцу вы принимаете судьбу похищенного ребенка.

Колебался Кнопф, разумеется, не из-за уважения к моей персоне. Никак не мог решить, что ему выгодней. Но ведь и я обошелся с жандармом не очень щедро, когда решил не сообщать ему о содержимом миловидовского сейфа. Пожалуй, мы друг дружки стоили. Однако главное, что ротмистр все-таки рассказал мне о звонке. И времени на подготовку оставалось достаточно.

После моего несолидного визита и в особенности после разговора с Хвощовой подозреваемый уверился, что официального полицейского расследования не ведется, и пришел к заключению, что стало быть и телефон не прослушивают. Откуда же Миловидову было знать, что у меня есть помощник из Охранки, где привыкли не обременять себя формальностями?

Где бы это могло быть — «в том же месте»?

Неважно. Сам выведет.

День я провел в хлопотах, готовя ночную операцию. Люди Кнопфа не спускали с объекта глаз.

Миловидов вел себя, как всегда. Следов домашнего обыска он, по-видимому, не обнаружил. Во всяком случае, утром сел на извозчика в обычное время и, по донесению, выглядел спокойным. На службе инженер тоже ничего экстраординарного не делал. Но по окончании присутствия не уехал, а сказал в канцелярии (агент подслушал), что поработает в кабинете с чертежами.

Когда ротмистр протелефонировал мне об этом, стало ясно, что на встречу Миловидов отправится прямо с завода, и мы — я, Мари Ларр и Бетти — переместились ближе к Путиловскому. Но заняли позицию не у Кнопфа в его сторожке, а на дороге, что вела от главной проходной к городу вдоль берега залива. Куда бы ни отправился Миловидов, в любом случае он проследует мимо нас.

Я поставил «форд» между сараев. Протянул провод к ближайшему столбу, установил связь с Кнопфом. Диспозиция объяснялась тем, что в позднее время Миловидов сразу заметил бы автомобиль, если б тот сел ему на хвост прямо от проходной. А так ротмистр позвонит мне, когда инженер выйдет, и я на тихом ходу, не зажигая фар, пристроюсь сзади. Кнопф же с двумя филерами будет ехать в своем экипаже на отдалении, следуя за моим «фордом».

Проверив работу телефона, я приготовился к ожиданию. Мужчины — мы с Видоком — сидели впереди, дамы сзади.

Бетти беспрестанно вертелась, стала напевать песенку с припевом, который повторила раз сто, так что я даже запомнил слова: «Ам а янки-дудл-денди, янки-дудл ду-о-дай». Еще начала и пританцовывать. Никогда не видел, чтобы это проделывали сидя, но у нее неплохо получалось. Видок, повернув башку, с интересом наблюдал и скоро начал подскуливать, что вызвало у неугомонной девицы взрыв веселья. Наконец ей наскучило музицировать, она несколько раз широко зевнула и тут же уснула. Вскоре засопел и Видок.

— Бетти совсем не умеет ждать, — заметила Мари, глядя в темноту за стеклом. — Будь со мной вся моя команда, я бы взяла на операцию, требующую терпения, другую мою помощницу, Пегги. Вот кто бы сейчас пригодился! Пегги похожа на медведицу, такая же большая и обманчиво медлительная. Терпение феноменальное. Однажды она двенадцать часов пролежала в мертвецкой, изображая покойницу.

— Зачем? — удивился я.

— Был у нас клиент, большой госпиталь. Там у них работала лаборатория, производившая морфий для медицинских целей. Несмотря на охрану, наркотик каким-то образом уходил на сторону. Я заподозрила, что порошок зашивают в трупы умерших больных и так вывозят с территории. Появился подозреваемый, но нужно было взять его с поличным. Вот моя Пегги и улеглась в покойницкую, совершенно голая и с биркой на ноге. Не шевелилась, не дышала, но дождалась-таки, что сукин сын подошел к ней с целым мешком морфия, собираясь спрятать его в изрядном животе Пегги. Как только он занес скальпель, она схватила его за руку, и делу конец.

— Арестовали?

— Нет. Умер от разрыва сердца.

Мы помолчали. Время тянулось медленно. Я смотрел на пустую дорогу. Рано или поздно в сторону завода обязательно должен был проехать извозчик. Не пешком же отправится Миловидов в город? Возможно, конечно, что место встречи у них где-то на заводской территории, но тогда за объектом проследит агент, внедренный Кнопфом в рабочую среду.

— А сколько людей у вас в команде? — продолжил я разговор, подавив зевок. Когда со всех сторон сонно сопят, это заразительно.

— Еще двое. Есть Масинь, китаянка. Ей нет равных, когда нужно взять преступника живьем. Скрутит и обездвижит любого богатыря. Ну а всем, что касается техники, экспертизы, лабораторного анализа, ведает Пруденс. Она сдала экстерном за два университетских курса, химический и физический, но так и не смогла найти места ни в одном научном заведении.

— Потому что женщина?

— И потому что мулатка.

— Значит, мужчин у вас вовсе нет?

Мари пожала плечами:

— Дело не в мизандрии. Со сплошь женской командой проще работать. Никто не отвлекается на постороннее. А у вас в бюро работают женщины?

Я поневоле рассмеялся. Что за дикая мысль! Потом попробовал представить себе, каково это — работать с женщинами. Не почешешься, не спустишь подтяжек в жаркий день, не употребишь крепкого слова, которое иногда бывает так необходимо. Да еще начнутся какие-нибудь шашни, вздохи, томные взгляды. Бр-р-р.

Потом я вдруг сообразил, что в эту самую минуту именно с женщинами и работаю, однако никто на меня томных взглядов не бросает.

— Расскажите про какое-нибудь из ваших расследований, — попросил я. — Когда я еще служил в сыске, мне иногда приходилось подолгу сидеть в засаде. Такие рассказы помогают скоротать ожидание.

— Что бы вам рассказать, не нарушив клиентской привилегии? — Она задумалась. — Хотите про недавнее дело, которое вела Бетти? Чтобы вы знали — она умеет не только лазать по водосточным трубам.

Я оглянулся на циркачку. Она почивала сном ангела, лишь подрагивали загнутые реснички.

— Не беспокойтесь. Когда Бетти спит, она ничего не слышит.

— Расскажите. Любопытно.

— Минувшей осенью меня наняла некая знатная, я бы даже сказала, сверхзнатная дама, имени которой я назвать не могу. Пусть будет «герцогиня N». У нее начали пропадать безделушки. Ну, то есть безделушки по ее меркам: жемчужная заколка, аметистовый аграф, нефритовый гребень и так далее. Герцогиню огорчала не столько пропажа вещей, сколько мысль о том, что в доме завелся вор. Это была старинная усадьба, очень консервативных правил, с давно устоявшимся церемониалом. Вся челядь потомственная, служила семье бог знает сколько поколений. Герцогиня была просто убита. Она не желала привлекать полицию. Ей требовалось только определить «черную овцу», чтобы не думать скверное про остальную прислугу. Одним словом, задание было деликатное и очень сложное.

Британский дом подобного типа напоминает монастырь очень строгого устава. Постороннему человеку проникнуть во внутреннюю жизнь невозможно. В штате тридцать восемь человек обоего пола. Я попросила герцогиню назвать тех, кого следует проверить в первую очередь. Ее светлость ответила: «Я никого не желаю оскорблять подозрением». В общем, уравнение с тридцатью восемью неизвестными. Точнее, с тридцатью семью. Тридцать восьмым членом тамошнего контингента стала моя Бетти, временно заменив «четвертую младшую горничную», готовившуюся к родам.

Целую неделю я дрессировала помощницу, как она должна себя вести, что делать, чего ни в коем случае не делать. Кланяться и приседать она научилась идеально, с уборкой тоже проблем не было, но младшей прислуге там не полагалось открывать рот и «вести себя легкомысленно» — то есть улыбаться. Вы видели Бетти. Рот у нее всегда в движении. Она либо болтает, либо поет, либо хохочет. Моя Пруденс изобрела специальный крем для губ. Они будто деревенели — не поулыбаешься, и говорить тоже непросто. Но я все равно не рассчитывала на успех. Была уверена, что мою агентку в первый же день выставит за дверь старшая горничная, настоящий дракон в кружевном фартуке. Бетти действительно провела в усадьбе лишь один день, но этого ей хватило. Она провернула вот какой трюк. Попросила герцогиню «забыть» ключ в шкатулке для «повседневных брошек». Это украшения, которые хозяйка носила только дома, с ее точки зрения очень скромные, но для служанки или лакея каждая безделица являлась целым состоянием. Несколько брошек в тот же вечер исчезли. И тут выяснилось, что Бетти все их покрыла химическим раствором, который по ее заказу приготовила Пруденс. На неорганических материалах он был невидим, но при соприкосновении с кожей окрашивал ее в пурпурный, ничем не смываемый цвет.

— Ловко, — одобрил я.

— Один из обитателей дома вечером появился с забинтованными пальцами правой руки. Это и был вор. Правда, потом обнаружилось, что раствор Пруденс все-таки не совершенен. Он испортил драгоценности. Вскоре они покрылись уродливыми пятнами, и хозяйке пришлось всё содержимое шкатулки выкинуть. Но герцогиня не предъявила нам претензий. Она была на седьмом небе от счастья, потому что вором оказался не кто-то из слуг, а…

Кто там оказался вором, я так и не узнал, потому что в этот миг пробудился «эриксон». Позвонил Кнопф.

Уже перевалило за половину двенадцатого, и похоже было, что встреча все-таки состоится на территории завода, а значит, мы сидим тут зря.

— Вышел! — прошептал жандарм, будто Миловидов мог его услышать. — Движется к проходной. Значит, встреча не на заводе. Но никакой экипаж его снаружи не ждет. Странно.

— Вы его видите?

— Да. Вот он, появился из ворот.

— Не рассоединяйтесь. Рассказывайте!

— …Глядит вокруг. Проверяет слежку или кого-то высматривает? …Нет, захромал по дороге.

— Почему захромал?

— Всегда хромает. Сгнил от своей хворобы… Движется по дороге, в вашу сторону. Куда это он пешком собрался? До полуночи он далеко не уковыляет.

Я догадался.

— В порт, вот куда! До него меньше версты.

Кнопф выругался.

— Вы правы! Мне надо было раньше догадаться! У большевиков в порту крепкая ячейка. Они часто устраивают конспиративные встречи в гавани, на каком-нибудь складе. Паршивое место! Там же острова, к ним надо идти по насыпи. Слежку сразу видно, придется отстать. А на той стороне Химик нырнет в проход, и ищи его свищи! На Лесном острове полно складов, на Хлебном острове — зерновых амбаров! Что будем делать, Василий Иванович?

— Вы — ничего, — ответил я. — Не суйтесь туда со своими филерами. Только спугнете. Всё, ждите связи.

Я отключился, потому что увидел вдали на дороге одинокий силуэт. Со стороны завода приближался человек, припадающий на одну ногу, но при этом идущий довольно споро.

Сзади раздался шорох — это Мари будила свою помощницу. Видок проснулся сам — почувствовал мое напряжение. Сел, поставил уши торчком.

В восемь глаз, молча, мы смотрели, как Миловидов — это был он — проходит мимо. Под фонарем вынул часы, зашагал быстрее. До полуночи оставалось десять минут.

Повернул на мост через речку Екатерингофку. Сомнений нет — направляется в порт. Теперь нужно было понять, на который из насыпных островов он держит путь.

— Ну, с богом! — шепнул я.

Мы вышли из машины. Мари и Бетти не производили ни звука, ступали мягко, по-кошачьи.

Не приближаясь к объекту, но и не упуская его из виду, мы тоже пересекли мост.

Миловидов повернул на второй мол, который вел к Лесному острову. Название романтическое, но дубрав с рощами там никаких нет, лишь пакгаузы для строительного леса.

Пришлось подождать, пока узкая фигура не окажется на той стороне. Там Миловидов оглянулся, убедился, что сзади никого нет, и растаял во тьме.

Остров немаленький, длиной саженей в триста. Насколько я помнил, склады там шли в семь рядов по четыре в каждом. Огромные сараи для бревен и досок.

— Ох знаю я, что такое слежка в грузовом порту, — вздохнула Мари. — Для этого нужен минимум десяток опытных агентов. Увы, мы его потеряли.

— Никого мы не потеряли, — ответил я. — Следуйте за мной.

Мы прошли насыпью. Я вынул из пакета то, что прихватил в ванной миловидовской квартиры. Дал понюхать Видоку.

— Грязный воротничок, — объяснил я. — Подумал, может пригодиться.

Бетти восхищенно присвистнула. Мари беззвучно поаплодировала.

То-то, американки. Знай наших.

Видок тряхнул головой: достаточно. Немного покружил, тыкая носом в землю, и взял след.

— Не потеряет? — спросила Мари, когда мы рысцой свернули за первый склад.

— Никогда и ни за что.

Уверенно, ни разу не заколебавшись, пес сделал два поворота и вывел нас к длинному дощатому строению.

— Стоп! — шепнула Мари, ухватив поводок, чтоб остановить Видока. — Смотрите!

Я увидел, не сразу, у дверей темный силуэт. Дозорный!

Ясно, что встреча происходит внутри, но как туда попадешь?

— Вот когда пригодились бы филеры Кнопфа! — простонал я. — Взяли бы голубчиков на складе как миленьких!

— И в чем бы вы их обвинили? Что они ночью разговаривают в необычном месте? Нужно послушать, о чем у них беседа.

— Но как?

— Спросим специалистку.

Мари тихо перемолвилась о чем-то с Бетти на английском.

Та коротко ответила:

— Блэкити-блэк.

И показала куда-то.

Я проследил за ее рукой. Стены склада были глухими, но посередине чернел небольшой квадрат — вентиляционное окно.

Бетти стянула через голову платье. Мари сделала то же самое. Обе были в темных, плотно облегающих трико и сразу же будто растворились во мраке.

— Вы останетесь здесь? — спросила Мари.

— Ни в коем случае!

— Тогда снимите белую рубашку. Она нас выдаст. Пиджак потом снова наденете.

— Мы все равно не сможем пройти мимо часового, а иначе к окну не подберешься!

— Делайте, как вам говорят.

Я повиновался.

— Что это у вас?

— Как что? Нательная сорочка.

— Ее тоже долой.

Никогда прежде мне не доводилось обнажаться по пояс перед посторонними дамами. Бетти с любопытством воззрилась на мой торс.

— Нот соу бэд.

Я поскорее натянул свой черный сюртук прямо на голое тело.

Мари достала какую-то баночку. Быстро натерла лицо себе и помощнице. Лица будто по волшебству исчезли. В темноте поблескивали только глаза.

То же она проделала со мной, смазав также мою шею и грудь.

— Он все равно нас увидит, — шепнул я.

— Снимите ботинки. И делайте, как мы.

Бетти бесшумно вышла прямо на открытое пространство. Мари за ней. Мысленно чертыхнувшись, была не была, я двинулся следом в одних носках, только велел Видоку сидеть и ждать. Руку я держал в кармане на револьвере.

Сейчас нас заметят!

Дойдя до склада напротив, Бетти вдруг словно дематериализовалась. Невероятно! Я был от нее в каких-нибудь пяти шагах, смотрел прямо на нее — и не видел! Девушка совершенно слилась с дощатой стеной. То же произошло и с Мари.

Мы прокрались мимо в пятнадцати шагах, а часовой нас не заметил! Даже головы не повернул. Чиркнула спичка, осветилось худое лицо, сосредоточенно уставившееся на папиросу.

Бетти махнула рукой, и мы перебежали к складу, около которого стоял дозорный, — огонек даже не успел погаснуть.

Окошко было в доброй сажени от земли, но Бетти подпрыгнула, зацепилась, ее упругое тело рванулось кверху и через секунду исчезло. То же проделала Мари — не столь стремительно, но без особенного труда. Мне же пришлось повозиться. С моим ростом я, привстав на цыпочки, смог дотянуться до отверстия. Силы в руках у меня, слава богу, тоже достаточно. Но я боялся зашуметь и привлечь внимание часового, поэтому подтягивался очень медленно, чтобы пуговицы сюртука не заскрипели по стене. Кое-как перекинул через раму один локоть, другой. Стал прикидывать, как бы мне перевалиться на ту сторону, не загрохотав.

Кто-то крепко взял меня за ворот, потянул. Потом четыре руки приняли меня с обеих сторон, помогли сползти вниз.

Я оказался на штабеле досок.

Внутри было не совсем темно. Где-то не столь далеко горел неяркий свет. На потолке покачивались расплывчатые тени. И слышались голоса.

Мари показала пальцем влево.

Там, саженях в двадцати, на полу стоял керосиновый фонарь. Около него двое. Тусклое освещение не позволяло толком разглядеть их, но один, кажется, был Миловидов.

Нужно подобраться ближе, показал я знаками.

Мари кивнула.

Мы подкрались на максимально возможное расстояние и притаились за какими-то ящиками. Я высунулся слева, Мари справа, Бетти подтянулась и устроилась наверху. В своем черном наряде она была невидима даже мне, хоть я находился рядом.

Теперь можно было разбирать слова, но не очень отчетливо — мешало эхо. Мне пришлось предельно сосредоточиться, чтобы ничего не упустить.

— И сколько вы собираетесь взять на вашем эксе? — спросил Миловидов.

— Пятдесат тысяч. Если повезет — сэмдесят, — ответил голос с кавказским акцентом. — Нэдэля на нэдэлю не прыходится.

— Ну вот, видишь. А она с ходу предложила сто. Даст и больше, если поторговаться. Тем более, что я ее выставил. Для сговорчивости это даже полезней. Думаю, выложила бы и триста.

— И что тэперь? Если бы у бабушки был хрэн, она была бы дэдушкой. Ты зачэм меня сюда вызвал? Помэчтать?

— Мечтатель у нас ты, бурливый сын Кавказа, — рассмеялся Миловидов. — Я, товарищ Мока, практик. И у меня возникла совершенно практическая идея. Даже две.

— Боюс я твоих идэй, — проворчал товарищ Мока. — Никакой ты не практик, ты тэоретик. Придумаешь что-нибудь, а нам с ребятами бэгай. Ну, что у тебя за идэи?

— Партии нужны деньги, так? Твоя группа проводит эксы. Это большой риск, пальба, шум. Потом по следу кидается полиция. И даже если все прошло чисто, затем, как после Тифлисского экса, приходится сжигать крупные купюры, чтобы их по номерам не отследили. Не жалко?

— Конэчно жалко!

— А теперь вообрази, что те же двести тысяч мы получаем от буржуя за возвращение любимого чада. Тихо, мирно, никакой полиции, никаких проблем с купюрами. Дадут, какими потребуем, хоть рублевиками.

— А если шум? Газэты? «Болшэвики воруют детей». Тут вопрос политыческий. ЦК на это не пойдет.

— Да не будет никакого шума! Совершенно необязательно объявлять: «Здрасьте, мы члены РСДРП». Бандиты и бандиты. Ты кстати, Мока, и похож на бандита.

— Я по сравнению с тобой ангэл, — хмыкнул кавказец. — Ишь что удумал… Протывная штука. Но это пускай ЦК рэшает. Я солдат партии. Прыкажут — сдэлаем. Однако это на будущее, а дэньги нужны сейчас. Я самому Ильичу обещал. Поэтому экс пойдет по плану. У меня почты готово. Наблюдатэли и на Николаевской, и на пэрэкрестке. Послэзавтра думаю.

Эге, сообразил я. Уж не нацелились ли они на «Купеческий кредитный банк», у него на Николаевской улице хранилище? И тут же решил, что все-таки передам Кнопфу сведения о большевистской сети. Если они намерены ограбить банк, это уже не марксистская пропаганда, это серьезно.

— Да к черту твой банк! — тут же подтвердил мою догадку Миловидов. — Как ты не поймешь! Конфета, которую я тебе предлагаю, слаще! Хоть я Хвощовой ответил, что ничего не знаю, сам делал хитрые глаза. И коробочку с ампулами взял.

— С какыми ампулами?

— Дочка, которую украли, больная. Ей надо уколы делать, чтоб не умерла. Неважно! Явлюсь к Хвощовой, скажу: «Про сто тысяч вы, конечно, пошутили. Давайте пятьсот». Сойдемся на трехстах. При передаче подсунем какую-нибудь куклу. Это уже по твоей части, ты придумаешь.

Из-за того, что я так напрягал слух, ловя каждое слово, смысл сказанного доходил до меня с некоторым опозданием. Лишь теперь, когда Миловидов заговорил про куклу, до меня дошло: это не они! Большевики не выкрадывали Дашу! Они узнали о похищении от меня!

Версия, на которой мы целиком сосредоточились, была ошибочной…

От потрясения я дернулся, ударился головой о ящик.

Звук был не такой уж громкий, но кавказец с невероятной быстротой развернулся в нашу сторону, вскинул руку, и та озарилась вспышками. Мои уши заложило от первого же выстрела, и остальных я уже не слышал. Лишь увидел, как Миловидов ногой сшибает лампу. В черноте полыхнуло еще несколько раз.

Прямо надо мной кто-то пронзительно вскрикнул.

Я отпрянул за ящики. Несколько мгновений ничего не слышал кроме гулкого и частого стука собственного сердца.

Потом слух прочистился.

Быстро удаляющиеся, неровные шаги. Кто-то хромая бежал к двери.

— Мока, справишься? — Голос Миловидова.

— Уходы! Тут криса! И нэ одна! Кто-то за ящыками. Эй, Шуруп, сюда!

— Мока, я здесь!

Новый голос. Это вбежал часовой.

Рычание. Вопль.

Господи, это Видок! Почуял, что я в опасности, и сзади накинулся на часового!

— Аааа! Ррррр! — доносилось от двери.

Потом ударил выстрел, второй. Короткий визг.

Я стиснул зубы. Нет, нет!

— Что там у тэбя, Шуруп?

— Собака откуда-то! Злющая! Чуть горло не порвала, зараза! Всю руку изгрызла! Больно!

— Я тэбя потом пожалэю. Оставайся у двэри! Чтоб ни одна криса не сбэжала.

Наступила тишина.

Прислушивается, понял я.

Что-то металлически пощелкивало.

Вставляет в барабан патроны.

У меня в руке тоже был «бульдог» — сам не помню, как я его вытащил.

Последние годы, на своей кабинетной должности, я не имел нужды пользоваться оружием. Да и раньше, в сыске, участвовал в настоящей перестрелке только однажды — в девятисотом году, когда штурмовали бандитскую хазу на Разгуляе.

Кто-то сзади зашептал мне в ухо. Мари!

— Стреляйте. С интервалом в десять секунд. Неважно куда, хоть в воздух. Главное — не высовывайтесь. Он отлично бьет на звук.

В ситуациях, когда не знаешь, что делать, нужно слушаться того, кто знает. Поэтому рассуждать я не стал. Да у меня и не получилось бы, голова была деревянная.

Я поднял руку кверху. Досчитал до десяти. Выпалил.

Темнота немедленно ответила выстрелами. В нескольких вершках от моего уха полетели щепки. Чертов Мока действительно бил в темноте без промаха.

Досчитал до десяти. Снова выпалил. И так пять раз — карманный «бульдог» пятизарядный.

— А что дальше? — прошептал я, хотя спрашивать было не у кого.

Я был совершенно один, с пустым барабаном.

— Эй, лэгавый! — позвал меня голос. — Одын остался, да? Второго я подстрэлил. Хочэшь жить — выходы.

Нужно выгадать время, подумал я. Мари велела мне отвлечь внимание на себя, потому что у нее есть какой-то план. Во всяком случае я надеялся, что есть…

Что она могла задумать? — лихорадочно соображал я. Вероятно, хочет вылезти через окно, добраться до «форда» и протелефонировать Кнопфу. Если побежит быстро, это минут пять. Ротмистр подоспеет сюда еще минут через десять. Нет, столько мне не продержаться. Но другого выхода не было.

— Я выйду, а ты меня убьешь? — жалобно откликнулся я.

— Чэстно отвэтишь на вопросы — отпущу. Слово.

— Ага, так я тебе и поверил! Не выйду!

Тихий звук. Крадется.

— Не приближайся! — крикнул я. — Буду стрелять!

Остановился.

— Эй, Шуруп, ты там нэ уснул?

— Руку платком перевязываю…

— Гляды в оба. Этот сунэтся — стрэляй.

— Мимо меня не пройдет!

Мока повернулся в мою сторону.

— Выдишь, лэгавый, тебе отсюда ныкуда не дэться. Счытаю до трех и иду. Хоть раз выстрэлишь — жить нэ будешь. Обэщаю.

— Давай так: ты задавай вопросы оттуда, где стоишь! — крикнул я. — А я буду отвечать. Но к тебе не выйду. Дураков нет.

— Ладно, колы ты такой осторожный, — хохотнул Мока. — Нэ хочешь вылэзать — нэ вылэзай. На кой ты мне сдался. Только гляды: хоть раз соврешь, тебе хана.

— Богом клянусь!

— Бога нэту. Вопрос пэрвый. Вы откуда? Из лэтучего филерского отряда? Чье подраздэлэние?

— Нет, мы с его благородием ротмистром Кнопфом…

— Знаю такого. Молодэц. Правду говоришь.

Сколько прошло? Минута, две? Я бы достал часы, но побоялся — у них в темноте стрелки светятся. Вдруг этот черт увидит?

— Вопрос второй. Кто вам стукнул про склад? Вы сами пронюхали или имэете у нас агэнта? И смотри у меня, лэгавый…

Он не договорил. У двери полыхнула вспышка, грянул выстрел. Послышался звук падающего тела.

Оттуда, где в темноте находился Мока, тоже метнулись огненные сполохи: один, другой, третий.

Гулкая тишина.

— Шуруп, ты гдэ там?

Молчание.

Не понимая, что происходит, я осторожно высунулся из-за ящиков.

Было слышно, как переступает с ноги на ногу и шумно дышит Мока. Вдруг совсем не там, куда я смотрел, а позади кавказца опять сверкнула молния, грянул гром.

Мычание. Грохот.

Я застыл.

Кто стрелял? В кого попали?

Щелчок. Луч света.

Кто-то включил электрический фонарик.

В освещенном круге, раскинув руки, на полу лежал крупный мужчина, блестели черные волосы.

— Гусев, вы целы?

Мари Ларр!

Я выскочил из своего укрытия.

— Вы что… застрелили их обоих?!

— Ну конечно, — ответил негромкий голос. — А для чего, по-вашему, я просила вас отвлечь на себя внимание? Мне нужно было незаметно подобраться с той стороны. Скорее, помогите мне! — Она быстро приближалась, светя поверх ящиков. — Бетти ранена, нельзя терять ни секунды. Я и так слишком долго с ними провозилась, прошло целых три минуты. Девочка истекает кровью.

Бетти лежала на спине, неестественно вывернув ноги.

— Светите! — приказала Мари, залезая наверх. — Не на меня, на нее!

Пуля попала ассистентке в середину груди. Должно быть, когда кавказец открыл огонь, девушка сидела, скрестив ноги по-турецки, и от удара опрокинулась навзничь. Глаза ее были закрыты, лицо показалось мне неживым.

— Убита?

— Жива, но очень плоха…

Голос Мари дрогнул. Оказывается, она все-таки умела испытывать обычные человеческие чувства.

Но у меня было собственное горе. Я кинулся к Видоку.

Надежды у меня не было. Я знал, что пес мертв. Иначе он не расцепил бы хватки, до последнего вдоха.

Да. Мой бедный друг лежал бездыханный.

Я сел прямо на землю, прижался к мохнатому телу и заплакал. Теперь я действительно остался на свете совсем один, но я плакал не о себе, а о Видоке. О его простой, честной и ясной жизни, которая трагически оборвалась.

Сильная рука бесцеремонно тряхнула мое плечо.

— Держите.

В ладонь лег маленький пистолет.

— Нет времени искать в темноте, куда отлетел револьвер мистера Шурупа, — сказала Мари. — Это мой «браунинг». Тут двойной предохранитель.

— Я знаю все виды огнестрельного оружия, и «браунинг FNS» тоже. Редкая модель, — ответил я, утирая слезы.

— Я пользуюсь только такими.

— Зачем вы мне его даете?

— На случай, если у них тут есть кто-то еще. Хотя вряд ли. Пока я подгоню машину, оторвите крышку от большого ящика. Уложим на нее Бетти, чтобы не перекосить тело. Боюсь, пуля застряла в позвоночнике. Нужно как можно скорее доставить девочку в госпиталь.

— А Миловидов? Он же уйдет!

— Нам-то что? Вы ведь слышали, к похищению он непричастен.

Она повернулась и — черная, легкая, быстрая — унеслась прочь. Через мгновение я ее уже не видел.

Не очень-то весело, столько лет просуществовав на свете, знать, что больше всего в жизни тебя любила собака.

Мой самый лучший сон, очень редкий, будто я просыпаюсь оттого, что Видок лижет мне лицо горячим языком. Так он делал вовсе не из нежности, а чтобы я не проспал службу. Мне снится, что я ругаю пса крепкими словами, отталкиваю мохнатую пахучую морду, а Видок скалит зубы. «Да, я сукин сын, а чей же еще?», — говорит он по-человечьи — и я просыпаюсь уже наяву, один в своей постели. Лицо у меня действительно мокрое, но рядом никого нет. И больше не будет.

Если иной свет существует и там не окажется Видока, не надо мне никакого рая. Что это за рай, в котором нет того, кого ты любил.

Впрочем, по моему пожитнóму списку (такой у каждого из нас тоже имеется, помимо послужного), рая мне не видать. Понеже ни студён, ни же горяч, но тепл был. Изблюет меня рай из уст своих.

Винить себя, тем более жалеть — муторно и скучно. Лучше вспоминать то, что вспоминается.

Постояв минуту или две, я снова затеваю ходить от стены к стене. До рассвета еще далеко.

Сама, без принуждения, следуя собственным законам, включается память, перескочив сразу через несколько недель.

Я сижу в своем рабочем кабинете на Офицерской 28, просматриваю газету. За окном шелестит светлый майский дождь. После гибели Видока прошел месяц.

Сейчас зазвонит телефон.

Четыре тысячи сто два шага

XV

В последнее время — вероятно, под влиянием знакомства с госпожой Ларр — я внимательно читал новости о женском движении, захлестнувшем Европу и более всего Британию.

Перед Букингемским дворцом разразилось побоище между полицией и суфражистками, подстерегавшими короля Георга, дабы вручить ему требование об избирательном праве. «Произошла ожесточенная свалка, — писал репортер. — Суфражистки бились, как бешеные: почти у всех полисмэнов лица оказались исцарапанными, руки искусанными. Многие потеряли свои каски. После столкновения вся площадь была усеяна сломанными зонтиками и рваными шляпками».

Молодец полиция, подумал я. Так им и надо.

В Париже у входа в ресторан арестовали даму, пытавшуюся войти внутрь в сандалиях и без чулок. Был составлен протокол по обвинению в оскорблении нравственности в общественном месте.

А вот это, пожалуй, показалось мне чрезмерным.

В городе Севре, тоже во Франции, мадемуазель Делякасель прыгнула с аэроплана на парашюте. Слава богу, не разбилась, идиотка.

Вероятно, в неотдаленном будущем женщины добьются того, что их наделят такими же правами, как мужчин. Но понимают ли они, что тогда им придется нести такие же обязанности? Одно без другого не бывает. Поглядим, как вы запоете, когда придется добывать хлеб насущный, разгружать вагоны или исполнять воинскую повинность. Последняя мысль меня развеселила: я вообразил марширующий батальон, обтянутые солдатскими штанами крутые бедра, раздутые бюстами гимнастерки.

Разумеется, если бы шеренга состояла из сплошных Мари Ларр, это не выглядело бы комично, но ведь она такая на свете одна.

Перевернул на страницу отечественных новостей.

«Начальница одного аристократического института отказала Распутину принять в институт его дочь. Начальнице было указано, что есть приказания, которым нельзя не подчиняться и что на днях она получит подробное приказание. Начальница ответила, что тогда она подчинится приказанию, но подаст в отставку», — сообщал столичный корреспондент. Наверняка речь шла о Смольном, куда принимали только дворянок.

Тон был сдержанный, цензура есть цензура, но каждая строчка сочилась негодованием, которое я мог разделить только отчасти. С одной стороны, конечно, безобразие, что скандальный пророк злоупотребляет своими высокими связями, о которых ходит столько слухов. С другой стороны, мне как плебею были досадны привилегии, которыми кто-то пользуется просто по праву рождения. Ведь двадцатый век на дворе! Может быть, пресловутый «старец» пробьет брешь в стене цитадели для «благородных девиц». Выйдет от шарлатана хоть какая-то польза.

На странице больших статей сообщались подробности гибели океанского лайнера «Императрица Ирландии», повторившего участь «Титаника». Как выяснилось, нынешняя история была еще печальней. «Титаник» хоть погиб в открытом море, ударившись об айсберг. Тут, как говорится, воля божья. А здесь беда произошла от столкновения с угольным судном при обычном тумане, в виду берега. И все равно две с лишним трети людей погибли — больше, чем на «Титанике».

Открылись отвратительные подробности. Капитан и основная часть экипажа, оказывается, уцелели. Из пассажиров же спаслись в основном путешествовавшие первым классом — места в шлюпках достались им.

Как всё это похоже на нашу современную цивилизацию, думал я. Капитаны с экипажами, то есть правители, ведут вверенные им корабли в тумане, толком не зная своего дела и не сознавая своей высокой ответственности. А когда произойдет беда, больше всего пострадают пассажиры низших классов…

День был субботний, короткий. От текущих дел распоряжением вице-директора Воронина меня освободили — я готовился сдавать доклад о «молниеносных бригадах». С удовольствием занимался приятной кабинетной работой, без спешки и штурмовки. Я всегда всё делаю вовремя, торопыжничать не люблю.

От поисков Даши Хвощовой после апрельских приключений мне вышла полная отставка. Алевтина Романовна выразила неудовольствие тем, что розыск велся в неверном направлении. Можно подумать, это я придумал сосредоточиться исключительно на «большевистской» версии! Но перечить и оправдываться я не стал. Наоборот, с облегчением отошел в сторону. Надежды на то, что девочку удастся спасти, у меня уже не было, и заниматься дальше душераздирающими, но бессмысленными изысканиями я не желал.

Напоследок я наслушался разных малоприятных эпитетов от мадам Хвощовой, но слава богу обошлось без кары в виде отправки моего злосчастного рапорта начальству.

Алевтина Романовна сказала на прощанье:

— Мисс Ларр мне с самого начала говорила, что надобно рассматривать и другие версии, да я, дура, ее не послушала, а вы ее не поддержали. Дальше мы обойдемся без вас!

Вот и отлично.

С жандармским ротмистром я расстался, сделав ему щедрый подарок: позволил написать в рапорте, что большевистские боевики были уничтожены в ходе операции, разработанной им, Кнопфом. Оказывается «товарищ Мока» Охранке был очень хорошо известен и давно находился у них в розыске. Этот субъект руководил в партии так называемым «боевым крылом», имел на своем счету немало кровавых подвигов.

— Всё, больше никаких «эксов»! — ликовал Кнопф. — Теперь большевики будут пробавляться одной пропагандой. Зубы у них вырваны!

Я окончательно решил, что коли девочку эта партия не похищала, а теперь и банков грабить не станет, то незачем передавать ротмистру список ее подпольной сети. Хватит с Кнопфа лавров победителя грозного Моки, не то шустрый жандарм вознесется на верх карьерной лестницы. Страшно представить, каких провокационных турусов он наворочает, получив много власти. Пусть уж лучше большевики призывают пролетариев всех стран объединяться — это менее опасно.

Что еще произошло за минувшие недели?

С Мари Ларр я ни разу не виделся после того, как мы отвезли раненую в госпиталь. Я попросил извещать меня о состоянии здоровья мисс Чэтти, и Мари несколько раз мне звонила, вот и всё.

Я знал, что Бетти помещена в отдельную палату и что ею занимаются лучшие врачи. Прямой угрозы жизни нет, но извлечь пулю из позвоночника они не решаются. Пережаты какие-то важные нервы, бедная девушка парализована от шеи и ниже. На консилиуме постановили пригласить из Берлина главное нейрохирургическое светило. Все расходы взяла на себя Хвощова.

У меня не хватило силы духа навестить больную в госпитале. Невозможно было представить, что эта неугомонная, юркая обезьянка лежит пластом и способна двигать одними только лицевыми мускулами. Но я попросил Мари сообщить мне, когда состоится операция. Последняя новость, позавчерашняя, была, что профессор Таубе прибыл и готовится.

Телефон на моем столе зазвонил, когда я, закончив чтение газет, открыл папку с материалами по докладу, со вкусом разложил цветные карандаши и собрался делать разметку на полях рукописи для последующего перепечатывания.

— Операция началась, — послышался в трубке как всегда спокойный голос Мари. — Продлится до полудня.

Я посмотрел на часы — было начало одиннадцатого — и сказал, что скоро приеду, а также пожелал Бетти удачи.

Меня охватило волнение. Конечно, и по поводу операции, но еще и потому что я увижу Мари. Я сам этому удивился. Не влюбился же я в нее, ей-богу! Во-первых, не романтический мальчик, уже сорок шестой год. Во-вторых, с тем же успехом можно влюбиться в каменную статую.

Но я помню — вижу — тот майский день столь отчетливо после нескольких тусклых, бессобытийных недель лишь потому, что в моей жизни снова возникла Мари.

Она была всё такой же: красивой, неулыбчивой и бесстрастной.

— Ну что? — воскликнул я, кидаясь к ней в больничном коридоре. — Уже?

Она предложила мне сесть на соседнее кресло и лишь тогда ответила:

— Продолжается.

Операция затягивалась. Я нервно сказал, что это нехороший признак.

— Хуже, чем было, не будет, — пожала плечами Мари. — Этот месяц для Бетти был истязанием. Неподвижность для нее пытка. Всё время говорила, что лучше умереть. И умерла бы, если бы не надежда на профессора Таубе.

Сказано это было таким тоном, будто речь шла о погоде.

— Что расследование? — спросил я. — Появились ли какие-то новые обстоятельства? Требование выкупа или хоть что-то?

— Ничего. И слава богу. Я все равно не могла бы отсюда отлучиться. Нужно было постоянно находиться с Бетти, разговаривать с нею, ухаживать.

Пожалуй, она бледнее обычного, подумал я. Должно быть, недосыпала.

Вдруг Мари подняла палец, к чему-то прислушиваясь.

— Везут.

Открылась дверь операционной, санитары выкатили тележку, на которой лежала Бетти. Ее лицо было белым, глаза закрыты.

— Жива! — сказал я, вскакивая. — Покойницу накрыли бы с головой!

Мари не тронулась с места.

— Что же вы? — обернулся я. — Идемте к ней!

— Зачем? Она без сознания. Нужно идти к профессору. Сейчас меня к нему вызовут, и мы всё узнаем.

Она была совершенно права, но даже не подойти к подруге, которая только что находилась на пороге смерти? Все-таки нежить какая-то, подумал я.

Больную увезли в палату. После этого мы ждали около десяти минут, я весь извелся. Наконец выглянул строгий молодой человек, ассистент берлинской знаменитости, и сказал по-немецки:

— Герр профессор просит вас зайти, сударыня.

Еще четверть часа я ходил по коридору, шепча молитву. Когда ничего не можешь сделать, это единственное, что остается.

Вышла Мари. Я впился в нее взглядом — и не прочел на лице, таком же, как всегда, ни радости, ни печали.

— Идемте в палату, — сказала Мари. — Операция прошла неудачно. Пуля извлечена, но теперь омертвение нервных тканей ускорится. Полный паралич необратим.

Я ахнул. Мне почему-то казалось, что всё закончится благополучно.

В палате мы встали у кровати, глядя на спящую Бетти.

— Хвощова оплатит уход за бедняжкой, я в этом уверен, — прошептал я. — Какая ужасная судьба…

— Выйдите, пожалуйста, — попросила меня Мари.

— Зачем?

Она посмотрела на меня своими холодными светлыми глазами.

— Сейчас я сожму ей артерию. Вам это зрелище не понравится.

— Что?!

— Я ей пообещала. Если операция не удастся, Бетти не проснется.

Я захлопал глазами.

— Да идите же, черт бы вас побрал! — яростно прошипела Мари.

От неожиданности я шарахнулся и сам не помню, как оказался в коридоре. Меня трясло.

Я подумал, что после такого не хочу, да и не смогу общаться с этой женщиной.

Дрожащими пальцами вырвал из записной книжки листок. Быстро написал карандашом: «Полагаю, что Ваше пребывание в России окончено. Надежды, что похитители выйдут на связь, больше нет. Вашей помощнице вы тоже не нужны. Мы больше не встретимся. Прощайте».

Положил под дверь, на пол. Увидит.

«Чудовище, какое чудовище», — бормотал я, очень быстро, чуть не спотыкаясь, идя прочь.

XVI

Это было восемнадцатого, в субботу. А в воскресенье раздался стук в дверь — новомодных электрических звонков в моем доме не было.

Время шло к полудню, но я не так давно встал с постели. Голова шумела, потому что вечером я выпил много коньяку. После гибели Видока у меня завелась эта новая привычка. Обычно я осушал рюмку-другую, чтобы уснуть, но вчерашнее потрясение совершенно выбило меня из колеи.

Открыв дверь, я увидел перед собой Мари. Только накануне я думал о ней с ужасом и радовался, что никогда больше ее не увижу, но мое сердце наполнилось внезапным, несомненно счастливым волнением, а сумрачная лестничная площадка словно озарилась солнцем.

Мне кажется, именно в тот момент я осознал, что эта женщина значит для меня много больше, чем я желал бы думать.

— Вы? — пробормотал я, пораженный ошеломляющим открытием, и отступил назад.

— Откуда вы узнали мой адрес? — вот единственное, что я спросил.

— От Хвощовой, — коротко молвила Мари и вошла в прихожую, не дожидаясь приглашения.

Оттуда она проследовала прямо в комнату, положила на стол шляпку с перчатками, обернулась.

— Что вы застыли? Идите сюда. Есть новости.

Я запахнул халат, взял себя в руки.

— Какие новости? По поводу Даши?

— Утром ко мне в комнату ворвалась Алевтина Романовна. В крайне возбужденном, я бы даже сказала полупомешанном состоянии. Говорит: «Вы умеете убивать, убивать без морализаторства!».

— Вы ей рассказали про Бетти? — удивился я.

— Нет, конечно. Вероятно, она имела в виду историю в порту. «Убейте его! — кричит. — Убейте! Я заплачу вам много денег! Очень много!». Вы Хвощову давно не видели. Она сильно изменилась. За этот месяц вся высохла, постарела, взгляд воспаленный, но тут прямо совсем сумасшедшая. Я в первую минуту так и подумала: психика не выдержала напряжения, подломилась. Говорила она лихорадочно, сбивчиво. «Дашу не похитили! Деньги тут ни при чем! Зачем ему деньги? Это месть! За Монсарта! Он убил мою девочку, убил!». Я долго ничего не могла понять, принимала ее бессвязные крики за бред. Но постепенно картина прояснилась. Сейчас изложу вам суть, по порядку.

Мари на миг умолкла, глядя на полупустую бутылку коньяка. Я поспешно убрал ее со стола.

— Весь месяц Хвощова беспрестанно чем-то себя занимала, чтобы отвлечься от мыслей о дочери. Это нормальная защитная реакция при шоке. Больше всего времени Алевтина Романовна тратила на свою коллекцию. Беспрестанно перевешивала картины с места на место, меняла то рамы, то таблички. Должно быть, произведения искусства помогали ей оторваться от реальности. Кроме того она затеяла строить специальное здание, предназначенное исключительно для работ Анри Монсарта. Архитектор придумал какие-то особенные стеклянные потолки, позволяющие создать идеальное освещение. Строительство музея Монсарта идет в ускоренном темпе, без выходных. И сегодня, в воскресенье, Хвощова тоже была там, на стройке.

Я внимательно слушал и не мог взять в толк, какое отношение имеет французский живописец к похищению девочки. Или не похищению, а убийству?

— Около забора остановился лимузин. Оттуда вышел некий Зибо.

— Кто это?

— Я тоже переспросила. Зиновий Иванович Бобков, семейное прозвище Зибо. Это кузен покойного мужа Алевтины Романовны.

— А, это имя попадалось мне в газетах. Какой-то прожигатель жизни, скандалист-миллионщик.

— Дело не в этом. А в том, что Зибо тоже страстный, даже маниакальный коллекционер современного искусства. И конкурент моей клиентки. У них что-то вроде давнего, яростного соперничества. Охотятся на одних и тех же художников и люто ненавидят друг друга. Особенно жаркий бой разгорелся у них из-за Монсарта. Contrat exclusif, который художник подписал с Хвощовой, стал для Зибо страшным ударом.

— Алевтина Романовна вообразила, что… — Я недоверчиво покачал головой. — Нет, чушь.

— Я лишь пересказываю вам ее слова. Итак, на стройку приехал Зибо. Походил, посмотрел. И говорит: «Прекрасное здание. И коллекция чудесная. Кому только, Алечка, ты ее оставишь? Ведь некому». Хвощова обмерла. Никто кроме очень узкого круга до сих пор не знает, что ее дочка исчезла. Дома — только няня и шофер, в клинике — доктор и садовник. При этом англичанка отправлена на родину, а садовника Хвощова послала работать в ее крымское имение и хорошо заплатила за молчание. Всем сообщено, что мисс Корби увезла девочку в санаторий. Откуда же Зибо мог узнать?

— Погодите, — сказал я, недоумевая. — Мало ли что мог иметь в виду Бобков? Хвощова не в себе и впала в паранойю, это понятно. Но вы-то, надеюсь, не верите, что коллекционер искусства выкрал и убил двоюродную племянницу в отместку за какого-то Монсарта?

— Должно быть, вы никогда не имели дела со страстными коллекционерами. Это род психического заболевания. Когда-нибудь я расскажу вам о деле «Мадонны с фиалкой», которое я расследовала в Филадельфии. Там было целых три трупа. Но я еще не закончила про Хвощову. «Что ты имеешь в виду?» — спросила она Бобкова. Знаете, что он ответил? «Ты украла у меня сына. Око за око, Алечка, око за око». Засмеялся, сел в машину и уехал.

— Какого еще сына?

— В свое время Монсарта открыл Зибо, еще совсем молодым, безвестным художником, чьи работы никто не покупал. Опекал гения, устроил ему мастерскую, ввел его в моду. Говорил, что Монсарт ему как сын.

— Это, конечно, меняет дело, — признал я. — Выходка Бобкова подозрительна. И всё же, согласитесь, идея Алевтины Романовны совершенно безумна. Хвощова безусловно свихнулась. Чего стоит это ее требование, чтобы вы убили предполагаемого злодея? Тут нужен психиатр.

Мари качнула головой.

— Требование действительно безумное. Но версия не такая фантастическая, как вам кажется. Давайте я вам сообщу сведения, которые я успела собрать о господине Бобкове, а потом вы сами решите, способен он на подобное или нет.

— Ну-ну, послушаю, — скептически сказал я, удивляясь, что столь опытная сыщица вообще стала рассматривать это дикое предположение.

— Бобковы, как вам наверняка известно, владеют сахарными заводами и являются одним из богатейших семейств России. Зиновий Иванович продал братьям свою долю в бизнесе…

— В чем? — переспросил я, не поняв слово.

— По-русски говорят «в деле». Это человек, органически неспособный ни к какой работе. Всегда был таким, с детства. С детства я и начну.

— Стоит ли?

— Судите сами. В семилетнем возрасте Зиновий повесил свою младшую сестру.

— Что?!

— Семья сохранила эту трагическую историю в тайне. Дети играли «в Софью Перовскую», брат оттолкнул стул, девочка повисла, и взрослые не успели ее снять.

— О господи…

— Про Зибо-подростка Алевтина Романовна тоже порассказала мне всякой жути, на которую я сейчас не стану тратить время. Этот тип личности мне известен, он не столь редок среди отпрысков очень богатых или очень знатных семей. Ребенок вырастает в ощущении своей исключительности и упивается ею. Всё обыденное, общепринятое, предназначенное для плебса кажется ему пошлым и скучным. Отдельные индивиды в погоне за экстраординарностью заходят очень далеко. Нарушение правил превращается в фетиш. Расскажу вам только один эпизод из прошлого господина Бобкова — чтобы вы не удивлялись моей готовности всерьез принять версию мадам Хвощовой.

В ранней молодости Зибо собрался жениться на девушке редкостной красоты. Но за несколько дней до свадьбы она порвала отношения с женихом, сказав, что полюбила другого. Однажды утром красавица делала обычный туалет и опрыскалась пармской водой из флакона с резиновой грушей. Только вместо пармской воды внутри оказалась кислота. Девушка потеряла зрение в одном глазу, на лице у нее остались ужасные ожоги. Когда сняли повязки, она посмотрела на себя в зеркало и выбросилась из окна.

Я передернулся.

— Было расследование. Установили, что жидкость во флаконе подменила незадолго перед тем уволенная горничная, тайно прокравшись в дом. На допросе она заявила, что ее нанял Зиновий Бобков. Никаких доказательств, однако, не было, адвокаты объявили показания оговором. Но с тех пор от Зибо отвернулись все родственники. Они-то знали, на что он способен.

— М-да, фрукт, — вздохнул я.

— После Хвощовой, у которой, разумеется, есть свои основания не любить Бобкова, я поговорила со знакомыми журналистами.

— У вас в Санкт-Петербурге есть знакомые журналисты? — удивился я. — Когда вы успели?

— В первые же дни своего пребывания здесь. Я всегда налаживаю хорошие отношения с репортерами. Для частного детектива это совершенно необходимо.

— Что же вы узнали от журналистов?

— Господин Бобков постоянный герой газетных хроник, причем по трем отделам: светскому, скандальному и культурному. Помимо всякого рода безобразных выходок, он устраивает художественные акции, привлекающие внимание всего арт-бомонда, и организовал у себя во дворце нечто вроде богемного клуба, попасть в который мечтают молодые художники, поэты, исполнители. Называется клуб «Флёр-де-маль», «Цветы зла» — нечто в высшей степени декадентское. Мой знакомый журналист довольно пренебрежительно обозвал Бобкова «недоношенным Бодлером», а членов клуба «флёрдемалькáми», но подозреваю, что это просто зависть. Проникнуть на вечера клуба могут лишь немногие избранные. Репортерам туда хода нет.

— Хорошо. Пусть Бобков жестокий извращенец и абсолютно аморальный тип, поклоняющийся Злу. Почему бы он стал мстить удачливой конкурентке, а не Монсарту, который его предал? Не в расстоянии же дело. При желании миллионщик мог бы расквитаться с изменником и во Франции.

— Как мне сказали, Бобков любит повторять, что настоящий художник выше морали, ибо, цитирую, «артиста поцеловал Бог». Зибо и в голову не пришло винить Монсарта. А вот Хвощову он ненавидит давно. Никаких нравственных препятствий для расправы над ребенком у такого субъекта не возникло бы. Наоборот, он, пожалуй, воспламенился бы подобной перспективой. И не забывайте главного: прошло больше месяца, а выкупа никто не потребовал. Так что месть — мотив вполне вероятный.

Теперь я и сам видел, что версия более чем правдоподобна.

— Надеюсь, вы отказались убивать Бобкова? — усмехнулся я.

— Если б я отказалась, она просто наняла бы кого-нибудь другого. Нет, я приняла заказ.

Я уставился на Мари. Шутит она, что ли?

— Согласитесь: человек, способный на такое преступление, — опасная гадина, которую нужно истребить, — невозмутимо продолжила мадемуазель Ларр. — Но я поставила условие. Сначала нужно убедиться, действительно ли Бобков убил ребенка. Нужно провести расследование. И здесь мне понадобится ваша помощь. Я осталась без ассистентки. Одной мне будет трудно.

— Я… я не могу! — воскликнул я, совершенно фраппированный. — На этой неделе я должен представить высокому начальству важнейший доклад. Это центральное событие всей моей карьеры. И потом я не желаю иметь никакого отношения к подготовке убийства! Я слуга закона, а не его нарушитель!

Мари кивнула.

— Я говорила госпоже Хвощовой, что вы ни за что не согласитесь. Она меня уверила, что сумеет вас убедить. Попросила меня привезти вас к ней, если вы заупрямитесь.

Я сник.

Нет, не совсем так. Мною овладело двойное чувство. С одной стороны, я с тоской подумал, что мне никуда не деться — Хвощова крепко держит меня железной хваткой. С другой… С другой стороны, я вдруг ощутил некое замирание и щекотание под ложечкой. Там затрепетала радость. Я снова буду рядом с Мари!

Голос мой, однако, был глух и сердит.

— Боюсь, от меня вам будет мало проку. Поскольку политика тут не замешана, никакой поддержки сверху, никаких дополнительных людей и ресурсов мне не выделят.

— Мне будет вполне достаточно только вашей помощи. Там, на складе, вы прекрасно себя проявили, когда сумели заговорить зубы «товарищу Моке».

Похвала из ее уст была неожиданной. Кажется, я покраснел от удовольствия и тут же на себя за это рассердился.

— Я тоже поставлю условие — как вы Хвощовой. Если мы убедимся, что Бобков виновен, он отправится под суд. Согласно закону. Соучастником убийства вы меня не сделаете! Я полицейский, а не преступник!

— Хорошо. Я объясню Алевтине Романовне, что для изнеженного сибарита сибирская каторга будет в тысячу раз хуже смерти, — как-то очень легко согласилась Мари.

— Если Бобков после этого всё же вдруг скончается, даже при самых невинных обстоятельствах, знайте, что первой на подозрении будете вы, — предупредил ее я.

— Договорились. С чего мы начнем?

XVII

Начал я с обычной полицейской работы — сбора информации.

В понедельник, выйдя на службу, просмотрел нашу превосходную картотеку, где регистрируются все донесения — не только о преступлениях, но обо всех происшествиях, попавших в поле зрения околоточных надзирателей и городовых. Разработанная мною система позволяла вести поиск по трем параметрам: хронологическому, именному и адресному.

Бобковский особняк фигурировал в нескольких десятках документов, то есть мог бы составить конкуренцию бандитской «малине». Там без конца что-то случалось. То выкинулась из окна (или была выкинута?) девица легкого поведения, разбившаяся насмерть о мостовую. Заключение полиции: несчастный случай. То умер от чрезмерной дозы наркотика студент университета. Заключение полиции: несчастный случай. То из открытой двери выбежал невесть откуда взявшийся ягуар, ободрал когтями двух прохожих, бросился в Неву и утонул. Заключение полиции отсутствует.

И это я перечисляю лишь самые вопиющие случаи.

На Страстной неделе кто-то швырнул из окна на сле-довавший мимо крестный ход пачку порнографических открыток.

Жалоба от директора расположенной напротив женской гимназии, что на стеклах особняка появились непристойные изображения, смущающие учениц.

Бесконечные донесения о ночных дебошах и всевозможных безобразиях.

Примечательно, что ни по одному заявлению, ни по одному протоколу не заведено никакого дела. Это могло означать только одно: хозяин щедр, а тамошняя полиция продажна.

Я предложил госпоже Ларр посмотреть на вертеп разврата вблизи. В мой обеденный перерыв мы наведались к бобковскому дому.

Он был совсем недавней постройки, очень затейливый, в новом стиле ар-нуво. Над входом выбито «1913» и — гордо — имя модного архитектора.

— Тряхну околоточного, — сказал я. — Не выношу взяточников в полицейском мундире.

— Хорошо. Я пока прогуляюсь, — ответила Мари.

Первый участок Васильевской части, к которой принадлежал особняк, находился на Большом проспекте. Я назвался дежурному, велел немедленно провести меня к надзирателю Филимонову, чья подпись стояла на большинстве донесений.

С пожилым, вислоусым служакой, поднявшимся из-за заваленного бумагами стола, церемонничать я не стал. Заявил, что изучил всю сагу о бобковском притоне и отлично понимаю, чем вызвана удивительная снисходительность полиции.

— Я вам гарантирую, Филимонов, что одной отставкой вы у меня не отделаетесь, — пригрозил я. — Пойдете под суд. А все ваше имущество, накопленное на подачки господина Бобкова, будет конфисковано. Единственное, что может меня смягчить, — если вы со всей откровенностью ответите на мои вопросы.

— О Бобкове? — спросил околоточный. — Да со всем моим удовольствием! Может, хоть вы на него укорот найдете, ваше высокородие! Измучил он меня, аспид! А мзды Филимонов отродясь ни от кого не брал.

— Не лгать мне! — рявкнул я. — Кто на всех донесениях писал резолюцию «оставить без последствий»? Так я и поверю, что Бобков вам за это не платил!

— Эх, — отчаянно махнул рукой Филимонов. — Пропадай оно всё! Скажу как на духу. Ничего он мне никогда не платил. Слишком я мелкая для такой персоны сошка. Платит он господину приставу, а тот уже мне приказывает, какое заключение писать. Надоело оно мне — мочи нет! Я бы бобковский гадюшник керосином облил да поджег!

И стал мне рассказывать многое, что не попало в донесения. Я всё записал. При расследовании мелочей не бывает. Всякая деталь потом может сыграть. Не говоря уж о том, что заполучить в тайные союзники местного полицейского было полезно.

С Мари Ларр мы встретились около автомобиля. Я стал читать ей свои заметки, но она слушала невнимательно.

— Мы с вами должны проникнуть внутрь и провести обыск, — сказала она. — Жестокие и мстительные субъекты психотипажа, к которому принадлежит Зибо, считают свои преступления чем-то вроде произведений искусства и обычно сохраняют так называемые «кипсейки» — трофеи, которыми потом любуются, вспоминая прежние свершения. Это почти всегда так. Скорее всего имеется подобная коллекция и у Бобкова. Если он убил девочку, обязательно есть кипсейк.

— Легко сказать, — вздохнул я, глядя на внушительное трехэтажное здание. — Где в такой махине найдешь тайный мемориал злодейств? На виду ведь Бобков держать его не станет.

— Нам поможет вот это.

Мари достала из рукава небольшой бумажный рулон, стала его разворачивать.

— Что это?

— Пока вы беседовали с полицейским, я наведалась в контору архитектора, который строил дом. За десять рублей секретарша одолжила мне план особняка. Нужно его изучить. Здесь много интересного.

Я посмотрел на часы. Время моего двухчасового перерыва закончилось, пора было возвращаться.

— Что ж, изучайте. Незаконное проникновение в чужие жилища — это по вашей части, — сказал я на прощанье и отправился назад на Офицерскую.

Там меня ожидал сюрприз. У входа стоял знакомый «паккард», на котором ездил действительный статский советник Воронин. Его превосходительство выглядывал из окошка, укоризненно качал головой.

— Где это вы катаетесь, Гусев, когда вы нужны?

— Был на Васильевском острове, разговаривал по одному делу с околоточным надзирателем, — доложил я, потому что начальству нужно всегда говорить правду — просто необязательно всю правду.

— Ну так я вас сейчас вознесу с низшей ступени полицейской лестницы на самую высшую, — объявил Константин Викторович. — Берите ваш доклад. Мы едем к товарищу министра Джунковскому. Всё объясню по дороге.

XVIII

Но начал он не с объяснений, а с вопроса. Только сначала опустил стекло, отделявшее пассажирскую часть лимузина от места водителя, — я никогда раньше не встречал кабины подобного устройства. Правда, в самом первом автомобиле, какой мне довелось увидеть еще пятнадцать лет назад, шофер вообще располагался под открытым небом, будто кучер на облучке.

— Какого вы мнения о Джунковском?

Я очень удивился. Как может начальник спрашивать мнение подчиненного о еще более высоком начальнике, главе всех полицейских служб империи? И зачем?

— Хорошего, — осторожно ответил я.

Генерал Джунковский, назначенный на свой пост в прошлом году, мне действительно нравился. Прежде всего тем, что полагал главной задачей своей работы не кнопфовщину, то есть искоренение крамолы любыми, даже нечистыми средствами, а восстановление авторитета государственных институций. Из губернских Охранных отделений Джунковский приказал оставить только три: в обеих столицах и в Варшаве, а прочие упразднить. Он официально запретил инструмент провокации и использование азефов — двойных агентов, которые обманывали и революционеров, и полицейских.

Поскольку Воронин выжидательно молчал, я прибавил:

— Положение уголовной полиции, которая борется с преступностью (я чуть было не сказал с настоящей преступностью), теперь стало лучше. А учреждение «молниеносных бригад» позволит нам вывести раскрываемость на качественно новый уровень.

— Так-то оно так, — вздохнул действительный статский советник. — А все же тайной полиции без тайн не бывает. Вообразите поединок между чемпионом по английскому боксу, который умеет бить только руками да только выше пояса, и мастером китайской драки, не связанным никакими правилами. Не прозевал бы наш рыцарь с открытым забралом беду вроде «Первого марта» или чего-нибудь много худшего.

— Разве может быть что-то много худшее, чем убийство государя?

— Да. Убийство государства.

Лицо Воронина помрачнело.

— Я вот к чему завел этот разговор, Василий Иванович. Имею к вам просьбу. Даже приказание. Если его превосходительство будет задавать вам вопросы о структуре бригад, напирайте на то, что осведомительная сеть, без коей работа новых подразделений совершенно невозможна, будет вербоваться исключительно из представителей преступного мира.

— А из кого же еще?

Константин Викторович бросил на меня озадаченный взгляд.

— Ну уж от вас подобной розовости я не ждал. Разумеется, при необходимости группа первоклассных специалистов сыска должна использоваться и для борьбы с государственными преступлениями. А для этого понадобится иметь своих агентов в самых разных общественных слоях.

Лишь теперь до меня дошло, почему господин вице-директор оказывает моему проекту столь сильную поддержку. Рассчитывает создать структуру оперативных сыскных органов, которая заменит упраздненные охранные отделения, но только будет современнее и эффективнее, будет избавлена от прожженных махинаторов, поднаторевших в провокациях. И курировать эту структуру, фактически новую полицию, будет сам Константин Викторович. Этот умный и дальновидный манипулятор использует в своих целях не только меня, но и самого Джунковского!

— Я переслал генералу предварительный текст вашего доклада со своими комментариями, поэтому очень возможно, что Владимир Федорович вас ни о чем спрашивать и не станет, — продолжил Воронин. — Но вопросы наверняка будут у думских руководителей. И тут уж вы не подкачайте.

— Думских руководителей?

— Да. Сейчас мы доедем до штаба Жандармского корпуса, вы пересядете в автомобиль его превосходительства и вместе с ним отправитесь в Думу, в Таврический дворец. Будет встреча с главами основных фракций. Почти импровизированная. Вчера генерал ужинал с председателем Думы, рассказал ему о нашей затее, и господин Родзянко дал мудрый совет: прежде чем выставлять проект на обсуждение депутатов, сначала склонить на свою сторону ключевых парламентских деятелей. Решили не откладывать. Мне это не нравится, но наш с вами начальник все время толкует о том, что к народным избранникам следует относиться с уважением, и теперь он очень гордится своей инициативой. Ох, боюсь, всё дело погубит…

Вид у Константина Викторовича был кислый.

— Но что там делать мне? — воскликнул я, ужасно взволнованный. — Я человек маленький!

— Генерал объяснит сам. Это был его приказ — обеспечить ваше присутствие. Мне же велено блистательно отсутствовать. — Воронин едко улыбнулся. — И понятно почему. Господам думцам я слишком известен. От меня пахнет тайной полицией, как от Дьявола серой. Вы же — иное дело. Чистый криминалист, начальник Центрального технического бюро, да и вид у вас самый почтенный.

Мы были уже недалеко от Фурштатской, где находился кабинет шефа жандармов. Воронин заговорил быстрей.

— Чертова спешка! Слушайте и запоминайте. Вам надобно знать, чего ждать от участников совещания. Председатель Думы Родзянко — наш союзник, каверз от него не будет. Но положение Михаила Владимировича очень сложное, он вынужден лавировать между правыми и левыми, изображая беспристрастность. Поэтому и явной поддержки проекту он не окажет. За спиной Родзянки стоит самая большая фракция, октябристы, но это меньше четверти всех депутатов. Будут присутствовать лидеры трех других крупнейших фракций, и с каждым из них свои сложности. От умеренно-правых, это 88 мандатов, ожидается егермейстер Балашов. Богатейший помещик, владеет угодьями общей площадью больше великого герцогства Люксембург. Крепкий государственник и большой патриот, но в умственном смысле несколько… м-м-м… медленноват. Если что-то спросит, отвечайте просто и с предельной ясностью. Ни в коем случае не улыбайтесь. Петр Николаевич любит в людях серьезность. От правых будет камергер Хвостов, за ним 65 депутатов. Этот, конечно, обеими руками за усиление полиции, но трудность заключается в том, что ему выгодно потянуть с проектом.

— Почему?

— Алексей Николаевич рассчитывает стать следующим министром внутренних дел. Ему захочется провести реформу самому. Станет вас подлавливать, чтобы продемонстрировать неподготовленность проекта.

— Подловить меня невозможно, — с достоинством молвил я, но сердце екнуло.

— Последний участник, самый проблемный, глава конституционных демократов Милюков — 59 мандатов. Вы его, разумеется, знаете по имени, но в жизни Павел Николаевич совсем не такой Дон Кихот, каким его изображает пресса. Это очень хитрый, оборотистый господин, который умеет ловко наносить удары. И он-то будет главным врагом «молниеносных бригад», потому что в любом усилении полицейского аппарата левые видят заговор реакции.

— А сколько нужно голосов, чтобы проект прошел через Думу? — спросил я.

— Минимум двести двадцать два. У октябристов, умеренно-правых и правых суммарно 251 мандат. Но лишь в том случае, если все эти фракции обязуют своих членов голосовать солидарно. Сюда Милюков и попытается вбить клин. Будет добиваться, чтобы депутатам позволили принимать решение «по совести», то есть без соблюдения партийной дисциплины. Тогда наше дело швах. Многие из центристов — октябристов и умеренно-правых — ненадежны. Проект провалится.

— А без Милюкова обойтись нельзя? Зачем он там, если большинство наберется и без кадетов?

— Что вы! Ни в коем случае. Иначе левая пресса поднимет шум, что реакционеры и полиция устроили заговор.

От этих византийских премудростей у меня голова пошла кругом.

— Приехали, — сказал Воронин, когда машина остановилась перед подъездом штаба. — Сейчас генерал выйдет. Его авто и конвой уже здесь.

Длинный «делоне-бельвиль» стоял прямо посередине улицы, которую с двух сторон перегородили жандармы. В двух пролетках сидели агенты в штатском. Покушений на высших чиновников уже несколько лет не было, но меры предосторожности сохранились.

— Что похищенный ребенок? — спросил вдруг Воронин. — Кто занимается делом? Ведь вам не до этого.

— Частный детектив, — коротко ответил я, и разговор прервался, потому что из дверей быстрой походкой вышел крепкий, крутолобый человек в сером костюме, помахивая котелком. Это был командующий Жандармским корпусом и начальник имперской полиции Джунковский, почему-то в штатском.

Мы вышли. Джунковский энергично тряхнул мою руку — я несколько раз бывал у него в кабинете.

— Не беспокойтесь, Константин Викторович, всё устроится, — бодро сказал Воронину генерал.

Мы сели и поехали.

Я получил еще одну инструкцию, совсем другого рода.

— Стало быть так, — деловито произнес генерал. — У вас очки или пенсне есть?

— Никак нет. Не имею необходимости.

— Возьмите мое.

Он дал мне золотое пенсне.

— Главное скажу я. Вас представлю экспертом. Имейте научный вид. Ничего полицейского. Вы — делегат Монакского конгресса, знаток французского опыта, светило криминалистики. Будут задавать вопросы — отвечайте кудряво и сложно, побольше специальной терминологии.

Ни про какую агентуру его превосходительство не спросил, вид имел победительный, и мне стало немного спокойней.

Началось думское совещание вполне мирно. Все участники показались мне приятнейшими людьми.

Хозяин кабинета, в котором проходила судьбоносная встреча, прославленный Родзянко, держался безо всякой сановности, очень любезно, сердечно пожал мне руку пухлой ладонью. Мягкой обходительностью он напоминал семейного доктора.

Егермейстер Балашов оказался довольно молодым еще человеком с превосходными манерами, настоящим аристократом в лучшем смысле этого слова. Усы у него были подкручены точь-в-точь как у меня, воротнички столь же безупречны, манжеты белоснежны. Пожалуй, мы были похожи на старшего и младшего братьев.

С особенным вниманием я рассмотрел председателя правой фракции Хвостова, коли он метит в наши будущие министры. Добродушный толстяк ответил мне открытой, симпатичной улыбкой.

Даже враг проекта Милюков нисколько не выглядел грозным. Немножко церемонный, по-профессорски слегка не от мира сего, но сразу было видно: такой и мухи не обидит.

Шеф жандармов с каждым приязненно поздоровался, осведомился о здоровье супруг, коих знал по имени-отчеству. Представил меня экспертом-криминалистом. Я учтиво поклонился, от чего с носа свалилось и заболталось на шнурке пенсне. Все заулыбались мой неуклюжести, что с психологической точки зрения было неплохо.

Мы сидели у круглого стола, будто равные: вершители российской политики и с ними я, мелкая сошка. Но неловкости я уже не испытывал. Мои соседи были люди интеллигентные. Одно слово — парламентарии.

И генерал Джунковский среди них смотрелся как свой среди своих. Теперь я понял, почему он явился без эполетов-аксельбантов.

Минут пятнадцать его превосходительство описывал проект и перечислял аргументацию в пользу предлагаемой реформы. Я сам не мог бы представить мое детище лучше.

— …Сейчас полиция тонет в потоке дел разной важности и сложности, уголовный сыск захлебывается, вынужденный заниматься и мелкими преступлениями, и крупными, и очевидными, и мудреными, — говорил Владимир Федорович. — От этого страдает закон, страдают обычные люди. Ныне же заработает система. Из всей массы преступлений специальный полицейский чиновник сразу будет выделять особо тяжкие и требующие немедленного реагирования. Один звонок — и с места срывается специально снаряженный автомобиль. В нем опытные профессионалы, каждый определенного рода, мобильная лаборатория и всё необходимое в зависимости от потребности. И такие группы будут существовать во всех губернских городах, даже в самых отдаленных. «Молниеносная бригада» будет подобна молнии, испепеляющей злодеяние, едва лишь оно совершилось!

Я почти совсем успокоился. Невозможно было представить, что кому-то не понравится это начинание, безусловно полезное и выгодное для всех кроме преступников.

Когда генерал закончил и предложил задавать вопросы эксперту, Балашов поднял палец и повернулся ко мне.

— Господин э-э-э Гусев, в прошлом году был ужасный случай в моем екатеринославском имении. Кто-то изрубил топором управляющего вместе со всей семьей. Уездная полиция прибыла и ничего не сделала. Три дня ждали следователя из губернии. Он походил, посмотрел, пожал плечами и отбыл восвояси, сказавши: «М-да, загадка». Так никого и не нашли, а в общем-то и не искали. Как бы проводилось расследование, если бы уже существовали ваши бригады?

Я расправил плечи.

— Тут особо тяжкое злодеяние нетранспарентного анамнеза, — начал я, памятуя наставление генерала употреблять побольше сложных слов, но егермейстер простодушно переспросил меня, что это такое, и я вспомнил инструкцию Воронина.

— Неочевидных обстоятельств и с неизвестными злоумышленниками.

— А-а, — кивнул глава умеренно-правых.

— Есть ли в имении телефон?

— Нет. Там и телеграф только на станции.

— А сколько до губернского города?

— Сто пятьдесят верст.

— Тогда через четыре часа после получения телеграммы к вам прибудет спецавтомобиль. С дактилоскопическим оборудованием и служебной собакой. Судя по использованию топора, убийство совершили преступники невысокой квалификации. Наверняка оставили отпечатки пальцев, а возможно и другие улики, которые опытный сысковик сразу обнаружит. Ищейка возьмет еще свежий след. К автомобилю сзади будут крепиться велосипеды, что позволяет вести погоню и по обычной тропинке. Уверен, что в течение суток убийцы были бы обнаружены и задержаны.

— Как хорошо вы это описали! — воскликнул Балашов. — Проект превосходный, мы будем его поддерживать!

— Да, проект определенно хорош, — согласился Хвостов, поглаживая румяную щеку. — Однако меня смущает финансовая проработка. — Он листал доклад. — Я вижу запрашиваемую бюджетную сумму, и у меня возникает вопрос. Одно дело организовать «молниеносную бригаду» в обычной среднерусской губернии, и совсем другое — где-нибудь в Якутии. Иные расценки, иные средства передвижения, снаряжение, да почти всё. Вместо автомобиля, например, там понадобятся олени. Необходимо подготовить сметы на каждую губернию, с учетом местных условий. Иначе тут откроется простор для злоупотреблений, которые невозможно контролировать.

— Вы не долистали до соответствующего раздела, — сообщил ему я. — Сметы по всем губерниями начинаются со 172 страницы. Есть там и Якутская губерния. Позвольте покажу.

И показал. Потому что не нужно учить Василия Гусева обстоятельности.

Камергер почесал жирный загривок и ничего больше не сказал. Кто-то толкнул меня в левое колено. С той стороны сидел генерал Джунковский. Никогда еще высокое начальство не выражало мне поощрение подобным образом.

— Прошу еще вопросы, — предложил его превосходительство. — Наш эксперт ответит на любой.

Поднял руку Милюков.

— Если позволите, у меня вот какой вопрос. Сугубо гипотетический. А если бы так же нетранспарентно убили управляющего не имением, а всей губернией — не дай бог, конечно. Станет ваша «молниеносная бригада» искать злоумышленников?

— И смею вас уверить, сделает это искуснее любых жандармов, — сказал я, но вовремя спохватился, что Джунковский — жандармский генерал, и поспешно прибавил: — Потому что сугубый профессионал-криминалист способен провести расследование лучше розыскников по совместительству, каковыми являются сотрудники политической полиции.

— Благодарю вас, любезный Василий Иванович. Я только это и желал уточнить. — Глава партии кадетов благодушно помигал на меня через очки. — Стало быть, «молниеносные бригады» примут на себя часть функций, ранее закрепленных за губернскими охранными отделениями?

— Исключительно по части розыска, — пояснил я, насторожившись. — Ведь инструменты и методы точно такие же, как при уголовном убийстве.

— Ну что ж, — промурлыкал Милюков. — Ежели речь идет об учреждении новой правоохранительной структуры, ведущей в том числе и борьбу с противниками власти, то, согласно думскому регламенту, проект должен квалифицироваться как политический и, стало быть, он голосуется не фракциями, а индивидуально, согласно убеждениям и совести каждого депутата. Пункт сороковой, параграф шестой. Я полагаю, что наш уважаемый председатель, в свое время лично поддержавший эту меру, ничего не имеет против убеждений и совести.

— Конечно, нет, — пробормотал Родзянко, посмотрев на генерала. Тот сделался мрачнее тучи.

— Ну тогда не о чем и спорить, — закончил коварный либерал. — Вносите вопрос в повестку, и пусть Дума решает.

Препирательства продолжались еще некоторое время, но дело было проиграно. В результате Джунковский сказал, что проект будет еще дорабатываться, но, когда мы вышли, безнадежно махнул рукой:

— Всё, сжевали и выплюнули. Забудьте.

После чего сердито удалился, забыв о моем существовании. Домой мне пришлось возвращаться на извозчике.

Я весь клокотал.

Дело было не только в том, что пропал кропотливый труд нескольких месяцев. По вине думских эквилибристов останется нераскрытым множество ужасных злодейств! Убийцы и прочие выродки не понесут наказания, многие из них продолжат свою преступную карьеру.

О, проклятые либеральные демагоги! Я не злой и не мстительный человек, но в тот момент я от всей души пожелал господину Милюкову, чтобы к нему на дачу проникли лихие люди и зарезали кого-нибудь из его близких. Пускай он потом вызывает уездного исправника, а тот не спеша запряжет лошадку, приедет и скажет: «М-да, загадка».

Несчастная Россия, думал я. И без парламента ей было плохо, и с ним не лучше.

XIX

Во вторник и в среду я был очень занят. Горевал над руинами своего проекта, пытался спасти хоть какие-то его обломки. Составил и отправил на имя генерала Джунковского несколько докладных записок с предложением найти в бюджете самого министерства средства для финансирования хотя бы некоторых, самых насущных обновлений в оснащении уголовной полиции. (В дальнейшем из всех моих петиций была удовлетворена только одна: сыскным подразделениям закупили по одному велосипеду, на которых, вероятно, с удовольствием стали кататься дети начальников.)

Мне было не до полоумного коллекционера Зибо. Мари Ларр ни разу не появилась и не позвонила. Я знал, что она готовится к тайному обыску в бобковском особняке, и очень надеялся, что это рискованное предприятие обойдется без моего участия.

Но в четверг вечером, когда я вернулся домой со службы, в двери была записка: «Завтра в шесть будьте дома. Понадобица Фома Иваныч». Без подписи, однако догадаться, кто писал, труда не составило — по орфографии, которой американка никогда не училась, и по «Фоме Иванычу». Во время одного из наших разговоров, обсуждая профессиональный инструментарий, помогающий в сыскной работе, я упомянул о сверхотмычке собственной разработки. Она способна отворять почти любые замки, что часто бывает нужно, когда полиции требуется проникнуть в дверь, к которой нет ключа — допустим, если есть подозрение, что внутри находится мертвое тело. Раньше в таких случаях дверь приходилось просто выламывать. Поскольку обычный воровской аксессуар подобного назначения именуется «фомкой», свое изобретение, гораздо более внушительное, я назвал «Фомой Ивановичем».

Стало быть, Мари собирается сделать это завтра. Отчаянной смелости предприятие! Что ж, бог ей в помощь. Инструмент я, разумеется, предоставлю. Сделаю даже больше: буду караулить снаружи или, как выражается уголовная публика, «держать стрёму». По крайней мере первым узнаю, если сыщица попадется.

На следующий день ровно в шесть Мари прибыла в мою гарсоньерку с довольно внушительным узлом. Вид у нее был сосредоточенный и деловитый.

— Сегодня вечером Зибо устраивает один из своих закрытых приемов, только для членов клуба «Fleurs de Mal». Название — «Бал мертвецов». В доме будет полно народу, шум, гам. Отличная возможность, которой грех не воспользоваться.

— А как же туда попасть, если пускают только своих?

— Это маскарад. Значит, лицо можно закрыть. Все должны нарядиться соответственным образом, проявив, как написано в приглашении, «извращенную фантазию».

— Вы собираетесь проникнуть в дом через какую-нибудь из дверей, когда веселье — если это можно назвать весельем — будет в разгаре? — догадался я.

— Зачем же? У меня есть приглашение. Именное.

Она достала конверт, на котором были изображены танцующие скелеты. Готическим почерком, с завитушками, там было выведено «Для брата Маяковского».

— Чьего брата? — не понял я.

— Члены называются «братьями» и «сестрами». В манифесте клуба сказано, что у них приветствуется инцест. А Маяковский — это модный поэт, приглашение адресовано ему.

Я пожал плечами:

— Никогда не слышал. Как вы раздобыли конверт? Неужели украли? Не сомневаюсь, что вы при желании способны выдать себя за мужчину, но этот господин наверняка тоже явится, даже без приглашения. Вас разоблачат.

— Во-первых, не украла. Во-вторых, не явится. Я встретилась и поговорила с господином Маяковским. Сказала ему, что поэту-футуристу зазорно быть шутом у толстосума. И предложила уступить мне входной билет за сто рублей. Хвощова не ограничивает меня в накладных расходах.

— И поэт согласился?

— Даже написал на обороте приглашения экспромт.

Мари достала из конверта карточку в виде гроба. Сзади размашисто, лесенкой, выстроились короткие строчки:

Дворняжкой
                      не был
                                  у  Бобковых
Я отродясь.
                    Чай не таковский.
Предпочитаю
                         сто целковых.
Слуга покорный.

Маяковский.

— …А в-третьих, — продолжила Мари, — выдавать себя за мужчину мне не придется. В приглашении написано, что брат должен привести с собой «жуткую нежить», то есть спутницу. Я буду «нежитью», вы — «братом Маяковским».

— Что?! — ахнул я. — Вы желаете, чтобы я… Да ни за что на свете!

В моем воображении мелькнули газетные заголовки. «Полицейский начальник, наряженный мертвецом, проник на шабаш декадентов, выдав себя за поэта-футуриста».

— Это будет позор и скандал на всю Россию! Не только для меня, но и для полицейского мундира! Забудьте об этом и думать!

Мари достала план дома, который я мельком уже видел. На нем появились метки и стрелки, сделанные красным карандашом.

— Видите коридор, ведущий из спальни хозяина? Обратите внимание, что в ту часть дома никаким иным способом не попадешь. Это явно неспроста. На схеме написано, что дверь «Врата Рая» изготовлена по особому заказу и оснащена электрическим замком. За нею располагается некая «Храмовая зона». То, что мы ищем, наверняка находится там. Может быть, там заточена и девочка. Вы хотите ее спасти?

— Маловероятно, что она все еще жива, — пробормотал я.

— Тогда тот, кто ее убил, должен понести кару. Мы добудем доказательства его вины. Одна, без вас, я не справлюсь. Если вы откажетесь…

— Знаю, — обреченно вздохнул я. — Со мною будет говорить Алевтина Романовна.

И тогда позора все равно не избежать, подумал я. Лучше уж быть свихнувшимся на декадентщине эксцентриком, чем разоблаченным взяточником. В первом случае дело ограничится отставкой, во втором — окажешься за решеткой.

И я покорился судьбе.

— Приказывайте. В этом деле я всего лишь ваш помощник.

Она стала развязывать узел.

— В приглашении говорится, что мужчинам надлежит быть «отвратительными и пугающими», а дамам — «эпатирующими и соблазнительными». Нарушившие этот Code vestimentaire не будут пропущены «стражей». Я съездила в лавку, где продают театральный реквизит, и подобрала нам обоим костюмы, а также купила средства для гримировки.[2]

Она разложила на столе свертки, поставила баночки и тюбики.

— Начнем с вас. Вы будете привидением. Вы почти такого же роста, как поэт Маяковский, но он худой. В просторном балахоне комплекция будет не видна, а голову мы закроем целиком, чтобы не торчала бородка.

Мари натянула на меня колпак с дырками для глаз, оценивающе оглядела, что-то поправила.

— Пожалуй, сойдет.

Я подошел к зеркалу и шарахнулся от собственного отражения.

Жуткая рожа щерилась черной пастью с кривыми клыками, широкая хламида была разрисована трупными пятнами и могильными червями.

— Как я выйду на улицу в таком виде?

— Это-то пустяки. Я купила два плаща с капюшонами. Но с моей экипировкой придется повозиться, — озабоченно проговорила Мари. — Мужчину нарядить легко. Раз-два, и готово. Но как одеться мне? Что такое «эпатаж и соблазнительность»? Вероятно, имеется в виду оголение частей тела. Хм. Грудь обнажать я не буду. Если придется быстро двигаться, без лифчика неудобно. У меня бюст великоват…

Она задумчиво себя пощупала. Я сглотнул. Во рту вдруг стало сухо.

— Обычным декольте, даже очень открытым, наверное, не обойдешься, — продолжала рассуждать Мари. — Их можно увидеть где угодно… Плечи? Тоже недостаточно. Если меня не пропустит эта их «стража», получится глупо. А, я знаю! Декольте д’арьер! Актриса Клокло в Париже произвела с ним настоящий фурор!

Я ничего не понял. Просто наблюдал за ее дальнейшими действиями.

Сначала Мари занялась лицом. Покрыла его зеленой краской, сделала под глазами черные тени, мазнула кисточкой по векам — и они замерцали серебристыми искорками. На голову надела парик, тоже зеленый — в волосы были вплетены водоросли.

— Я купила костюм русалки, но нужно внести в него кое-какие исправления.

Достала из свертка длинное, переливающееся чешуей платье. Попросила у меня ножницы, начала что-то кромсать.

— Вот так. Теперь выйдите, пожалуйста. Хочу проверить на вас эффект.

Я удалился в прихожую. Тряхнул головой, отгоняя воспоминание о том, как Мари сжимала свои груди. Чувственные переживания сейчас были совсем не к месту.

— Заходите!

Она стояла в наглухо закрытом, узком платье до самого пола. Нижняя его часть, покрытая блестками, изображала русалочий хвост.

— Ну как вам?

— Элегантно. Но ничего особенно эпатирующего я не вижу.

— А так?

Она повернулась. Я обмер.

От лопаток до самого низа спины белел овальный вырез. И когда я говорю «до низа спины», это эвфемизм. Верхняя часть полушарий, составляющих одно из главных украшений дамской фигуры, была обнажена. Так вот что такое «декольте д’арьер»…

— И еще я разрезала подол, а то вдруг придется быстро убегать, — сообщила Мари. Резко подняла ногу в сторону. Оказалось, что юбка распорота почти до самого верха.

Я заморгал.

— Сойдет для эпатирования?

— О да…

— Отлично.

Она, изогнувшись, критически рассматривала свою спину в зеркале.

— Пожалуй, нужно покрасить кожу в зеленый цвет. А то что я за русалка? Берите кисточку, макайте в краску. Только не равномерно, а знаете, разводами — то погуще, то послабее.

Она встала перед столом, оперлась на него руками, слегка наклонилась.

— Ну что же вы?

Я посмотрел вниз, на декольте. Моя рука, державшая кисточку, задрожала.

— Щекотно, — пожаловалась Мари. — Размазывайте пальцами, потом вымоетесь.

Я осторожно коснулся ее кожи. Она была очень гладкая и горячая. Не удержался, припал поцелуем. Закружилась голова, застучало в висках, я обнял крепкое, упругое тело, притянул к себе. Глаза мои были зажмурены.

Откуда-то издали донесся спокойный голос:

— Нет. Этого не нужно.

Я снова поцеловал голую спину.

— Сказала же: нет.

Мари высвободилась, развернулась. Всё еще одурманенный я снова потянулся к ней.

Стальной палец ткнул меня под ключицу. Было очень больно, правая рука онемела и повисла.

— Извините, — сказала Мари отодвигаясь. — Но нужно было привести вас в чувство.

Прижав ладонь к месту удара — оно ныло — я с обидой спросил:

— Я для вас хуже кочегара?

— Для меня в мужчине неважно, кто он — кочегар или принц. Важно, есть в нем то, что мне нужно, или нет.

— И что же вам нужно, чтобы вы заключили мужчину в свои объятья?

Голос мой был саркастичен, я чувствовал себя несказанно уязвленным.

Мари внимательно на меня посмотрела, вздохнула.

— Сядем и поговорим. Я не хочу, чтобы между нами существовала напряженность. Перед ответственной операцией это вредно.

Мы сели.

— Науке известно, что в мире всё определяется накоплением, расходованием и передачей энергии, — начала Мари тоном лектора. — Энергия бывает разной природы: физическая, тепловая, электрическая и так далее. Человек — тоже генератор энергии, биологической. У взрослых людей она накапливается в виде детородного импульса, притягивающего двух особей для взаимной разрядки. Перекапливать этот заряд нельзя. Он застаивается, начинает отравлять организм и влиять на психику. Периодически нужно накопившуюся биологическую энергию выплескивать — но не с первым попавшимся, а с подходящим партнером.

— Я, выходит, неподходящий, — с горечью прервал я ученый дискурс. — Кто же вам подходит?

— Еще раз: не кто, а что. В животном мире самка вступает в брачную игру, только когда ей это нужно. В иные периоды самец к ней и не сунется — лишь когда она источает определенный аромат. Я должна ощутить в мужчине качество, для которого у меня нет определения, но которое я сразу чувствую и которое на меня сильно действует. Это… — Она неопределенно взмахнула рукой… — Это такой вектор взлета… Некий прорыв на иной уровень, когда человек совершает нечто выше своих обычных возможностей. Право, не знаю, как объяснить. Я имею в виду довольно редкое состояние, когда кто-то будто отрывается от земли. Вот что является для меня афродизиаком. И больше ничто. Кочегар, которого вы помянули, показался мне абсолютно прекрасным, когда он не спрыгнул вслед за машинистом, а остался на своем месте, совершенно не заботясь, погибнет он или нет. Качество, о котором я говорю, сияло и звенело. Парень был окутан им, как лучезарным ореолом. Вы понимаете о чем я?

Нет, я этого не понимал.

— А как же любовь? — спросил я. — Неужто вы никогда никого не любили?

— Вы имеете в виду обмен психоэмоциональной энергией? — Мари слегка поморщилась. — У меня никогда не было в этом необходимости. Тело — оно не вполне мое, оно принадлежит природе, у которой свои законы. Но мое духовное «я» — мое и только мое, с замкнутым энергетическим циклом. Зачем моей вселенной обмениваться энергией с другой вселенной?

Она испытующе посмотрела на меня.

— Мы можем работать дальше? Или вы все еще обижены?

Я не был обижен. Я был озадачен. Какого же качества во мне нет? И откуда оно берется?

Когда стемнело, мы завернулись в плащи и взяли пролетку. Моему автомобилю подле бобковского дома появляться было незачем.

— На маскараду? — спросил привычный ко всему петербургский извозчик, поглядев на нас. — Это что. Я на прошлой неделе чертей с рогами возил. Хорошие господа, полтинник накинули.

ХХ

«Стражами» были две Смерти с косами в руках, черная и белая. Они стояли у входа в особняк. Редкие вечерние прохожие, завидев в свете фонаря этаких привратников, от греха переходили на другую сторону улицы.

Меня пропустили без помех, проверив приглашение. Мари скинула плащ, лихо крутанулась, продемонстрировав спину и ноги в раскрывшемся разрезе. Вызвала полное восхищение и одобрительное присвистывание.

— На территорию проникли, — констатировала она вполголоса. — Пока ничего не предпринимаем, осматриваемся. Далеко от меня не отходите.

Лестница черного мрамора с эбеновыми перилами в виде змей вела на галерею бельэтажа.

Как и в доме Хвощовой, на стенах не было места, свободного от полотен. Некоторых художников — или очень похожих, черт их разберет — я уже видел в коллекции Алевтины Романовны. Но на произведения современного искусства я едва взглянул. Люди, прогуливавшиеся меж колонн и арок, были намного любопытней.

Мне встретились палач в кровавом одеянии, висельник с веревкой на шее, очень высокий человек с отрубленной головой под мышкой (я не сразу разглядел отверстия для глаз на рубашке), пара вампиров, запутавшийся в сетях утопленник, жертва расстрела с зияющими ранами.

Еще больше меня заинтересовали дамы. Мари Ларр верно продедуктировала, что под «эпатажем» следует понимать оголение. И по этой части здесь имелось на что полюбоваться. Глубочайшие декольте всех фасонов и рисунков мне скоро примелькались, но я увидел сначала полностью обнаженную левую грудь, затем правую, потом сразу обе — у пухлой барышни, чье лицо закрывала маска. Правда, сосцы были заклеены сверкающими звездами из фольги.

Больше всего покойников мужского пола собралось, однако, около эффектной брюнетки, облаченной в застегнутое по самое горло платье — но оно было из совершенно прозрачной, невесомой ткани, и нижнее белье отсутствовало.

Я слышал, как ведьма в черном домино тихо сказала Офелии с вплетенными в волосы кувшинками:

— По части скандалезности Иду не переплюнешь.

— Было бы что показывать! — прошипела героиня Шекспира. — Все уже видели ее чахлые прелести на пресловутой картине. Товар второй свежести!

Я бы охотно еще полюбовался товаром второй свежести, но нельзя было отставать от Мари.

Мы оказались в зале, отведенном сплошь под кубы, круги, квадраты. Я бы ни за что не смог их отличить от точно такой же геометрии, которую видел в доме Хвощовой.

— Помилуйте, ведь это Брак! Настоящий Брак! — Весьма упитанная дама в маске «мертвая голова» показала мне на одну особенно отвратительную мазню.

Я кивнул:

— Конечно, брак. Удачей такое назвать трудно.

Она посмотрела на меня с уважением.

— Вы находите эту работу слабой? Боже, ведь вы Бенуа! Я узнала вас по блеску глаз!

Меня выручила Мари.

— Он мой, я тащу его в омут! — зловеще пророкотала она, схватила меня за руку и потянула.

Шепнула:

— Не вступайте ни с кем в разговоры. Что-нибудь ляпнете и выдадите себя. Нужно продержаться до начала мистерии.

— Какой еще мистерии?

— Понятия не имею. Все о ней говорят. Вероятно, концерт или действо. Оно будет происходить вон за теми дверями, в каком-то «зале Моро». После того, как запустят публику, мы побудем там немного и незаметно ретируемся.

Через несколько минут двери, на которые она показала, распахнулись под звуки струнного квартета, исполнявшего неизвестное мне произведение, которое я бы назвал «Сонатой ногтя по стеклу».

Вслед за остальными мы вошли в темно-пурпурный зал под прозрачной крышей, над которой очень эффектно мерцали майские звезды. Впрочем, не исключаю, что они были искусственные, наклеенные на стекло.

Люстр не было, светились лишь картины, озаренные невидимыми лампочками.

— А, имеется в виду, что здесь висят работы Гюстава Моро, — заметила Мари, озираясь. — Крикливый художник, не в моем вкусе.

Мне же полотна понравились. Они были мрачные и темные, даже страшноватые, но уж всяко лучше хвощовского Монсарта. Светоносных фей, огнедышащих драконов, увешанных алмазами принцесс и златопанцырных рыцарей, я думаю, рисовать потруднее, чем малевать танцующих вакханок.

Посередине залы находилось что-то вроде помоста или сцены, закрытой портьерами.

Скрипки заиграли громче (если этот пилёж по нервам можно было назвать игрой), и занавес раскрылся.

На троне из черепов сидел Кащей Бессмертный в расшитом кафтане, в алых сапогах с загнутыми носами. Все захлопали, закричали: «Зибо! А вот и Зибо!». У меня за спиной заспорили, кто автор древнерусского костюма — Билибин или Кустодиев.

Кащей приподнял жемчужный венец, словно шляпу, поклонился. Картавым голосом провозгласил:

— «Бал мейтвецов» начинается! «Чёйное па-де-де» исполняют те, кого пьедставлять не надо!

— Чьё па-де-де? — спросил я.

Но на сцену, с которой проворно спрыгнул хозяин дома, выбежали танцор и танцовщица во всем черном, и я понял: «Черное па-де-де».

Надо признать, что балетный номер смотрелся очень недурно. Чувствовался высочайший класс искусства. А всё же было в этом танце нечто странное. Ноги балерины показались мне чересчур мускулистыми, а плечи ее партнера слишком узкими. И еще я не мог взять в толк, отчего зрители покатываются со смеху. Лишь когда барышня с неописуемым изяществом закрутила фуэте и кто-то крикнул: «Браво, Вацлав!», я вдруг сообразил, что в паре перепутаны роли. Он — это она, а она — это он! В пачке, на пуантах, с бантом на накладных волосах был мужчина, а в трико — плоскогрудая, узкобедрая женщина!

Потом вышел оркестр приговоренных к смерти — во всяком случае именно так я объяснил себе наряд музыкантов, вместо фраков облаченных в тюремные робы и со свечками в руках. Свечки они установили на пюпитрах и заиграли нечто чрезвычайно немелодичное, нагонявшее мизантропию. Лишь в одном месте музыка вдруг обрела стройность, и то ненадолго.

— Как гениально Малер спародировал здесь сиропную водичку Чайковского, — донесся до меня восторженный шепот.

Мне не смешно, когда маляр презренный мне пачкает «Мадонну» Рафаэля, подумал я.

— Не пора? — тихо спросил я у Мари.

Мною начинало овладевать нетерпение. Если уж нам предстояло рискованное предприятие, то поскорее бы!

— В перерыве между номерами, — шепотом ответила она. — Иначе обратят внимание.

Исполнение композиции гениального Малера длилось невыносимо долго. Когда наконец мучение закончилось и все захлопали, мы потихоньку стали перемещаться к выходу.

До моего слуха долетали обрывки разговоров, смысл которых по большей части был загадочен.

В одной группе жарко обсуждали — если я не ослышался — бродячих собак. Двое господ в саванах спорили о каких-то «мирискусниках», кто они — трупоеды или калоеды. Потом некто иссиня-бледный, с волосами до плеч, краше в гроб кладут, с обидой воскликнул: «От акмеиста слышу!».

С другой стороны через пестрое сборище навстречу нам так же неторопливо двигался хозяин, приветствуя гостей, говоря каждому пару слов, целуясь с дамами и пожимая руку кавалерам. Мне не понравилось, что каждый, кто был в маске, приподнимал ее, показывая свое лицо.

— Поторопимся, пока он нас не перехватил, — нервно сказал я.

Мы были уже у самой двери, когда сзади раздалось:

— Какой умопом’ачительный вы’ез! Кто вы, п’ек’асная Каллипига? С кем вы?

— Вы переборщили с нарядом, — процедил я. — Теперь выкручивайтесь.

Мари остановилась, а я тронулся дальше, будто меня это не касалось.

Но моего плеча коснулась рука. Покосившись, я увидел огромный алмаз, сверкавший на костлявом пальце.

— Ну-ка, ну-ка, кто это у нас?

Обернувшись, я опустил голову и обреченно прошептал:

— А вы угадайте.

Поскольку я оказался за спиной у Мари, мой взгляд остановился на ложбинке между ее ягодицами и не мог оторваться от этой картины, но мысль лихорадочно билась. Пуститься наутек? А «стража» у выхода?

— Судя по фигу’е… — протянул Зибо, глядя на меня снизу вверх (вблизи он оказался низкоросл и субтилен). — Макс, это вы?

Я вспомнил, что читал где-то, будто основатель династии Бобковых, дед этого изломанного хлыща, пришел в Санкт-Петербург в лаптях. Как же быстро скисает русский квас, если насыпать в него медных монет…

— Нет-нет, вы — Мейей’хольд. Ну конечно!

— Холодно, — просипел я и слегка толкнул Мари в спину: выручайте!

— П’аво, я те’яюсь, — улыбнулся Кащей и протянул руку, чтобы приподнять мой колпак.

Мари шлепнула его по запястью:

— Даю подсказку. «Дворняжкой не был у бобковых он отродясь, чай не таковский».

— А-а, это вы, enfant terrible! — засмеялся хозяин. — «Я люблю смот’еть, как уми’ают дети». Это де’зко и талантливо. Ну, а ваша ‘усалка кто?

— Та, кто может утянуть на дно.

Мари оплела меня руками, положила голову на мое плечо.

Зибо поднес к губам зеленую прядь ее фальшивых волос, поцеловал.

— Лучше утяните меня. Я совсем не п’очь быть утопленным вашими ‘учками.

Я издал угрожающее рычание — на мой взгляд, грубиян-футурист повел бы себя именно так. Схватил Мари за плечо и уволок прочь.

— Вы слышали, что он сказал про детей? — шепнул я ей на ухо. — Невероятно!

Она ответила:

— Как раз вполне типично. Маньяки подобного склада, совершив убийство, еще долго потом находятся в ажитации, не могут думать ни о чем другом и, бывает, сами себя выдают, проговорившись. Кажется, мы на верном пути.

По дому, весьма обширному, с множеством коридоров и поворотов, Мари вела меня уверенно.

Шум голосов остался позади. Мы были одни.

— Спальня за углом налево, — пробормотала сыщица.

Толкнула высокую белую дверь. Нащупала на стене выключатель.

Я увидел постель под балдахином в виде китайской пагоды. Стены были похожи на иконостас — так плотно висели там картины. Они занимали и весь потолок.

Стиль и манера одни и те же: нечто бледное, меланхоличное, навевающее зевоту. Для спальни, пожалуй, в самый раз. Посмотришь, и глаза сами собой слипаются.

— Пюви де Шаванн, — произнесла нечто непонятное Мари, повертев головой.

Показала на золотое, рельефное панно в противоположном конце просторного помещения:

— А вот и «Врата рая». За ними таинственная «Храмовая зона». Нам туда.

Приблизившись, я увидел: это не панно, а двойная дверь, украшенная золочеными панелями тонкой работы.

— Уменьшенная копия знаменитых ворот Гиберти из флорентийского Дуомо, — сказала моя спутница. — Ну-ка, как ее открыть?

Мы наклонились, стали изучать замок. Он был электрический, новейшей конструкции.

— Здесь «Фома Иванович» не поможет, — заключил я. — Ход замка блокирован. И фонендоскоп, как с механическими сейфами, тоже не решит задачи. Нужно знать код.

— У электрических замков есть одно слабое место. Для них нужно электричество. Когда оно отключается, замок из кодового превращается в обычный. У вас фонарик с собой?

— Разумеется.

— Ждите здесь. Я видела на плане щитовую.

Мари вышла. Вскоре свет погас.

Издали донеслись крики и хохот. Участники маскарада наверняка решили, что кромешная тьма предусмотрена сценарием мистерии.

Сзади послышались легкие шаги. Мари вернулась.

— Посветите, — велел я.

Вынул «Фому Ивановича» и, не теряя времени, приступил к работе. Колпак с головы снял, чтобы лучше видеть.

Провозился я минуты три, не больше.

Замок щелкнул, дверь подалась. Мы шагнули через порог в темноту, и тут же снова загорелся свет. Видимо, слуги вернули переключатель в нормальное положение.

Широкий коридор.

Четыре двери с золотыми табличками.

На первой начертано: «Temple de Sensualité».[3]

Заглянули внутрь.

Первое, что я увидел — огромный диптих на стене: крупное изображение мужского и женского детопроизводительных органов. Вокруг множество гравюр, рисунков, литографий — сплошь скабрезного содержания. Мебель диковинная: необычной формы кушетки и кресла. Потолок зеркальный. На столе разложены какие-то приборы или инструменты неочевидного назначения. Я бы с интересом поизучал весь этот инвентарь, но Мари равнодушно обронила:

— Понятно. Здесь нам делать нечего.

Следующая комната, она называлась «Temple de Tristesse», была выдержана в бледно-лиловых тонах и украшена пейзажами унылых полей, каменистых пустынь, лунных полян.[4]

— Здесь он возвышенно грустит, — хмыкнула Мари. — Идем дальше.

Дальше был «Temple de Sagesse». [5]Пол устлан соломенными циновками, стены закрыты китайскими или, может быть, японскими (я в восточных тонкостях не разбираюсь) ширмами. Осень, зима, весна, лето.

— Сейчас модно медитировать, — прокомментировала сей ориентальный интерьер Мари, даже не заходя внутрь. — Нет, не то.

Надежда оставалась на последнюю, четвертую дверь. Табличка извещала, что это «Храм ненависти», «Temple d’Haine».

— Звучит обещающе. Ну-ка, зажжем свет…

Мари вошла первой. Я — за ней. И вздрогнул.

Под потолком кто-то висел. Не кто-то — Алевтина Хвощова!

В следующую секунду я сообразил, что это восковая фигура, очень искусно выполненная. На груди у повешенной была пришпилена бумажка с надписью «Я — тварь». Потом мое внимание привлек киот — на первый взгляд обычный, с большой иконой в серебряном окладе, с лампадой. Но вместо образа там был изображен какой-то субъект в берете набекрень, располосованный вдоль и поперек ножом или бритвой, а поверху криво намалевано «Иуда».

— Это Анри Монсарт, — объяснила Мари. — Но объект фиксации у него все-таки мадам Хвощова. Глядите, ей тут посвящена целая экспозиция.

Мы подошли к некоему подобию школьной доски, под которой находился стол.

С доски на меня злобно пялилось изображение какого-то свирепого идола с ожерельем из человеческих голов и десятком рук, в каждой по кривому кинжалу.

— По-моему, это Кали, индийская богиня смерти. — Мари потрогала разложенные на столе предметы, очень странные: дамская перчатка, засохший огрызок яблока, золотой кулон на разорванной цепочке. — Этот кулон я видела на шее у Алевтины Романовны. Перчатка, я полагаю, тоже ее.

— Но зачем они здесь? И огрызок?

— Я читала, что богине Кали молятся, когда желают кому-то смерти. И в качестве подношения возлагают вещи, которых касался объект ненависти. Вероятно, яблоко съела Хвощова, у нее есть простонародное обыкновение грызть фрукты, не разрезая. А это что у нас? — Мари повертела какую-то куколку, проткнутую здоровенной иглой. — Э, да тут и без вуду не обошлось. Мсье Зибо совсем сумасшедший.

— Без чего не обошлось? — не понял я.

— Та-ак, а вот это интере-есно, — полупроговорила-полупропела она, просматривая какие-то записки, неряшливой стопкой лежавшие сбоку.

— Что там?

Вдруг в коридоре послышались шаги. В панике я метнулся в угол, вжался в стену.

Открылась дверь. На пороге стоял Бобков.

— Вот вы где, ‘усалочка, — засмеялся он, глядя на Мари, а меня пока еще не заметив. — Когда внезапно погас свет, у меня возникло подоз’ение… Очень уж зазывно вы на меня посмот’ели. Но как вы п’оникли в мое святилище? Ах, неважно! Нам с вами не сюда. Идемте в «Х’ам чувственности», п’инесем же’твоп’иношение богу ст’асти!

Он протянул обе руки, шагнул вперед — и уставился на меня.

Выпучился:

— Э, да это не Маяковский! Вы кто?

Решение нужно было принимать быстро. Если бы он начал кричать и звать слуг, ситуация стала бы необратимой. Лучшая оборона, как известно, нападение.

— Полицейский, — объявил я. — Господин Бобков, вы подозреваетесь в похищении и убийстве вашей двоюродной племянницы Дарьи Хвощовой. Имеющихся здесь улик, — я обвел рукой комнату, — более чем достаточно, чтобы потребовать у вас объяснений!

— Я похитил? И убил? Я?! — очень правдоподобно изумился хозяин.

— Да, из ненависти к ее матери. В отместку за то, что она увела у вас художника Монсарта.

На костлявой накрашенной физиономии декадента появилось весьма неожиданное выражение — досады.

— Чё’т! — простонал Зибо. — Какая к’асивая, какая великолепная идея! Почему она не п’ишла мне в голову! Я же действительно мог сам ук’асть у тва’и единственное, что ей по-настоящему до’ого — как мне был до’ог мой Ан’и! П’икончить и п’ислать Алечке в виде посылки. Отк’ывает она ящик, а там ее чадо, ’азук’ашенное как то’т. Ах, какая художественная акция могла получиться! Но девчонку, к сожалению, ук’ал не я.

— А кто же тогда? — спросил я, не веря ни единому его слову. — Или мы потолкуем об этом в полиции, на допросе?

Но Бобков нисколько не испугался.

— П’едставьтесь-ка, суда’ь, — потребовал он. — Вы из какого под’азделения? Кто ваш начальник?

Я молчал. Проникнув в дом тайным образом и затеяв обыск безо всякого ордера, я никак не мог перевести объяснение в официальное русло.

— Не желаете гово’ить? Ничего. Сейчас я это выясню. Позвоню Валентину Анатольевичу, — назвал он по имени директора Департамента. — Мы хо’ошо знакомы, он пользуется моей ложей в Александ’инском теат’е. А вы с вашей инте’есной спутницей извольте оставаться на месте. Вп’очем, я позабочусь, чтобы вы никуда не исчезли.

Он повернулся к коридору и во весь голос закричал:

— Эй, Мустафа! Кликни людей, а сам иди сюда. Живо!

Дожидаться неведомого Мустафу я не стал. Оттолкнул Бобкова и ринулся к двери, на бегу натягивая колпак. Мари обогнала меня, схватила за руку.

— Не туда! За мной, там окно!

В конце коридора действительно была штора.

Я рванул створки, перегнулся. Слава богу, внизу виднелась крыша сарая или какой-то пристройки. Я спрыгнул. Отшиб ноги, но не упал. Жесть гулко загрохотала.

В следующее мгновение рядом оказалась Мари, произведя гораздо меньше шума.

— Во двор. Потом через ограду на улицу, — быстро сказала она.

Подошла к краю. Исчезла.

Я предпочел повиснуть на руках и лишь потом соскочил наземь. Мы перебежали через открытое пространство. Давненько не лазил я через заборы, но кое-как справился.

Моя сообщница ждала меня на той стороне.

Ночная улица была пустынна.

На всякий случай мы пробежали два квартала и завернули в какую-то подворотню. От непривычки к подобного рода упражнениям я задыхался.

Мари сначала сердито процедила что-то нерусское, на букву «ф» — полагаю, выругалась, а потом еще ударила кулаком по стене. Всегдашняя холодность ей изменила.

— Выстрел мимо цели! Зибо не причастен к похищению!

— Неужели вы ему поверили? — поразился я. — Он же сам куражился перед Хвощовой: что ей теперь некому оставить свою коллекцию. Говорил: око за око. И вы видели «Храм ненависти».

— Да, он знает про похищение и злорадствует. Но это не его рук дело.

— Почему вы так уверены? И откуда он может знать?

Мари Ларр вынула и показала мне бумажку — одну из тех, что давеча просматривала.

— У него в доме Хвощовой шпион, кто-то из прислуги. Шлет донесения. Вот записка, помеченная прошлой субботой. Здесь написано… Посветите-ка.

Она прочла: «Вчерась ихний шофер шептался с кухаркой Настасьей, которая ему полюбовница, что дочка ихняя Дарья ни в какой не в санатории, а скрадена неизвестными злодеями и невесть куда подевалась, а только строго-настрого велено никому о том не сказывать». Вот вам и разгадка. На следующее утро после получения записки Зибо приехал на стройку и начал глумиться над несчастной матерью. Получается, мы снова в тупике, — резюмировала Мари Ларр.

Я уныло прибавил:

— И к тому же заварили кашу, которую еще неизвестно как расхлебывать.

C воспоминаний и счета шагов меня сбивает крик.

Во дворе, за окном, луженая глотка вопит:

— Не спать! Не спать на посту, гнида!

Матерная брань.

Голос в ночной тиши гулок, его подхватывает эхо.

Я закрываю уши ладонями. Мир дик, груб и жесток, от него не спрячешься. Но можно на время о нем забыть. Нырнуть в прошлое.

И я это делаю.

Снова начинаю:

— Раз, два, три…

Меня здесь уже нет. Я там, на ночной улице Васильевского острова.

Две тысячи девятьсот сорок два шага

XХI

Мы вышли из подворотни, погруженные в мрачные мысли, — навстречу истошному воплю.

Припозднившаяся парочка, перед которой из закоулка вдруг выплыли привидение с клыкастой пастью и косматая ведьма с мерцанием вокруг глаз, попятилась. Кавалер уронил тросточку и постыдно кинулся наутек, бросив свою спутницу, а та села на корточки, закрыла лицо руками и завизжала на всю улицу.

— Вам нечего бояться, сударыня, — уверил ее я, но не думаю, что меня услышали. Надо было побыстрее отсюда убираться.

Проблема, однако, состояла в том, что куда бы мы ни повернули, рано или поздно кто-то шел навстречу, и всякий раз это завершалось криками.

— Всё это плохо кончится, — сказал я. — Или мы встретим беременную и у нее случится выкидыш, или кого-то хватит удар. Нужно взять извозчика.

В субботнюю ночь пролеток на Большом проспекте хватало, но эффект был тот же. Балахон с колпаком я снял, оставшись в жилетке, но при виде фосфоресцирующего лица мадемуазель Ларр лошади всхрапывали, а ваньки крестились и взмахивали кнутом.

— Смойте светящуюся краску, — потребовал я. — Иначе нас никто не посадит, а скоро разведут мосты, и мы останемся на острове до утра.

— Да где же? Это не Лондон, общественных уборных тут нет.

Я предложил спуститься на набережную, умыться невской водой.

Так мы и поступили.

Присев на ступеньки, Мари тщательно протирала лицо платком, смачивая его в реке.

Разговор наш был мрачен.

— Бедная Алевтина Романовна не утешится даже местью, — говорила Мари. — Потеря дочери это ужасно, но еще страшнее неизвестность. Жива девочка или нет? Что с нею произошло? Неужели просто исчезла — и всё? Навсегда? Вот мысли, которые иссушают несчастную женщину. Это мука, которой никому не пожелаешь…

— Что же все-таки произошло с Дашей? — в десятый, наверное, раз повторил я. — Уже ясно, что похитили ее не ради выкупа. За полтора месяца никто от Хвощовой ничего не потребовал. Месть, выходит, тоже ни при чем.

— Остается самая жуткая версия. Не просто наиболее вероятная, но, увы, теперь единственная. — Мари сдернула свой зеленый парик, бросила его в реку, и он закачался, словно по Неве, в самом деле, плыла русалка. — Даша стала жертвой полового маньяка. Чем-то его привлекла именно эта девочка. Некий триггер включил манию.

— Кто включил?

— Триггер, спусковой крючок. Если мы хотим найти и наказать преступника…

— Очень хотим, — свирепо перебил я.

— …Нужно попытаться определить, что стало этим триггером. Тогда, может быть, удастся выйти на другие сходные случаи и потянется какой-то след. Чем могла привлечь маньяка именно эта девочка?

— Может быть, тем, что ее в шесть лет наряжали, как барышню — в длинное платье, шляпку, туфли на каблуках? Помните, Хвощова нам про это рассказывала? Вдруг в полицейской картотеке есть случаи, когда нападали на маленьких девочек, одетых по-взрослому?

Предположение показалось мне самому очень правдоподобным, но Мари даже не повернула головы. Она пристально глядела на пару уток, привлеченных плавающим париком.

— Вы слышали, что я сказал?

Мари повернулась. Ее брови были сдвинуты.

— Мое лицо больше не светится? Тогда едемте к Хвощовой.

— Сейчас, среди ночи? Но зачем?

— Потом объясню. Сначала нужно кое-что уточнить.

Хозяйка дома вышла к нам в пеньюаре. Я стал извиняться за ночное вторжение, но Алевтина Романовна меня оборвала:

— Я не спала. Я по ночам никогда не сплю. Не получается. Что случилось? Почему у вас такой вид?

Вид у нас с Мари действительно был экстравагантный, но всё же в меньшей степени, чем прежде. Я — в брюках на подтяжках и одной рубашке; она — в моей жилетке, надетой поверх русалочьего платья, чтобы прикрыть декольте.

Но и вид Алевтины Романовны меня потряс — отнюдь не ночным нарядом. С апреля я с нею ни разу не встречался и едва узнал в изможденной, полуседой, бледной женщине былую богатыршу. Мое сердце стиснулось от жалости.

— Я знаю! Вы добыли твердые доказательства против Зибо! — хищно проговорила Алевтина Романовна. Лицо ее исказилось от ненависти. — Только попробуйте, Гусев, помешать возмездию! Я вас уничтожу!

— Нет, Бобков оказался ни при чем. Он не имеет отношения к похищению…

Хвощова ахнула.

— Вы что-то узнали про Дашу? Говорите! Не мямлите! Что угодно, но только не эта бесконечная мука.

Ее запавшие глаза моментально наполнились слезами. Алевтина Романовна была готова услышать ужасную весть.

— У госпожи Ларр есть новости, — пробормотал я и сделал два шага назад, будучи не в силах выносить этот взгляд.

Пока мы ехали на Сергиевскую, Мари не сказала ни слова, а я не задавал вопросов, чтобы не сбить ход ее мысли. Ну и по слабости характера. Открытие, до которого сыщица дошла каким-то неведомым мне образом, могло заключаться лишь в одном: Мари со всей достоверностью вычислила, что девочка мертва. Я не торопился узнать подробности. Мне не было любопытно. Мне было невыносимо грустно. Конечно, надежды давно уже не оставалось, но ведь бывают и чудеса…

Моя напарница сказала нечто совершенно неожиданное:

— Расскажите про Банни и Пигги.

— Про что?

— Про плюшевых зайца и поросенка. Которые были с Дашей во время визита в больницу.

Хвощова потерла глаза, словно хотела проверить, не снится ли ей всё это. Однако стала отвечать:

— Это Дашины любимые игрушки. Она с ними не только в больницу ездила. Она с ними вообще никогда не расставалась. Дома сажала за стол. Ночью брала в постель. На прогулках носила в специальной сумке, которая висела у нее на шее. Разговаривала с ними. Упаси боже забыть кукол при отъезде — с Дашей происходила истерика. Один раз нам пришлось возвращаться за ними с вокзала… Но почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что Даша жива, — уверенно заявила Мари. — Ее не убили. И не собирались убивать. Более того, похитители наверняка знают, что девочке нужно делать уколы, и скорее всего каким-то образом предусмотрели это.

— Что?! — вскричали мы с Хвощовой дуэтом.

— На месте похищения нашли корзину для хлебных крошек, но кукол не было. А ведь Даша вынула их из сумки и посадила «принимать гостей» — уток. Так рассказала мисс Корби. Что это значит?

— Что? — спросил я. Голова у меня шла кругом.

— Похититель или похитители специально захватили кукол с собой. То есть знали, как они важны для ребенка. Зачем бы они стали это делать, если бы собирались убить девочку? Ну и второй вывод, очевидный: они очень хорошо осведомлены о Даше и ее жизни.

Дедукция поразила меня своей простотой и очевидностью. А собственная слепота удручила. Хорош статский советник, светило криминалистики!

— Не могу себе простить, что не додумалась до этого раньше, — вздохнула Мари. — Слишком сосредоточилась сначала на одной версии, потом на другой. Непростительно!

— Да…ша… жи…ва? — с трудом выговорила Алевтина Романовна. У нее прыгал подбородок.

— Несомненно. Третья версия, которую мы начали рассматривать с Василием Ивановичем, отпадает.

— Ка…кая?

— Про полового маньяка. Психопат этого рода не стал бы заботиться о переживаниях ребенка. Зачем брать с собой любимые куклы девочки, если намерен над нею надругаться, а потом убить? Нет, здесь что-то совсем другое.

— Но что? — Хвощова справилась с дрожанием голоса, заговорила более связно. — Если Дашу похитили не ради выкупа и не из мести, то зачем же?

— У меня в практике был один случай, до некоторой степени похожий, однако он мало чем нам поможет, — задумчиво произнесла Мари. — В агентство обратилась дама, у которой похитили маленького сына. Она не боялась за его жизнь, просто хотела, чтобы я помогла вернуть ребенка без скандала. Подозреваемый был очевиден. Незадолго перед тем женщина после долгого судебного процесса развелась с мужем. Сына оставили ей. Похищение, разумеется, организовал отец. Но это не наша ситуация, ведь отец Даши давно умер…

— Это она!!! — закричала вдруг Хвощова и ударила кулаком по столу, так что подпрыгнул графин с водой. — Ну конечно! Это Кукуха! Старая сумасшедшая ведьма! Господи, Даша действительно жива…

У нее начался форменный нервный припадок. Она то рыдала и благодарила Всевышнего, то сыпала проклятьями в адрес какой-то Кукухи.

Графин очень пригодился. Выпив воды, Алевтина Романовна немного успокоилась и стала рассказывать.

Оказывается, у девочки имелась бабушка, Аграфена Абрамовна Хвощова, из старообрядческой купеческой династии Кукухиных — отсюда семейное заглазное прозвище Кукуха, прилипшее к старухе еще и потому, что она всегда была со странностями. После трагической смерти сына Кукуха вовсе свихнулась — уверила себя, что во всем виновата невестка, и прониклась к ней лютой враждой. (Я про себя подумал, что у Алевтины Романовны настоящий дар вызывать у родственников ненависть.) С такой же неистовой страстью старуха полюбила единственную внучку, просто души в ней не чаяла.

— Представьте себе, даже пыталась у меня ее выкупить! — возбужденно хохотнула миллионерша. — Я отпускала к ней Дашу только раз в неделю, по воскресеньям, так старая психопатка предложила мне платить по десять тысяч за каждый дополнительный день. Это мне-то! Я ответила: «Давайте, мамаша, я лучше буду вам давать десять тысяч в неделю, и мы отменим воскресные визиты». Потому что она вечно говорила дочке про меня гадости, морочила ей голову своей чушью.

— Какой чушью? — спросила Мари.

— Божьим гневом, чертями, кознями Антихриста. Дашенька потом боялась спать. Кукуха совершенно помешалась на религии. От старообрядчества она отошла, потому что оно, видите ли, «полиняло». В доме постоянно роятся какие-то юродивые, блаженные, «божьи странники». Одно время Кукуха связалась с хлыстовцами, они тянули из нее деньги. Потом сделалась истовой распутинкой. Бес Гришка Распутин к ней как к себе домой ездит, «маманей» зовет, а она его «батюшкой» — уж не знаю, как это у них получается и кто там кому родитель. — Хвощова зло фыркнула. — Я знаю, почему Кукуха выкрала Дашу. Из-за Распутина!

— В каком смысле из-за Распутина? — удивился я, потрясенный оборотом, который принимало дело.

— Незадолго перед поездкой к Монсарту я прекратила Дашины воскресные поездки. Узнала, что старая идиотка возила ребенка на квартиру к этому проходимцу, благословляться. Тут уж мое терпение лопнуло! Вот Кукуха и нашла способ вернуть себе внучку!

Алевтина Романовна застонала:

— Какая же я слепая дура! Теперь понятно, почему за всё это время ведьма ни разу не дала о себе знать, ни разу не поинтересовалась, как там Дашенька! При такой-то безумной любви! Нет, постойте-ка! — Она всплеснула руками. — Один раз прислала записку, еще в апреле. С какой-то чушью. Мне было не до того! Кинула куда-то и забыла… Подождите, поищу в кабинете!

Она выбежала и через несколько минут вернулась с листком. Протянула трясущейся рукой.

— Читайте…

На бумаге раздерганным почерком было написано: «Бог тебя грешницу покарал, а невинную овечку спасет. Буду Его молить, ты же кайся».

— Я не придала значения. Подумала, дуется, что я ее от Даши отставила. А ведь смысл прозрачен! Для Кукухи «спасти невинную овечку» значило вытащить внучку из лап «грешницы». Едем к старухе! Немедленно!

— Ни в коем случае, — сказала Мари. — Она наверняка позаботилась о том, чтобы хорошенько спрятать ребенка. Вы только спугнете ее. Запрячет еще дальше. И ни за что не сознается.

Она рассматривала бумагу.

— Графологический диагноз очевиден. Акцентуация, истероидность, обсессионный синдром, взрывная порывистость. В двух местах чуть не прорвала пером бумагу. Такие люди чрезвычайно упрямы и неподатливы. На агрессию отвечают двойной агрессией.

— О да, — согласилась Хвощова. — Один раз, когда я с ней резко заговорила, Кукуха швырнула в меня бронзовую чернильницу.

— Нужно получить сведения изнутри, из ее дома, а потом уже действовать. Не будем пороть горячку. О жизни и здоровье дочери вы ведь можете больше не беспокоиться. День-другой ничего не изменят. Подумайте лучше, через кого возможно разузнать, не изменилось ли поведение вашей свекрови за последние недели? Есть ли у вас с ней общие знакомые? Еще лучше — подкупить прислугу.

— Там нет прислуги в обычном понимании. Кукуха отказывается платить за работу, говорит, что служба за деньги — антихристова похоть. В доме убирают, готовят, топят печи какие-то приживальщицы и молельщицы. Соваться к ним рискованно, сразу побегут доносить хозяйке… Общих знакомых тоже не осталось. Родственников, кто поддерживает отношения со мной, она от своего дома отлучила… Постойте! — Лицо Хвощовой просветлело. — Я знаю! Нам пригодится доктор Менгден! Ведьма его чтит, свято ему доверяет. Он лечит ее от базедовой болезни. И он говорил, что она постоянно расспрашивала его о Дашином здоровье.

Короткая майская ночь уже заканчивалась. В окна проникал серый предутренний свет.

— Я всё же отправлюсь на разведку к дому мадам Куку, только приведу себя в порядок. Какой у нее адрес? — спросила Мари у Хвощовой, а потом обратилась ко мне: — Вы же наведайтесь в больницу. Нынче воскресенье, но вдруг Менгден на месте.

Странное дело. Она отдавала мне распоряжения, будто подчиненному, а я совсем не чувствовал себя уязвленным.

XХII

Вернувшись к себе, я намеревался немного поспать, но какое там. События ночи, мертвецы, русалочье лицо — и незабываемое декольте, да-да декольте — начинали мельтешить передо мной, едва я смеживал веки, а больше всего будоражила воскресшая надежда: девочка жива, жива, три тысячи раз тьфу-тьфу-тьфу!

Проворочавшись час или полтора, я заварил себе крепкого кофе, побрил щеки, освежил бородку с усами, попрыскался одеколоном и отправился в детскую больницу.

Там меня ждала удача. Сказали, что Осип Карлович провел ночь с больным и до сих пор еще не ушел.

Менгдена пришлось подождать. Он вышел ко мне в резиновых перчатках, с капельками крови на халате, с глазами еще краснее моих.

— Тяжелый случай. Пациент двенадцати лет с ослабленной коагуляцией. Еле удалось остановить кровотечение. Вы Лебедев, да?

— Гусев.

— Что Даша Хвощова? Не нашли? Ну разумеется. Иначе привезли бы ее ко мне.

Полное отсутствие эмоции меня не удивило. Я помнил, что имею дело с человеком-машиной. Вскользь мне подумалось, что миром в будущем, наверное, будут управлять специально созданные аппараты, лишенные сантиментов, но запрограммированные на добро и никогда с этого пути не сбивающиеся. Безо всяких эмоций, но с неукоснительной справедливостью, они будут выносить государственные решения и судить преступников, учить и лечить, проектировать и конструировать, может быть, даже подбирать идеальные брачные пары.

— У меня только пять минут, — нетерпеливо сказал доктор. — Что вам нужно? Про уколы ничего добавить не могу. Без гемосольвентина ребенок в опасности. Если, конечно, до сих пор еще жив.

— Я пришел расспросить вас не о Даше, а о ее бабушке. Она ведь тоже ваша подопечная?

— Аграфена Абрамовна? — удивился Менгден. — Да. Она стала моей пациенткой, потому что была очень довольна тем, как я лечу ее внучку. Но я не могу обсуждать с вами старшую Хвощову. Врачебная этика.

— Меня не интересуют ее медицинские проблемы. Что вы думаете о ней как о человеке? Меня занимает личность, характер.

— Характер ужасный. Хуже, чем у младшей Хвощовой. Ипохондрия, мнительность, самодурство. Иногда мне приходится на нее покрикивать — тогда она на время притихает. А в общем весьма утомительная особа. И болезнь малоинтересная. Классический гипертериоз.

— Зачем же вы ее лечите? Профиль не ваш. Деньги, насколько я знаю, вам тоже не нужны.

Он подозрительно сощурился.

— А-а, вот оно что… Ведь вы, господин Уткин, какой-то большой полицейский начальник?

— Гусев. Я Гусев.

— Отвечу на ваш вопрос, если вы честно скажете мне, чем вызван интерес полиции к старой идиотке. Терпеть не могу, когда ходят вокруг да около. Вас ведь интересует не она, а тот, кто теперь всех интересует?

Я был удивлен.

— О ком вы?

— Так я и поверил, что вы не знаете.

— Да о чем?

— О том, что я лечу Распутина! — рассердился доктор. — Сыщики из Охранки вокруг него так и кишат. И, разумеется, докладывают обо мне.

— Уверяю вас, я понятия об этом не имел! Охранное отделение — совсем другое ведомство.

Кажется, Менгден понял по моему тону и выражению лица, что я не лгу. Во всяком случае щуриться перестал.

— Распутин мне любопытен. Очень любопытен. И Хвощову-старшую я пользую из благодарности. Это она меня ему порекомендовала.

— И что Распутин? Каков он? — не удержался я от вопроса, хотя к расследованию это никакого отношения не имело. В России все интересовались знаменитым «старцем», и я не был исключением.

— В медицинском смысле? — по-своему понял меня доктор. — Там признаки микроцитарной анемии и тромбоцитопении на фоне долгого злоупотребления алкоголем. Говорю об этом, потому что все газеты и так пишут о его пьянстве. Но гораздо интереснее некие феноменальные способности, которыми, по-видимому, обладает господин Распутин. Наукой они не объяснены и не изучены. Подробностей сообщить не могу, ибо это уж точно попадает в категорию врачебной тайны.

Тут я спохватился — вспомнил о цели своего визита.

— Бог с ним, с Распутиным. Я действительно пришел к вам не из-за него, а из-за Аграфены Хвощовой.

Я решил, что лучше всего будет объяснить врачу начистоту, в чем подозревается бабушка похищенной девочки.

Менгден выслушал меня не перебивая, только раза два поглядел на часы.

— Понятно, — кивнул он, когда я закончил. — Думаю, ваше предположение вполне может оказаться верным. По двум причинам. Некоторое время назад — пожалуй, незадолго до похищения — Аграфена Абрамовна объявила, что не желает более приезжать сюда за инъекциями тиреофора, а просит меня научить ее делать уколы самостоятельно. Я научил. И тогда же она попросила выдать ей запас ампул с гемосольвентином — на случай, если внучке станет плохо, когда она гостит у бабушки.

— Quod erat demostrandum! — вскричал я в волнении. — Это она готовилась к похищению! Благодарю вас, доктор! Вы очень нам помогли![6]

Я понесся на Сергиевскую, дудя клаксоном. Меня распирали охотничий азарт и радость, что мучительная эпопея близится к счастливому финалу. А еще я был горд тем, что окончательные доказательства добыл сам, без американско-британской сыщицы. Пусть Алевтина Романовна увидит, каков Гусев в полицейской работе.

Мари уже была у Хвощовой. Недолго же продлилась ее рекогносцировка. Должно быть, завершилась неудачей.

Сегодняшний облик моей напарницы сильно отличался от вчерашнего. Она была в каком-то черном рубище и монашеском платке, опущенном по самые брови.

Я бодро, энергично доложил, что всё подтвердилось: девочка вне всяких сомнений находится дома у старухи, которая заранее обзавелась ампулами и научилась сама делать уколы. Вот теперь можно отправляться туда и требовать возврата ребенка.

— Мы поедем. Но не в особняк Кукухи, а к ней на дачу, — сказала Хвощова, дослушав. — Мадемуазель Ларр побывала дома у свекрови, поговорила с тамошними обитательницами. Старая стерва не появлялась там с начала апреля. «Спасается в Скиту» — так они сказали. «Скитом» она называет дачу под Сестрорецком. Нет сомнений, что Даша именно там.

Получалось, что от Мари все-таки больше проку, чем от меня, но я не расстроился. Главное, что всё сложилось и скоро ребенок вернется домой.

— Так едемте! — воскликнул я. — Через полтора часа мы будем там.

— Нет, мы поедем завтра, — ответила Алевтина Романовна. — Сегодня выходной, я не соберу людей. Ничего, я столько маялась, как-нибудь выдержу еще одну ночь.

Не знаю, как эту ночь провела она, но мне волнение не дало сомкнуть глаз, хоть я обходился без сна уже вторые сутки подряд.

Завтра, завтра мы спасем девочку, возбужденно повторял я, нетерпеливо дожидаясь рассвета.

XXIII

Люди, которых Алевтина Романовна не могла собрать в воскресенье, были уже знакомые мне «заступники», бравые молодцы из «Заводской стражи».

Утром они прибыли к хвощовской резиденции в шестиместном авто: мой бывший подчиненный Лихоносов и еще пятеро крепких мужчин в одинаковых полувоенных френчах. Стало ясно, что намерения у Алевтины Романовны самые решительные и, если свекровь заупрямится, дача будет взята штурмом.

Я спросил у Лихоносова, каков его план. В ответ он сделал красноречивый жест — будто сворачивает шею цыпленку. Его хозяйка грозным выражением лица походила на Стеньку Разина с известного полотна художника Сурикова (да, русскую живопись в отличие от всякой мазни, я люблю и неплохо знаю). Я забеспокоился, не угожу ли я в очередную историю. Дача-то принадлежала даме непростой, да еще распутинской приятельнице.

Посему в поход мы отправились в следующей секвенции: впереди на флагманском «роллс-ройсе» Алевтина Романовна, за нею основное войско в «бенце», и самым последним, да еще поотстав, я в своем скромном «форде».

Через центральную часть Санкт-Петербурга, как всегда забитую экипажами, гужевыми повозками и автомобилями, мы тащились еле-еле, хотя шофер Хвощовой не переставая гудел в рожок, но на загородном шоссе помчались на скорости шестьдесят верст, только ветер засвистел.

«Скит» богомольной миллионщицы располагался посреди небольшого леска. Над верхушками молодых елей торчали расписные крыши в русском стиле и колоколенка домашней часовни.

Машины остановились на опушке. Один из «заступников» отправился на разведку. Весть, которую он принес, была тревожной.

Должно быть, Кукуха ожидала нападения. У ворот дежурил автомобиль. В нем сидели двое штатских. По твердому убеждению лазутчика, в прежней жизни филера, это были профессионалы.

— Ваше мнение? — спросила меня Хвощова.

— Заявить в полицию и получить ордер.

— Нет, это долго. А вы что думаете? — обратилась она к Мари Ларр.

— Можно отвлечь их внимание — беру это на себя. А тем временем вы с «заступниками» проникнете в дом с другой стороны, перебравшись через забор.

— Ну нет, я за собственной дочерью через заборы лезть не собираюсь. Что скажешь ты, Лихоносов?

Не знаю, что он ей сказал, вернее нашептал на ухо, но Хвощовой это понравилось.

— Действуй.

«Заступники» собрались кучкой, послушали своего начальника, а потом разделились. Сам Лихоносов, помахивая шляпой, пошел по дорожке к даче прогулочной походкой. Его архаровцы исчезли в кустах: двое подались влево, трое вправо.

— Посмотрим, каковы эти люди в деле? — предложила Мари. — Я люблю такие штуки.

Мне, признаться, тоже было любопытно.

Мы двинулись через лесок. Шагов через сто увидели высокий зеленый забор, ворота, около них черный «руссо-балт» с открытыми окнами. Там на передних сиденьях курили, лениво переговариваясь, двое толстошеих мужчин. Солнце пригревало совершенно по-летнему, один сидел без пиджака, и было видно ремешок от подмышечной кобуры.

— Серьезно подготовилась старушка, — заметил я.

Сидевшие в машине встрепенулись. Это к воротам из-за деревьев вышел Лихоносов. Остановился, с сомнением посмотрел на дачу. Подошел к машине. Что-то сказал. Вынул портсигар. Кажется, просит прикурить.

Мари толкнула меня локтем и показала куда-то.

Справа от автомобиля качнулись ветки шиповника.

Вдруг Лихоносов обхватил того, кто поднес ему спичку, за шею, и крикнул:

— Давай!

С его стороны подбежали двое, помогли выволочь левого охранника на дорогу. Правый сунул руку под мышку, но в него, распахнув дверцу, вцепились трое. После короткой свалки оба охранника оказались на земле, со связанными за спиной руками и с кляпами во рту.

— Как во времена моей юности в Уайлд-Весте, — меланхолически вздохнула Мари. — Ну что, идем?

Но еще раньше, чем мы подошли к воротам, из леска вынесся «роллс-ройс». Выскочил шофер, распахнул дверцу. Оттуда вышла Алевтина Романовна и быстрыми, широкими шагами направилась к дому. Все кроме одного «заступника», оставшегося сторожить пленных, кинулись за нею следом. Это несколько напоминало еще одну превосходную картину, художника Серова — где за Петром Великим еле поспевает свита.

Охрану удалось снять без шума, но теперь тишина закончилась. Во дворе, который я толком не разглядел — только что цветы на клумбах там высажены крестами, — нас встретили визгом и воплем. Юркие черные старушенции метались, размахивали руками, бежали кто к дому, кто наоборот прочь. Их было не меньше десятка, а орали они, будто целая толпа.

— Беда, матушка! Спасайся, батюшко! Анчихристово войско!

Одну, подвернувшуюся на пути, Хвощова отшвырнула в сторону, как мешок с тряпьем, и первой ворвалась в дом.

Рядом с ней была Мари Ларр, потом Лихоносов со своими, и в арьергарде я. Но не отставал, глядел в оба.

Как ни странно, внутренний вид «Скита», куда Кукуха удалялась для уединенной молитвы, был очень похож на интерьер палаццо ее невестки. Тоже широкая лестница на второй этаж, и на стенах сверху донизу сплошной, сливающейся массой — живопись, только не дерзкие картины, а иконы.

То же и в большой комнате, напоминавшей внутренность матросского сундучка — если, конечно, бывают матросы, заклеивающие стенки своих сундучков не вырезанными из журнала красотками, а ликами святых. Суровые бородатые апостолы, святители и угодники выстроились шеренгами со всех четырех сторон, как войско на параде.

— Где?! Где?! — вот единственное, что крикнула Алевтина Романовна грузной старухе в черном одеянии, с большим распятием на груди. Выглядела Хвощова-старшая устрашающе. Глаза навыкате, раздутый зоб, на носу поросшая седым мхом бородавка. Сама бесформенная, словно тряпичная баба, какие сажают на самовар, и почему-то в огромных валенках.

Я так засмотрелся на впечатляющую особу, что не сразу заметил еще одного человека. Правда, он прижимался к стене. Должно быть, заслышав шум, вскочил и попытался спрятаться. На столе был накрыт чай на две персоны: чашки, баранки, пряники.

Незнакомец, длиннобородый и длинноволосый мужик в поддевке, малиновой косоворотке, юфтевых сапогах, повел себя чуднó. Когда к нему кинулись двое «заступников» и взяли за локти, чтобы стоял смирно и не мешал, бородатый хрипло заорал:

— Убивать будетя? Ответитя! Перед богом и царем ответитя!

Алевтина Романовна сердито на него глянула, крикун тут же получил удар кулаком под дых, согнулся и засипел.

— Где она?! Где Дашенька?! — крикнула Хвощова-младшая.

Старшая ответила еще зычнее:

— Изыди, Иродиада!

Опираясь на палку, поднялась со стула. Свекровь с невесткой стояли друг напротив друга, обе большие, грозные, яростные.

Но я смотрел не на бой двух медведиц, а на беззвучно разевающего рот мужика. Смотрел в панике.

Я догадался, кто это!

В газетах портретов Григория Распутина не печатали, но сложить два и два было нетрудно. С кем еще стала бы набожная миллионщица распивать чаи в своем «скиту»? Кому приживальщицы могли кричать «Спасайся, батюшко!»? Как это не показалось мне странным, что охранники сидят в роскошном «руссо-балте»?

И самое ужасное. Известно, кто сопровождает «старца» в поездках. Мы только что совершили нападение на сотрудников особого отряда Дворцовой полиции!

Тут был целый букет тягчайших преступлений, в том числе государственных…

Я кинулся к «заступникам», выкручивавшим руки царскому фавориту.

Зашипел:

— Немедленно отпустите! Господин Распутин, произошла ошибка. Мы не рассчитывали вас здесь встретить!

Оттолкнул опешивших громил, бережно взял стонущего «старца» под руку, повел к выходу.

На лестнице, немного отдышавшись, он спросил:

— Ты… кто?

— Ваш доброжелатель. Тут семейная сцена, не имеющая к вам касательства. Никто не причинит вам зла. Приношу глубочайшие извинения за случившееся.

— Бог всех прощает, что ж и мне грешному не простить, — ответил Распутин, кажется, успокаиваясь. — Мил человек, так я поеду отсель?

— Конечно, конечно! Я провожу вас до автомобиля.

Но зря я думал, что всё обошлось.

Когда я развязал плененных охранников и объяснил, что произошло недоразумение, один из них, по-видимому, старший, зло сказал:

— Я вас знаю. Вы Гусев из Департамента полиции. Господин полковник подаст вашему директору рапорт. Вы за это ответите!

На прощанье Распутин размашисто меня перекрестил и даже благословил, но на душе было скверно. Я все-таки угодил в историю, да в какую! От одной мысли, что Распутин может наябедничать императрице, директор Департамента впадет в трепет — его собственная судьба повиснет на волоске. И на всякий случай, превентивно, сотрет раба божьего Гусева в прах…

Я вернулся в дом на подгибающихся ногах, утешаясь лишь тем, что по крайней мне погубил свою карьеру не зря, а ради спасения невинного ребенка. Быть может, Дашенька уже воссоединилась с матерью. В бесславной отставке, а то и под следствием я буду утешаться тем, что сделал благое дело.

Но девочки в иконной комнате не было. Там по-прежнему бушевала Кукуха. Напирала на невестку, размахивая своим посохом, а та пятилась.

— С ума ты сбрендила, Алевтина! Чтоб я крала собственную внучку?! Как в твою поганую голову могло такое прийти?!

— Что же вы ни разу за все это время ею не поинтересовались? Раньше чуть не каждый день названивали, здорова ли, а тут пропали? И кто мне записку прислал — про спасение невинной овечки? С чего вдруг? — перешла в контрнаступление Алевтина Романовна. Две Хвощовы чуть не уперлись лбами.

— Потому что я знаю, что Дашеньку украли! С самого начала знала! С первого дня! Это ты по заграницам шлялась по своим бесовским делам! А я за Дашенькой доглядывала! И первая, раньше тебя, прознала!

— Откуда?

— Больше надо людям платить, коли хочешь, чтоб были тебе верны, — оскалилась Кукуха фальшивыми белыми зубами.

Дедукция несложная, подумал я. С одним подозреваемым. Она платит шоферу, который возил девочку в больницу. Больше никто ей рассказать не мог. Впрочем это несущественно. Существенно, что…

У меня внутри всё похолодело.

— Так у вас нет Даши? — дрожащим голосом произнесла Алевтина Романовна и будто стала меньше ростом. — Нет, не верю. Вы лжете! Я велю обыскать дом!

— Ищи! Дашенька у меня вот где! — Кукуха показала себе на грудь. — Сердце мне вырви, она там! Которую неделю денно и нощно Бога молю! Для того сугубый аналой устроила — как святой Старец повелел, а он знает, ему Богородица шепчет!

— Что за чушь вы несете? — поморщилась Алевтина Романовна. — Полоумная, злобная ведьма!

— А ты блудня Вавилонская! За твои мерзости Бог у тебя деточку исторг!

Как это в них уживается? — подивился я. Обе души не чают в одном и том же ребенке и так ненавидят друг дружку.

— Что такое «сугубый аналой»? — спросила Мари Ларр, до сей минуты молча наблюдавшая за бурным противостоянием.

— Пойдем. Покажу.

Мы все, кроме «заступников», ставших теперь ненужными, последовали за хозяйкой вглубь дома. Шли темными переходами, насквозь пропахшими ладаном, дважды поднимались и спускались по ступенькам. Наконец оказались перед дверью, вернее дверцей вышиной мне едва по пояс. Я думал, это какой-нибудь стенной шкаф, но старуха кряхтя опустилась на колени.

— Входить туда нужно смиренно, земнопоклонно, — объявила она и полезла на четвереньках первой.

Алевтина Романовна, выругавшись по-французски, сделала то же самое. Потом Мари Ларр. Куда деваться? Исполнил тот же нелепый ритуал и я.

В тесном чуланчике, ярко освещенном десятками тесно поставленных свечей, запах ладана, лампадного масла и воска стал почти невыносим, я еле дышал.

Разумеется, повсюду густо висели образа, но на аналое стояли не иконы, а две фотографии, побольше и поменьше. Маленькую я уже видел: Даша Хвощова в шляпке со страусовым пером. На большом снимке был мальчик в матросской форме — цесаревич Алексей.

— Первое, что я сделала, узнав про беду, — кинулась к Старцу, — заговорила, мелко крестясь на иконы, Кукуха. — Он помолился Богородице, и было ему Слово. «Жива твоя внучка, — сказал Григорий Ефимович, — но ее спасать надо. Молитвою. Не за нее моли — Бог этаким молитвам, за своих родных, мало слуха дает. Молитва сильна, когда она не за свойное, а за всейное. Моли Бога за здравие и обережение Дитяти Российского — наследника Алексея. Он тяжко хворает, сердешный, помереть может. Его здравие у Бога отмолишь — и свою внучку спасешь». Повелел мне сугубый аналой учредить. Вот он. Тут неустанно и молюсь за обережение отрока Алексея.

— Сумасшедший дом, — пробормотала Алевтина Романовна. — Боже, а я так надеялась… Чтоб вам провалиться с вашими идиотскими молитвами!

Она резко повернулась, чтобы выйти, ударилась об стену, выругалась уже не по-французски, а по-площадному. Свирепо пнула дверь ногой и вдруг разрыдалась.

— Плачь, плачь! — закричала на нее страшная старуха. — Сама виновата! Таскалась по Франциям, пока дочку бесы крали! Я-то сразу туда помчалась, каждую травинку на коленях обползала, святой водой полила. Туфельку подобрала махонькую, ее тоже окропила!

Она показала на аналой, и я увидел, что за Дашиной фотокарточкой действительно лежит лаковая туфелька со сломанным высоким каблуком — совсем взрослая, только крошечного размера и потому кажущаяся игрушечной.

Мне было невыносимо жаль Алевтину Романовну, сильную женщину, которая сейчас, на моих глазах, корчилась в невыносимых страданиях. Ужасно потерять дочь. Еще ужаснее — думать, что вновь обрела ее, и опять потерять, теперь уже окончательно.

Самое же скверное, что всё опять оказалось пустыми хлопотами. Девочку я не спас, лишь бессмысленно сломал себе судьбу. Об этом сейчас и надо было думать.

У меня появилась одна мысль, требовавшая немедленного действия.

Я опустился на четвереньки, выполз наружу и побежал трусцой через дом.

XXIV

— Это Гусев. Без предварительной договоренности. По неотложному, — сдерживая волнение, сказал я в пневматическую трубку.

Константин Викторович сегодня, слава богу, был в Апраксине переулке.

— Минутку, Василий Иванович, — ответил секретарь. — Его превосходительство сейчас освободится.

А дверь не открыл. Меня это не удивило. У Воронина часто бывали разные таинственные посетители, с которыми не полагалось сталкиваться на лестнице. Однажды мне довелось видеть, как из подъезда выходит один из великих князей, а можно было тут встретить и нищего.

Я приготовился ждать, но очень скоро трубка ожила.

— Господин Гусев, вы здесь?

Щелкнул замок, створка приоткрылась, но прежде чем я шагнул внутрь, из двери вышла фигура, каких я тут еще не видывал. Отвратительная бабища, замотанная в черные тряпки и пахнущая кислятиной, всверлилась в меня неистово сверкающими припухшими глазами. Я отпрянул — вместо носа на плоском лице зияла проеденная сифилисом дыра.

— Ты Гусев? — прогнусавило кошмарное видение. — И я Гусева.

— Надеюсь, мы не родственники, — сухо молвил я, отстраняясь, чтобы она поскорее прошла.

— Ты шибко-то не гордынничай! — Рот ощерился кривыми желтыми зубами. — Ты против меня гусенок!

Сколь многообразны контакты его превосходительства, подумал я, проходя в дверь, и тут же забыл о мерзкой бабе. У меня были заботы понасущней.

Выслушав мою скорбную и отчасти покаянную исповедь, Константин Викторович задумчиво приспустил с переносицы очки.

— М-да, господин директор, получив из Дворца подобную кляузу, конечно, может отреагировать нервно. Ответит, что статский советник Гусев еще вчера был уволен со службы и что Департамент за его действия ответственности не несет.

Я помертвел.

— Хорошо, что вы меня предварили, — продолжил Воронин. — Я переговорю с Валентином Анатольевичем. Уверю его, что Распутин императрице не накляузничает и дело иметь последствий не будет.

— А вдруг накляузничает?

— Не успеет. Он завтра уезжает в Москву, а оттуда отправится в свое родное сибирское село. Вернется нескоро, если…

Что «если», он не договорил, только сердито скривился. Я впервые видел этого флегматичного господина в таком раздражении. По счастью, оно оказалось направлено не против меня.

— Эта опухоль разъедает тело государства в тысячу раз хуже любой революционной заразы, — сквозь стиснутые зубы проскрипел действительный статский советник. — Нужен хирург, пока по всему организму не пошли метастазы…

Тема распутинщины, хоть и животрепещущая, в данный момент меня занимала меньше, чем собственная судьба.

— Да верно ли, что он завтра уезжает и вернется нескоро? — не удержался я от вопроса. — Вы это доподлинно знаете?

Воронин улыбнулся мне как неразумному дитяте.

— Важные вещи я обязан знать по долгу службы. А перемещения нашего éminence grise, [7]увы, относятся к категории событий государственного значения.

И я отчасти успокоился.

Я вернулся домой, рухнул на постель и наконец, после двух бессонных ночей, крепко уснул.

Перенапряжение нервов породило в моем измученном мозгу тягостный кошмар.

Мне снилось, что у меня в жилах густеет кровь. Очень медленно, постепенно. Тяжелеют руки и ноги, деревенеют губы, тормозятся мысли. Тело слушается всё неохотней, наливается свинцом. Потом начинается неудержимая щекотка. Я чешусь, но достать ногтями до источника зуда не могу. Он внутри. Я догадываюсь: это по венам ползет тромб. Сейчас доберется до сердца, и оно разорвется.

Я вижу в окне круглую луну. Вспоминаю, что в юности гадалка сказала мне: «Масть твоя трефовая, а помрешь ты наутро после полнолуния».

На луне пятна. Они делаются отчетливей. Одно побольше — посередине, два сверху. Вдруг я понимаю, что это лицо давешней уродины: вот провал вместо носа, вот глаза.

Я задыхаюсь от ужаса, но крикнуть не могу.

Проснулся я поздно, хоть и выспавшийся, но совершенно разбитый. Меня снова охватило беспокойство. Я сообразил, что заступничество Воронина, возможно, спасет меня от увольнения, но писать директору объяснительную все равно придется. И тут нужно очень хорошо обдумать формулировки.

На службу я не пошел, протелефонировал о нездоровье. Это давало мне дополнительное время.

Несколько раз я переписывал текст, никак не мог решить, о чем доложить необходимо, а что можно утаить. К примеру, признаваться ли в том, что я был у Бобкова на маскараде? Не чересчур ли это будет вкупе с распутинским конфузом?

В общем, день прошел скверно.

Зато среда началась с отличной новости. Из утренней газеты я узнал, что Григорий Распутин, провожаемый почитателями и зеваками, отбыл с Николаевского вокзала в Москву, а оттуда проследует в Тюменскую губернию.

Мне сразу полегчало, но на всякий случай я решил продлить свое недомогание. Если господин директор пожелает меня истребовать, лучше явлюсь к нему больным. Глядишь, разговор пройдет мягче.

Четверг я тоже собирался прогулять, но в среду вечером ко мне явилась посетительница.

— Мне нужна помощь, — сказала Мари Ларр. — На сей раз по вашей прямой специальности.

— Зачем? Ведь дело окончательно заглохло. Ни версий, ни следов. У нас в полиции это называется «ноль». Подлежит сдаче в архив.

— След есть.

Мари достала из сумки сверток. Развернула его, предварительно надев перчатки. Я увидел туфельку с «сугубого аналоя» старухи Хвощовой.

— Здесь на лаке отличные отпечатки пальцев. Мне понадобилось два дня, чтобы доморощенным способом, при помощи лупы их классифицировать. Несколько детских. Другие оставлены бабушкой, которая нашла туфельку на траве. Но есть отпечатки, принадлежащие неизвестному. Очевидно когда напали на няню, девочка попробовала убежать, споткнулась, сломала каблук. Похититель сдернул туфельку, чтобы не мешала идти, и швырнул в сторону. При этом оставил все пять пальцев. Вы говорили, у вас в бюро превосходная дактилоскопическая картотека.

— О да. Это моя гордость. Последние пять лет в обязательном порядке, по всей империи, поголовно дактилоскопируются подследственные и осужденные. В санкт-петербургской картотеке есть данные по сорока трем тысячам человек. Правда, классификация отстает. Вы ведь знаете, что мало снять отпечатки, нужно распределить данные по типам и видам папиллярных узоров — колец, завитков и волн. На их основании выводится дактилоскопическая формула, по которой…

— Не нужно объяснять мне азбуку, — перебила меня Мари. — Лучше скажите, сколько времени понадобится, чтобы проверить, нет ли у вас в дактилотеке обладателя этих отпечатков?

— Во-первых, не факт, что у этого человека есть криминальное прошлое. Во-вторых, он может оказаться не санкт-петербургским жителем. В-третьих, я не смогу привлечь к этой работе сотрудников, ибо расследование неофициальное… В общем, дело долгое и с очень небольшими шансами на результат. Конечно, это уже не «ноль», но очень-очень мало.

— Есть еще кое-что, — сказала тогда Мари. — И здесь мне понадобитесь не лично вы, а допуск в вашу лабораторию. На указательном пальце предполагаемого похитителя есть микроскопические частицы какого-то жирного вещества. Мази или крема. Может быть, потянется какая-нибудь нитка. Давайте разделим обязанности. Вы поработаете с дактилотекой, а я займусь химическим анализом.

— Что ж, давайте попробуем, — согласился я, взволнованный не столько надеждой на результат, сколько мыслью о том, что Мари будет снова рядом.

Теперь меня сбивает с воспоминаний луна. Я рассеянно поднимаю голову, вижу в квадрате окошка круглый диск, вздрагиваю и останавливаюсь.

«Масть твоя трефовая, а помрешь ты наутро после полнолуния». Сегодня полнолуние. И скоро утро.

Нет, лучше скорей вернуться туда.

Там нет ничего страшней отставки, там конец мая. И там Мари.

Я опускаю голову, чтобы не видеть луны. Делаю шаг с левой ноги.

Раз, два, три, четыре…

Но память перепрыгнула сразу на пятнадцатое июня.

Тысяча девятьсот девяносто шагов

XXV

Первые три вечера после окончания присутственных часов, когда помещения руководимого мною учреждения опустевали, приходила Мари, и начиналась работа, длившаяся до поздней ночи. Мы почти не виделись, потому что она трудилась в нашей лаборатории, а я грохотал выдвижными ящиками и шелестел карточками в дактилотеке.

На третью ночь Мари вошла ко мне взволнованная. Тот, кто не знал ее, никакого волнения бы не заметил — лицо сыщицы было по-всегдашнему невозмутимым, движения не убыстрились, но я хорошо изучил свою напарницу и по особенному блеску ее льдистых глаз догадался: есть улов!

— Я идентифицировала состав. Главным компонентом является сульфаниламид. Это лечебная мазь, используемая при очень редком кожном заболевании, дерматите Дюринга. Хроническое нарушение иммунной системы, проявляется в виде сыпи на лице. Так что у похитителя есть особая примета — мелкие красные волдыри.

— Если бы у нас имелся круг подозреваемых и у кого-то из них были прыщи на физиономии, я бы нас поздравил, — заметил я, несколько удивленный ее возбуждением. — Но в двухмиллионном городе это не особенно существенное подспорье для розыска.

— Я провозилась с анализом целых три дня, потому что это не такое лекарство, которое продается в аптеках. Оно изготовлено по специальному рецепту. Если мы найдем дерматолога, который его выписал, или провизора, который выполнил заказ, мы выйдем и на преступника.

А вот это было другое дело.

— Нужно опросить всех кожных врачей и все дерматологические отделения больниц, амбулаторий, а также военных госпиталей, — сказал я, заразившись азартом. — Я составлю полный список и оформлю соответствующий запрос. Приступайте к этой работе, а я продолжу поиск по картотеке отпечатков.

После этого видеться мы перестали, лишь раз в день обменивались телефонными звонками. «Что у вас?» — спрашивал я. «Пока ничего». — «У меня тоже».

15 июня был днем, когда перед полуночью я перелистнул последнюю карточку и устало потер глаза, перед которыми вихрились дельты и завитковые узоры.

Огромная работа была проделана впустую. Человек, касавшийся лаковой туфельки, полицейской регистрации не проходил.

Я попросил оператора соединить меня с особняком Хвощовой, где в комнату к сыщице была проведена отдельная линия.

— А я сегодня как раз завершила обход петербургских и пригородных дерматологов, — вздохнула Мари, выслушав мое нерадостное известие. — Сто шестьдесят пять раз мне сказали, что мази именно такого состава никому не выписывали. Одно из двух: или рецепт выписан не дерматологом, что маловероятно, поскольку формула нашей мази не вполне стандартна и требует высокой медицинской квалификации, либо же врач практикует не в столице, а значит, мы его не найдем.

— Не будем опускать руки, — подбодрил ее я. — Перейдем к аптекам. Минуту…

Взял с полки справочник «Весь Петербург», открыл соответствующую страницу. Провел по ней пальцем, считая строчки, перемножил на количество колонок.

— В городе и ближайших окрестностях 182 аптеки. Поделим их. Поскольку я могу заниматься поисками только после присутствия, буду посещать по десятку в день, а вы, вероятно, успеете обходить по двадцать или даже тридцать. Управимся меньше, чем за неделю.

Но понадобился всего один день. И нашел того, кто нам был нужен, я, не Мари.

Мне просто повезло. Да и пора уже было фортуне ко мне подобреть, после стольких неудач.

Будучи человеком методичным, я решил начать с правой верхней городской окраины, а потом постепенно двигаться влево и вниз.

На почин я выделил себе целый день, сказавши помощнику, что во вторник поработаю дома с бумагами — такое изредка случалось.

Сел в автомобиль, с утра пораньше объехал семь аптек Большой Охты и Матросской слободы, позавтракал в кухмистерской и переехал через речку на Малую Охту, где имелось только две аптеки. Первая, близ верфи, меня ничем не порадовала, но во второй, расположенной на улице полудеревенского вида…

Впрочем нет. Мне приятно вспомнить свой триумф в мельчайших деталях.

Итак, я вошел в одноэтажный бревенчатый дом, перед которым пышно цвела яблоня.

Предъявил служебное удостоверение, показал бумажку, на которой рукой Мари был написан состав мази, и скороговоркой, чтоб не тратить много времени, спросил, изготавливалось ли здесь подобное лекарство.

Медлительность седенького провизора, который сначала долго протирал пенсне бархоткой, потом щурился и шевелил губами, меня раздражила. Я наметил себе объехать за первую половину дня пятнадцать аптек, а эта была еще только девятая.

— Как же, помню, — покивал головой старичок, и я так порывисто наклонился, что ударился лбом о стеклянную перегородку.

— Кто принес рецепт?!

— Дама с красной сыпью на щеках. Она была здесь дважды. Первый раз несколько недель назад, и еще совсем недавно. Угодно подождать, пока я проверю по журналу?

Мне было угодно. Я сжал кулаки, еще не веря везению.

— …Вот-с. Первый раз я делал эту мазь 7 апреля…

Через три дня после похищения, подсчитал я.

— …И потом на прошлой неделе. В среду заказано, в четверг выдано. У меня, знаете ли, с регистрацией всегда полный порядок. За тридцать девять лет ни одной неприятности ни с полицией, ни с акцизом, потому что Леопольд Бауэр с уважением относится к законам и правилам, хотя, по правде говоря, иногда они бывают довольно…

— Адрес. Адрес заказчицы у вас не записан? — вкрадчиво перебил я разговорчивого провизора.

— Зачем? Аптечный регламент этого не требует.

— А рецепт вы у дамы не взяли?

— Нет. Оставила у себя.

— Попытайтесь вспомнить, кто его выписал. Фамилию врача.

Старичок задумался.

— Мне кажется, там был штамп какой-то больницы.

— Столичной?

— Виноват, не обратил внимания. Если бы рецепт был на что-нибудь, содержащее препараты ограниченного использования, я бы, конечно, проявил надлежащую бдительность, но кожная мазь? Помилуйте.

Я вздохнул.

— Опишите заказчицу.

— Веселая такая дама, довольно молодая. В шляпке. Впрочем, все дамы в шляпках…

— Она что-нибудь говорила? Где живет? Что-то о себе рассказывала? Любая мелочь.

Аптекарь пожевал губами.

— …Нет. Кажется, про погоду что-то. Не помню.

— Вы сказали «веселая». В чем это проявлялось?

— Напевала что-то. Даже, кажется, слегка пританцовывала, пока я выдавал сдачу. А, вот еще. Говорит: «Какая прелесть ваша яблоня! Совсем как наши в саду! Не устаю ими любоваться». Да, что-то в этом роде.

XХVI

— По-видимому, объект проживает там же, на Малой Охте. Нам нужно найти дом с садом, в котором яблони, — говорил я уже не в первый раз, всё не мог справиться с ажитацией.

Мы сидели в машине, на Калашниковской набережной, готовясь повернуть на Охтинский мост. Мешали две зацепившиеся колесами повозки. Вокруг собралась неизбежная в подобных случаях толпа. Кто-то давал советы, кто-то ругал извозчиков за дурость. К скоплению людей подошел мальчишка-газетчик, звонко завопил:

— Трагедия в австрийском императорском семействе! Застрелен наследник престола! Вместе с супругой! Подробности только в «Ведомостях»!

— Что за несчастная судьба у Франца-Иосифа, — заметил я. — То сын покончит с собой, то жену зарежут, а теперь еще наследника убили. Интересно, что-то мелодраматическое или террористы?

Но газету я не купил, потому что набережная задвигалась, въезд на мост расчистился.

Время было уже вечернее. Искать дом с яблоневым садом без Мари я не стал, поехал за ней на Сергиевскую, и пришлось ждать, когда она вернется из своих аптечных путешествий. Но в середине июня белые ночи, и темнота нашему поиску помешать не могла.

Мы оставили автомобиль и методично принялись обходить тихие малоохтинские улицы, отличающиеся живописными названиями: Пустая, Глухая, Весенняя, Молчаливая. Если имелся двор или сад — заходили. Кое-где попадались яблони, но по одиночке, а дама сказала во множественном числе: «не устаю любоваться ими».

Наконец, уже неподалеку от Малоохтинского кладбища, мы нашли нечто похожее.

За подворотней двухэтажного дома находился заросший деревьями двор, в глубине которого белели цветущие кроны и стоял небольшой флигель.

— Сначала потолкуем с дворником, — сказал я, непроизвольно понизив голос, хотя кто бы меня услышал? — Они обязаны оказывать помощь полиции.

Постучали в дворницкую.

— Шево надо? — откликнулся грубый женский голос с пришепетыванием.

— Дворника.

— Ефим Штепаныча нету. Они к мамаше пошли.

— Ну так вы со мной поговорите. Я из полиции. Открывайте немедленно! — потребовал я.

Вышла простоволосая баба в фартуке, обсыпанном мукой. Поглядела с испугом на мое удостоверение.

— Кто проживает в флигеле?

— Петровы…

— Какие-такие Петровы?

Дворничиха стала рассказывать, и я незаметно взял Мари за руку, стиснул ей пальцы. Она в ответ сжала мои.

Всё было невероятно, даже сказочно хорошо!

Баба рассказала, что Петровы — молодая семья, муж с женой и при них малая дочурка. (Тут-то я и не удержался, вцепился Мари в руку.) Чем кормятся, кто их знает, но плату вносят исправно. Сняли флигель в начале апреля. Люди хорошие, игреливые, часто регочут, песни поют, проживают душа в душу. Только хворые все. Сам — кожа да кости, поди чахотошный. У дамочки на роже чирьи. Дочки вовсе не видать, даже во двор не выходит, только голосишко слышно. Ейная матерь говорит, болезнь в дите какая-то, внутренняя.

— Ну вот мы и у цели, — шепнул я своей соратнице, делившей со мной тяготы и потрясения два с лишним месяца. — Даша жива. Это чудо из чудес.

Выйдя из дворницкой, мы стали обсуждать ситуацию.

— Кто могут быть эти Петровы? И зачем они похитили ребенка? — обескураженно спросил я.

Мари вспомнила одно дело, которым занималось агентство Пинкертона, когда она там работала.

Искали двухлетнего мальчика, украденного у самых обычных родителей, незнаменитых, небогатых, не имевших никаких врагов. В конце концов выяснилось, что ребенка похитила семейная пара, которая не могла иметь собственных детей и мечтала именно о таком «ангеле», голубоглазом и златокудром.

— Оба были не вполне нормальные, одержимые общей навязчивой идеей, — рассказала Мари. — Быть может, здесь то же самое. Но что гадать? Скоро узнаем. Давайте лучше решим, как нам действовать.

Я предложил попросту обратиться в полицию. Прямо сейчас явлюсь в Охтинскую часть, к дежурному, назовусь, истребую наряд, и делу конец.

— Слишком рискованно, — не согласилась Мари. — Если эти двое с психическими отклонениями, от них можно ждать чего угодно. Они ведь напали на няню — значит, способны на агрессивное поведение. Знаете, чем кончилась та пинкертоновская история? Когда агенты ворвались в квартиру, мужчина схватил мальчика и вместе с ним выкинулся в окно, с четвертого этажа. Женщина выпрыгнула следом. Взрослые убились насмерть. Ребенок выжил — дети ведь живучи, но остался инвалидом.

— О господи! — ужаснулся я. — Вы правы, это опасно. Охтинские городовые наверняка еще менее расторопны, чем пинкертоновские агенты. Безопасность Даши, конечно, важнее всего. А что предлагаете вы?

— Давайте сначала понаблюдаем. Смотрите, окна во флигеле открыты и светятся.

Мы тихо прокрались под деревьями. Мари спряталась за яблоней. Я при моей комплекции за деревом не укрылся бы и пристроился за поленницей.

Два распахнутых окна находились всего в десятке шагов от моего наблюдательного пункта. Занавески были раздвинуты — вероятно, чтобы впустить в комнату свежий вечерний воздух. Внутри горела лампа. Хоть небо оставалось серым, но из-за деревьев в комнате без освещения было бы темно.

Первое, что я услышал — заливистый детский смех.

— Еще, еще! — потребовал капризный голосок.

Запела женщина:

Прилетели курочки
К Дашеньке-Дашурочке.
«Ко-ко-ко, да ко-ко-ко,
Пей-ка, Даша, молоко».

Снова смех.

Я высунулся подальше, рассудив, что из освещенного помещения меня будет не видно.

Передо мной предстала идиллическая семейная сцена.

У стола, перед чашкой и вазочкой печенья, сидела маленькая девочка. Я сразу узнал Дашу Хвощову. Рядом, на скатерти, разместились плюшевые игрушки, заяц и свинка.

Женщина лет тридцати, с пятнистыми, блестящими от мази щеками, весело улыбалась ребенку, ее глаза оживленно лучились, поднятая рука пощелкивала воображаемыми кастаньетами.

В углу горела еще одна лампа. Там сидел в кресле, со странной застывшей улыбкой, полуприкрыв глаза, тщедушный молодой мужчина с длинными волосами до плеч и донкихотовской бородкой, очень бледный, с кругами под глазами. Он курил папиросу, пуская вверх колечки удивительной аккуратности.

— Еще! — попросила девочка. — Про попугаев!

— Нет, кое-кому пора бай-бай. Допивай молоко, и в постель. Про попугаев я тебе в кроватке спою.

Меня потянули за рукав. Это сзади подобралась Мари. Увлеченный озадачивающим зрелищем, я не заметил, как она покинула свое укрытие.

Поманив меня пальцем, Мари бесшумно двинулась прочь от дома.

На улице, под незажженным фонарем, мы обсудили, что делать.

— Пусть женщина уложит Дашу и вернется в гостиную, — сказала Мари. — Тогда можно будет взять их обоих, не опасаясь, что они причинят вред ребенку.

— Виноват, я не взял с собой оружия, — сокрушенно молвил я. — Исходил из того, что мы только найдем прибежище похитителей, а производить задержание будет полиция. Но вид у преступников не особенно грозный. Полагаю, у меня хватит сил справиться с этим заморышем, если он вздумает сопротивляться.

— Тем более, что у меня при себе мой FNS.

Мари показала «браунинг».

Мы вернулись под окна.

Женщины и девочки в комнате не было. Издали доносилось приглушенное пение. Должно быть, Дашу уже уложили.

Мужчина вдруг выпрямился в кресле, отложил папиросу и громко сказал, повернувшись к смутно видневшемуся дверному проему:

— Я нам с тобой тоже молочка приготовлю.

— Умничка, Клим! — откликнулась мадам Петрова.

Клим (теперь я знал имя) встал, подошел к тумбочке, чем-то звякнул.

Блеснул металл.

Приблизившись к лампе, молодой человек стал проделывать какие-то манипуляции.

— Заправляет шприц, — шепнула мне Мари в ухо. — Вот оно что. Это наркоманы. Теперь понятно, почему она так лучится весельем. Наркотическая эйфория. И понятно, почему он такой квелый — у него период эмоционального спада. Непонятно лишь, зачем такой парочке красть ребенка. Вероятно, они существуют в каком-нибудь фантазийном мире…

— Тссс!

Я кивнул на окно.

В гостиную вернулась женщина, плотно затворив за собой дверь в детскую.

— Чур я первая! — сказала она, засучивая рукав. — Только я сама, у тебя руки трясутся.

— Вот теперь можно. — Мари от меня отодвинулась. — Через минуту они оба расслабятся. Держите пистолет. Вы возьмете на мушку парочку, а я сразу кинусь к девочке, чтобы она не испугалась шума. Ну и вообще: наша главная забота — ее сохранность. Помните про двойной предохранитель?

— Помню, помню. И первый на всякий случай сниму прямо сейчас.

Мы поднялись на крыльцо, я осторожно потянул ручку, но дверь оказалась заперта.

— Что будем делать? — шепнул я.

Мари слегка меня отодвинула, громко постучала и вдруг — я и не ожидал от нее таких дарований — совершенным голосом дворничихи прогудела:

— Соседуфки, это я, Ефимиха! Сольцы бы шшепотку!

Шаги. Скрип засова.

На пороге стояла Петрова.

Я сунул ей в лицо ствол пистолета.

— Тихо стоять!

Толкнул в прихожую, пропуская Мари. Она быстро прошла в гостиную, а оттуда сразу в детскую.

Я перевел дух. Теперь девочка была под надежной защитой.

— Ну-ка, шагом марш!

Втащил преступницу за руку из темной прихожей в освещенное помещение. Оттолкнул к стене.

Петрова не упиралась. Кажется, она была в оцепенении.

Я направил оружие на мужчину. Под воздействием наркотического дурмана сила иногда удесятеряется, и даже такой дохляк может быть опасен.

— Сесть! — рыкнул я.

Он плюхнулся в кресло с шприцем в руке, таращась на меня с некоторым сомнением, словно не понимал, настоящий я или привиделся.

Отводить от женщины взгляд однако не следовало.

Я услышал шорох, повернулся.

На меня с исказившимся лицом, растопырив руки, шла Петрова.

— Стой! — крикнул я, но она задержалась у стола всего на мгновение — схватила хлебный нож.

Пугать ребенка не хотелось, но что поделаешь? Я выстрелил в потолок, чтобы привести фурию в чувство.

Посыпалась штукатурка, из детской донесся писк. Но нападавшую выстрел не испугал и не остановил. Она налетела на меня и схватилась за пистолет. Я, в свою очередь, едва успел поймать ее руку с ножом.

Человек я физически крепкий, массивного сложения, но противница не уступала мне силой.

Совсем близко перед собой я видел бешеные глаза и оскаленные зубы. Если б я не дернул головой, они вгрызлись бы в мой нос.

Пытаясь высвободить руку с пистолетом, я непроизвольно нажал на спуск. Снова грянул выстрел, сверху опять посыпалась крошка.

Вывернув голову, чертова баба вцепилась мне зубами в горло. Было ужасно больно. Уже ни о чем не думая, я высвободил наконец правую руку, ткнул «браунингом» в мягкое, сжал палец.

На сей раз выстрел был едва слышен. Петрова замычала и расцепила зубы. Я оттолкнул ее со всей силы, и она шмякнулась на пол. Сбоку на кофте у нее была дырка, быстро темнеющая от влаги. Но прыщавое лицо дергалось не от боли, а от ярости.

Всхрапывая по-звериному, ужасная женщина стала подниматься.

Я шарахнулся от нее и пятился до тех пор, пока не уперся в стену.

— Стой… Убью… — проговорил я, но получилось не грозно, а жалобно.

С ревом она ринулась на меня. Нож обронила, бежала с голыми руками. Это было очень страшно, я весь словно обмяк.

Сам не знаю, почему я не выстрелил. Может быть, потому что она неотрывно смотрела мне прямо в глаза.

Без особенного труда Петрова вырвала пистолет и швырнула его через плечо, словно застрелить меня ей казалось недостаточным.

Две цепкие, как клешни рака, руки схватили меня за горло и стали душить, одновременно стуча моей головой о стену.

Не знаю, сколько времени это продолжалось. Наверное, всего несколько секунд.

Потом что-то грохнуло, железные пальцы расцепились.

Я стоял у стены, тяжело дыша, а у меня под ногами лежало недвижное тело. На простреленном затылке пузырилась черная кровь.

Я увидел Мари Ларр. Она стояла в нескольких шагах с «браунингом» в руке.

— Осторо… — крикнул я, но не успел.

Сбоку на сыщицу налетел Петров. Куда подевалась его оцепенелость? Только что безвольно сидел в кресле — и вдруг в несколько прыжков пересек комнату, сбил Мари с ног, занес над ней руку с шприцом.

Пистолет отлетел в сторону, закрутился на ковре, сам собой выпалил. Пуля с визгом отрикошетила от печки, пробила плинтус.

Опомнившись, я бросился на выручку, но Мари обошлась без моей помощи. Одной рукой она ухватилась за шприц, другую сложила щепотью и с размаху ударила наркомана в глазницу. Он взвыл, перекатился по полу, подобрал «браунинг» и поднялся.

Зажимая глаз — между пальцев струилась кровь, — Петров направил дуло на Мари.

Я был уже рядом с ней, помогал ей подняться на ноги. Но под прицелом замер. Промахнуться с расстояния в пять шагов было невозможно.

Очень спокойно Мари сказала:

— В пистолете шесть зарядов. Пять выпущены. Остался только один патрон. А нас двое. Даже если вы застрелите одного, со вторым вам не справиться. Этот господин сильнее вас. А я, как вы могли убедиться, владею приемами боя.

— Тогда я застрелю тебя, суку! За Тосю! — выкрикнул он, метя ей в голову.

И я сорвался с места.

Не знаю, что на меня нашло. Нет, знаю. Воображение на миг опередило реальность, и я увидел — отчетливо, как наяву, — что Мари падает мертвая. Что ее больше нет.

Сам не слыша своего крика, я ринулся прямо на дуло. Его маленькая черная дырочка показалась мне огромной воронкой, которая сейчас всосет меня без остатка.

Воронка изрыгнула огненный шар. Мне показалось, что он ударил меня прямо в череп. Комната с невероятной скоростью завертелась — невозможно было удержаться на ногах. Я ударился обо что-то, и увидел очень близко полированную ножку стола.

Подумал: убит, я убит.

Испугался этой мысли и рывком сел.

Схватился за горячий, мокрый висок, ничего не понимая. Голова кружилась и звенела, в ушах пульсировал визг на высокой ноте — но и только.

Я поднял глаза.

Петров стоял на том же месте и качался, щупая пальцами тонкую костяную рукоятку, торчавшую у него из горла. Начал заваливаться назад. Рухнул.

Надо мной склонилась Мари, мягко отодвинула мою руку, потрогала висок.

— Прошло по касательной. Повезло… Зачем вы сунулись? У меня в рукаве стилет. Только я собралась метнуть! Чудо, что вы живы. Сейчас я вас перевяжу, только успокою девочку.

Лишь теперь я понял, что визг — не следствие контузии. Это кричала в детской перепуганная Даша Хвощова.

XХVII

Полиция ушла только на рассвете, уже после того, как тела увезли на посмертную антропометрию.

Даша, слава богу находившаяся в отменном здравии, если не считать нервного потрясения, еще вечером была доставлена домой, к матери.

Удивительно! Сколько времени я только и думал, что об этой шестилетней девочке. Горевал по ней, окрылялся надеждой, снова впадал в уныние. Она стала главным смыслом моего существования, моей идеей-фикс. И вот я наконец добрался до нее, осуществил свою, казалось, совершенно несбыточную мечту — и даже не обнял спасенного ребенка, не перемолвился с нею хотя бы словом. Накричавшись и наплакавшись, Даша, как это бывает с маленькими детьми, крепко уснула. Городовой укутал ее в одеяло, бережно взял на руки, перенес в автомобиль. Я лишь посмотрел ей вслед и мысленно пожелал доброго здравия, в котором бедняжка так нуждалась. Жаль, что я не смог присутствовать при трогательной встрече Алевтины Романовны с потерянной и вновь обретенной дочерью, но интересы следствия требовали моего присутствия. Осталась во флигеле и Мари.

Оба преступника лишились жизни и теперь поведать ничего не могли, а между тем тут имелось множество вопросов.

Что это были за люди? Вряд ли «Петровы» их настоящая фамилия, ибо, снимая жилище, они записались Семеном и Елизаветой, а называли друг друга «Клим» и «Тося».

Зачем они похитили девочку? Не для того же, чтобы петь ей песенки?

Самое главное: они действовали сами по себе или выполняли чью-то волю? Откуда у них средства на расходы, на аренду целого дома, на приобретение наркотиков?

Обыск, произведенный полицейскими, мало что дал. Никаких документов не нашли. Лишь запас морфия да коробочку с ампулами гемосольвентина для Даши. В последней лежала инструкция, написанная размашистым, трудночитаемым почерком: по каким числам делать укол, чем смачивать ватку, какими движениями потом производить массаж, чтобы не образовалась гематома.

Мы нарекли неизвестного составителя инструкции NN и были готовы к тому, что никогда не отыщем этого человека, что тайну унесли с собой в могилу так называемые Петровы.

Но уже после отбытия полицейских, обшаривая в прихожей верхнюю одежду, Мари нашла в кармане дамского пальто бумажку, прозеванную невнимательным охтинским дознавателем (ах, мои несостоявшиеся «молниеносные бригады» — в них подобных ротозеев держать бы не стали!).

Это был рецепт на кожную мазь — ту самую. Написан тем же почерком, что инструкция, на уголке штамп Хвощовской детской больницы, а подпись врача, хоть и неразборчивая, начиналась с буквы «М».

— Менгден! — вскричали мы в голос и уставились друг на друга в недоумении.

— Понятно, что Менгден помог Петровым совершить похищение, — заговорила Мари, потирая лоб. — Что он вертел этой парой как хотел, ибо снабжал их морфием… Гемосольвентин они тоже получили от него… Но зачем ему это понадобилось?!

— Да, зачем? — подхватил я. — Устроить похищение собственной пациентки, которую к нему и так привозили каждую неделю? Поселить ее с опекунами в специально нанятом доме? Позаботиться, чтобы за девочкой хорошо ухаживали, чтобы ее исправно кололи лекарством, чтобы она не рассталась с любимыми игрушками? Не странно ли?

— Очень странно. И никто кроме самого Менгдена на эти вопросы нам не ответит.

Мари смотрела на меня с каким-то особенным выражением.

— Но еще более странным мне вдруг показалось другое. Сначала кто-то тратит столько усилий, хитрости, коварства, чтобы украсть маленького ребенка. Потом мы с вами несколько месяцев переворачиваем небо и землю, чтобы найти и спасти этого ребенка. Ну вот нашли, спасли. А ребенок тяжело болен и, вероятно, все равно обречен… Почему мы с вами так старались? Ведь я видела, что для вас это превратилось просто в главное дело жизни. Да и я ни о чем другом думать не могла. Неужели только потому, что ее мать так богата и способна хорошо заплатить?

— Ну мне-то ничего не заплатят. А предложат — я не возьму. Да и вы, я знаю, продолжили бы поиски, даже если бы Хвощова дала вам отставку…

Я помогал себе жестами — было трудно найти точные слова.

— …По-моему, чтобы спасти или хотя бы попытаться спасти ребенка, не жалко потратить и целую жизнь. Уж всяко лучше, чем на что-нибудь другое.

Получилось не очень складно, но иначе объяснить я не умел.

— Ладно, Мари. Едемте к доктору Менгдену. Пусть ответит нам на все вопросы. И вообще — за всё ответит.

Мы поднялись.

— Непременно. Но сначала…

Она притянула меня к себе и стала целовать мое лицо.

Губы у нее оказались горячими и мягкими. Почему-то это потрясло меня больше всего.

Ах, как бы я хотел вспомнить в мельчайших деталях то, что произошло потом. Но я был словно во сне, ошеломленный и опьяненный. Мой мозг объявил забастовку и отключился, потому что счастье, настоящее огромное счастье не нуждается в осмыслении. О нем не думают, его просто испытывают.

Мы любили друг друга в комнате, в которой совсем недавно царствовала смерть, но ее на свете не существовало, она утратила всякое значение.

Может быть, я родился и прожил полвека ради тех мгновений. Если так — оно того стоило.

А драгоценней всего была улыбка, которую — кажется, впервые — я увидел на лице Мари.

Когда мы отдышались и привели в порядок растерзанную одежду, я спросил:

— Это вы так отблагодарили меня за то, что я прикрыл вас от пули? Честно вам признаюсь, если б я одно мгновение подумал, я бы этого не сделал. Да и не нужно вам, оказывается, было мое глупое геройство.

— Нет, — покачала она головой. — Дело не в благодарности. Она не эротична. И не в геройстве. Я говорила вам, чтó действует на меня возбуждающе. В вас есть то, чего, я думала, в вас нет. Когда я это ощутила, я не могла удержаться. Да и зачем удерживаться?

Умный человек, конечно, остался бы счастлив этим, пускай туманным комплиментом и скромно бы потупился. Но я спросил, жадно:

— А когда вы это ощутили?

— Когда вы сказали, на что вам не жалко потратить жизнь.

Чтó она имела в виду, я так и не понял. Не понимаю этого и сейчас.

Меня отвлекает крайне неприятный звук.

Кто-то — кажется, тот рыхлый господин, что весь вечер молился и бил земные поклоны, громко скрипит во сне зубами. Впрочем, может быть, и не он. Рассвет еще только сочится через узкое оконце, вокруг темно.

Точно так же заскрипел зубами Менгден, когда увидел меня с полицейским нарядом.

Но я заставляю память вернуться на час раньше. Потому что там мы еще вдвоем с Мари.

Мы не разговариваем, мы молчим. Сейчас подъедем к казарме, где расквартирована оперативная часть, используемая для срочных выездов и экстренных задержаний. Конечно, не «молниеносная бригада», но всё же очень недурное подразделение, мое детище.

Я управляюсь с рулем, искоса поглядываю на Мари. Дорого бы я дал, чтобы услышать ее мысли. Хотя нет, думаю я, лучше не нужно. По крайней мере есть надежда, что она размышляет обо мне. О нас.

А вот и длинное желтое здание конюшни с воротами, из которых при необходимости выносятся с топотом всадники и выезжают темно-серые полицейские кареты.

Шестьсот шестьдесят шесть шагов

XXVIII

Дежурный пристав Никифоров, раньше служивший под моим началом, не стал придираться, что у меня нет ни арестного ордера, ни письменного приказа из управления. Я пообещал, что оформлю необходимые бумаги после. Нужно было торопиться. Если Менгден уже знает об освобождении девочки — на радостях ему могла позвонить мать, — не исключено, что преступник попытается скрыться. Он испугается, что в охтинском флигеле обнаружатся следы его причастности к похищению.

Отдав распоряжение наряду собираться, пристав сказал:

— Какова новость, а? Про покушение-то? Что же теперь будет, Василий Иванович?

— Вы про эрцгерцога? — спросил я, несколько удивленный, что полицейского чиновника так разволновала очередная драма в заграничном августейшем семействе.

— Да про какого эрцгерцога! — воскликнул Никифоров. — Вы верно еще не видели утренних газет?

— Нет. А что такое?

— В Сибири, в селе Покровском, какая-то фанатичка распорола брюхо Распутину!

Я ахнул.

— Убила?

— Тяжело ранила. Но пишут, он не жилец. Гришка побежал, кишки вываливаются, однако схватил оглоблю, сшиб бешеную бабу с ног, а потом уже сам свалился. Кошмарная история, совершенно в духе Расеи-матушки!

— Кто же эта Шарлотта Корде?

— Совсем простая баба, чуть ли не нищенка. С проваленным от сифилиса носом. Должно быть, какая-нибудь сектантка. Или просто сумасшедшая, неважно. Главное, — пристав понизил голос, — она избавила страну от этого черта и тем самым внесла свое имя в историю.

— А что, имя известно?

— Да. Некая Хиония Гусева.

Я вздрогнул, вспомнив жуткую тетку, с которой столкнулся подле воронинской тайной резиденции. «Ты против меня гусенок», — сказала она. А Константин Викторович потом обронил что-то про хирурга, который должен вырезать раковую опухоль.

Ай да господин вице-директор! Какое дело провернул! То-то он был уверен, что Распутин императрице на меня не наябедничает…

Потрясенный, я оборвал разговор и попрощался. Тем более что из ворот уже выехала карета с решетками на окошке — личный экипаж для господина Менгдена. Спереди на облучке сидели двое полицейских, сзади на скамеечке еще двое.

Мы поехали в клинику: впереди мой «форд», сзади запряженная парой крепких саврасых лошадей казенная повозка.

— Что это вы головой качаете? — спросила Мари.

— Ничего, — ответил я.

Никому, тем более иностранке, о моей тезке ни в коем случае рассказывать было нельзя — дело тайное, государственного значения.

В больнице сказали, что Осип Карлович позвонил час назад. Известил, что срочно уезжает и несколько дней будет отсутствовать.

— Проклятье! — простонал я. — Знает! Сбежал!

— Да, — спокойно сказала Мари. — Решил скрыться, но считает, что у него есть время, пока полиция выйдет на след. Иначе не стал бы телефонировать, а просто пустился бы в бега. Скорее всего он еще дома, собирает вещи. Нужно узнать в регистратуре адрес.

Домой к Менгдену (он жил в Коломне) я гнал на предельно возможной скорости, чтоб не отстали полицейские савраски. Прохожие оглядывались на карету с решетками, бешено несущуюся по мостовой, но особенного любопытства эта картина не вызывала. Мало ли кого в России спешит арестовать полиция? Не столь редкая картина.

Мы едва не опоздали.

Подле менгденовского дома стоял извозчик, а из подъезда как раз выходил деловитый доктор с медицинским саквояжем в одной руке и с портпледом в другой.

Я остановил машину, выскочил, подбежал сзади к Менгдену и схватил его за плечо.

— Далеко ли вы собрались, Осип Карлович?

Он обернулся, посмотрел на меня, на спрыгивающих с облучка полицейских и заскрипел зубами.

— Черт, как некстати! — с досадой процедил поразительный субъект. — Что вам от меня нужно, Уткин? Не сейчас! Я спешу на вокзал!

— Что вдруг? — сладко улыбнулся я. Мне сейчас было очень хорошо.

— Разве вы не знаете? Ранен Распутин. Его изрезала ножом какая-то психопатка. Григорий в очень тяжелом состоянии. Телеграммой требует моего приезда. Никаким другим врачам не доверяет. Я должен его спасти. Не знаю, зачем вы явились ко мне с такой свитой, но катитесь ко всем чертям. Если я опоздаю на тюменский поезд, у вас будут очень большие неприятности. Один звонок в Царское, и начальство оторвет вам вашу тупую голову.

— Он еще не знает, что мы нашли Дашу, — подмигнул я своей напарнице. — Равно как и его инструкцию похитителям. Отпираться бессмысленно, Менгден. Ваша виновность несомненна. Единственное, что мы хотим понять — зачем вы всё это устроили?

Здесь он скрипнул зубами во второй раз, еще громче. А потом утратил всегдашнюю флегматичность, схватил меня за лацканы и заорал, брызгая слюной:

— Идиот, что вы натворили?! Вы всё испортили! Где я теперь возьму другое сырье?

Полицейские подскочили сзади, выкрутили буяну руки. Он с полминуты поизвивался, затем вдруг замер. На пару секунд закрыл глаза, тряхнул головой и обратился ко мне совершенно спокойным голосом:

— Что вы намерены со мной сделать?

— Сначала отвезем в сыскное. Оформим арест. Потом отправим в тюрьму ждать назначения следователя. А далее начнутся допросы. Вам придется рассказать очень многое.

Менгден поморщился.

— Нет, так не пойдет. Сделаем лучше вот как. Я отвечу на все ваши вопросы лишь в том случае, если мы сейчас поднимемся ко мне в квартиру. Говорить будем без посторонних, с глазу на глаз. Все остальные останутся снаружи. Потом решите сами, как вам поступить. Если не согласны на мое условие, я умолкаю и больше не произнесу ни слова.

Мы с Мари переглянулись. Она кивнула. Получить полное признание сразу, безо всякой волынки, было соблазнительно.

— Госпожа Ларр должна присутствовать при нашей беседе, — сказал я.

— Исключено. Вы потом поймете почему. — Менгден заметил, что я хмурюсь, и быстро прибавил: — Давайте так. После первых пяти минут разговора я спрошу вас, желаете ли вы продолжить при ней. А там уж ваше дело.

На этих условиях я согласился.

Сначала поднялся наверх с двумя полицейскими осмотреть квартиру на предмет какого-нибудь подвоха.

Решил, что проведу допрос не в гостиной и не в кабинете, где вполне могло быть спрятано оружие, а в ванной комнате. Там преступник ни с чем кроме зубной щетки на меня не накинется — бритвенные принадлежности я предусмотрительно оттуда убрал.

Одного полицейского я оставил у кареты, другого в подъезде, третьего у открытой двери квартиры, четвертого — на черном ходе. Мари сказала, что посидит в гостиной.

Наконец всё было готово.

— Вы ужасно долго провозились, — сердито пенял мне Менгден, когда мы поднимались по лестнице. — До отправления поезда остается всего час. Я могу опоздать!

Поразительной наглости субъект, думал я, наливаясь злобой.

— Только никаких виляний, никакой лжи. Иначе немедленно прекращаю наш тет-а-тет, — предупредил я, когда мы сели друг напротив друга в самой странной допросной за всю мою полицейскую карьеру. Я расположился на краю ванны, арестованного усадил на ватер-клозетный стульчак.

— У меня нет времени вилять. И незачем. Если вы сумели найти ребенка, значит, вы умный человек и мастер своего дела. Я объясню вам всё без утайки, потому что вы мне пригодитесь, — заявил Менгден с возмутительным апломбом.

— Тогда начну с вопроса о присутствии госпожи Ларр. Как вам известно, она вела дело с первого дня и в любом случае знает вашу роль в похищении. У меня нет от нее никаких секретов.

— Теперь будет. Иностранной подданной нельзя знать того, что я вам расскажу.

— Помилуйте, вы сами иностранный подданный!

— Это совсем другое. Лесток тоже был подданный французской короны, однако служил России.

— Кто? Какой еще Лесток?

— Жан-Арман де Лесток, личный лекарь императрицы Елизаветы и фактический правитель империи. Самодержавная империя — прелюбопытный организм, очень похожий на человеческое тело. Телом средней массой в семьдесят килограммов управляет крошечный отдел мозга, ответственный за все решения — микросегмент лобной коры. А на него, согласно новейшим научным сведениям, воздействуют биохимические импульсы, которые, получается, в значительной степени и определяют весь эмоционально-рациональный баланс.

— Это вы к чему? — спросил я, сбитый с толку. — Какая связь между лекарем императрицы и биохимическими импульсами?

— Российской империей вроде бы правит император Николай, но у него слабый характер и он никогда не идет против воли императрицы Александры, потому что у нее-то характер сильный. Так?

— Предположим, — осторожно сказал я. — Во всяком случае, подобные слухи имеют хождение.

— Стало быть, настоящей правительницей является Александра Федоровна, если ни одно важное решение и ни одно правительственное назначение без нее невозможны. Так?

Я промолчал. Не хватало еще обсуждать деликатные вопросы высшей политики с преступником.

— А вот и не так, — продолжил Менгден. — Потому что Александра Федоровна больше всего на свете озабочена здоровьем своего сына. Страх за него — ее постоянная обсессия. Вы ведь знаете, что цесаревич тяжело болен?

— Что-то слышал, но официально об этом не сообщается.

— У мальчика наследственное заболевание крови — гемофилия, пониженная коагуляция. Любая травма, даже незначительная, вызывает кровотечение, которое очень трудно остановить. Однажды сделать это не удастся, и наследник умрет. Это постоянный кошмар его матери.

— Вам виднее, вы специалист, — сказал я, всё еще не понимая, к чему Менгден клонит. Известие о том, что царевич до такой степени нездоров, было для меня новостью.

— Влияние Распутина держится на том, что он неким мистическим образом умеет останавливать кровотечение. Старец уже дважды спас мальчика в ситуации, когда лейб-медики опустили руки. Императрица буквально молится на Григория, считает его посланником Божьим, которого Всевышний ниспослал царской семье во спасение. Что это означает?

— Что?

— Страной управляет не императрица, а тот, кто управляет императрицей.

— Вы хотите сказать, что Россией правит Распутин? Бросьте! Я его видел. Это совсем простой, невежественный мужик!

— Я хочу сказать, что Россией будет править тот, кто управляет Распутиным, который управляет царицей, которая управляет царем.

— А-а, — протянул я. — Вот вы в каком смысле про Лестока! Распутин доверяет только вам, и вы рассчитываете через этакую шестеренчатую передачу рулить всей Россией. Только ничего этого не будет. Распутин располосован ножом, он скоро сдохнет.

— Он выживет, — уверенно заявил Менгден. — Если не был убит на месте, обязательно выживет. Этот человек обладает совершенно феноменальной живучестью. Я так тороплюсь к нему не для того, чтобы его спасти, а чтобы он уверился, будто это я его спас. Он и так смотрит мне в рот, а после этой истории станет совсем ручным.

— Хорошо, допустим. Но вашему пациенту просто повезло, что по случайному стечению обстоятельств кровотечение у царевича прекратилось, когда этот шарлатан находился рядом. В следующий раз этого не случится, и «старца» попрут в шею, а вместе с ним закончится ваше пресловутое руление, даже еще толком не начавшись. Какая, кстати говоря, вам до сих пор была практическая польза от вашей креатуры?

— Довольно существенная. Благодаря сведениям, которые я получаю от Григория, а он от царицы, я мог без риска играть на бирже. Например, в позапрошлом году узнал, что Россия не станет участвовать во внутрибалканском конфликте, и скупил акции «Босфортранса», когда их продавали за бесценок. Триста сорок тысяч чистой прибыли. И это не единственная операция. Но деньги — чепуха. Когда Григорий спасет цесаревича в третий раз, положение моего пациента станет несокрушимым, а его советы царица будет воспринимать, как записи на Божьих скрижалях. Тут-то и наступит мое время.

— Да с чего вы так уверены, что у Распутина получится в третий раз? — не выдержал я. — Вы же не мистик, вы врач! Нет никаких молитв, чар и заговоров, способных излечить неизлечимое! Уж вам ли этого не знать?

Доктор довольно улыбнулся.

— Разумеется, никаких чудес на свете не существует. И дело не в «особливой молитовке», которую произносит Григорий, когда накладывает руки на «болящего отрока». Дело в том, чем эти руки смазаны.

— А чем они смазаны?

— Елеем, как он это называет. На самом же деле бальзамом особого состава. Моей личной разработки. Эта смесь, впитываясь в кожу, производит коагуляционный эффект. Больная кровь густеет и сворачивается. Я изобрел лекарство от гемофилии, известное мне одному. Для одного-единственного пациента. Но какого!

— Почему же вы не сообщили о своем открытии, действительно выдающемся, всему медицинскому сообществу? Вы бы прославились на весь мир!

— И что? Мне дали бы какую-нибудь золотую медаль, а Распутин за ненадобностью утратил бы свое влияние? Нет уж. Держа рецепт в тайне я могу добиться намного большего. Особенности российского государственного устройства открывают перед умным и масштабным человеком поистине неограниченные возможности. Я могу стать и стану новым Лестоком.

— А вы не находите, что это чудовищно — сделать открытие, способное спасти бог знает сколько людей, и хранить его в тайне из-за собственного честолюбия? — спросил я, подумав, что гений и злодейство очень даже совместны.

Но я еще не подозревал, до какой степени.

— Погодите ужасаться, — усмехнулся Менгден. — Главное признание впереди. Я же обещал, что ничего от вас не утаю. Мой бальзам изготавливается из особенного материала: красного костного мозга человека, больного тромбофилией — противоположностью гемофилии. Повышенная сворачиваемость слишком густой крови нейтрализует ослабленную сворачиваемость чересчур жидкой крови. Я установил экспериментально, что для экстракции годен лишь мозг тазовых костей ребенка, страдающего тромбофилией. Взрослые не годятся. И второе обстоятельство, существенное: изъятие материала ведет к гибели донора.

— Что-о?!

— Увы. Чтобы изготовить сыворотку для бальзама, который дважды спасал наследника, мне пришлось умертвить двух маленьких пациентов, о которых я, кажется, вам рассказывал. Одного в прошлом году, другого в позапрошлом. Они заплатили своей жизнью за то, чтобы первое дитя России продолжало жить.

— Но Даша?! — в ужасе вскричал я. — Зачем вам понадобилась Даша? И почему… почему она жива?

— Понимаете, — доверительно, как свой своему, объяснил доктор, — несмотря на все усилия мне удалось найти только трех детей, больных тромбофилией. Я ведь говорил, какая это проблема. Два источника сырья я уже использовал, осталась только Дарья Хвощова. И с ней всё очень сложно. Те-то двое были из бедных семей. В момент необходимости — когда Григорий сообщал, что должен спасать цесаревича, — я приезжал к ним домой, якобы для осмотра. Говорил родителям, что состояние очень тревожное и даже опасное для жизни. Срочно увозил ребенка в клинику, и там он скоропостижно умирал. Но с дочкой миллионерши так не получилось бы. Это очень меня тревожило. Вдруг срочно понадобится бальзам, а девочку увезли в какое-нибудь из их имений или вовсе за границу? Я думал-думал и придумал. Изъять, поместить в надежное место. И держать там до потребности. Беда в том, что приготовить бальзам заранее нельзя. Во всяком случае этой технологии я пока не разработал. Сырье должно быть свежим. Теперь вы понимаете, что это был единственный разумный выход?

Я молчал, потеряв дар речи. Но Менгден, кажется, счел мое молчание знаком согласия.

— Ну вот и отлично, — довольно сказал он. — Как человек умный, вы уже сообразили, что за возможности откроет перед вами сотрудничество со мной. После третьего спасения я смогу добиться от царицы чего угодно. И мне будет выгодно вывести своего человека на важный государственный пост — скажем, директора Департамента полиции, а затем, может быть, и выше. Однако вы должны будете заслужить мое доверие. И первое ваше задание — найти новое сырье. Дашу Хвощову мы назад уже не получим, к сожалению. Однако вы с вашими полицейскими возможностями можете провести опрос по больницам всей империи и найти других детей с тромбофилией.

— А Распутин знает о том, как вы добываете ему чудесный елей? — спросил я, стараясь справиться с голосом. Это последнее, что мне оставалось выяснить для полноты картины чудовищного злодеяния.

— Нет. Зачем бы я стал ему говорить? Вы — единственный, кого я посвятил в свою тайну. Цените это.

— Но почему-то Распутин был уверен, что Даша жива. И что ее спасение зависит от здоровья наследника. Он велел старухе Хвощовой молиться о цесаревиче, сказав, что это спасет и ее внучку.

— В самом деле? — удивился Менгден. — Хм. Дикарь не так прост, как кажется. Ума в нем нет, но есть некое странное, звериное чутье, которое бывает острее ума. Черт его знает. Возможно Григорий о чем-то и догадывается. Однако мне что-то не нравится выражение вашего лица. — Острый взгляд так и впился в меня. — Неужели я в вас ошибся и вы не так умны, как я подумал? Решайте скорей. До отправления поезда остается всего тридцать восемь минут. Вы со мной, Уткин? Или поведете себя по-идиотски?

— По-идиотски, — ответил я. — И сами вы Уткин. Я Гусев.

XXIX

Я оставил арестанта под присмотром полицейских и Мари Ларр, на которую рассчитывал больше, чем на служак. У нее негодяй не сбежит, в этом я был абсолютно уверен.

Но о признании монстра своей соратнице я ничего не сказал. Иностранке действительно незачем знать, какой ценой дважды был спасен наследник российского престола. Я не был уверен, что следует об этом докладывать и по обычным каналам — очень уж страшным было дело.

Но я знал, кому можно довериться и кто скажет мне, как быть: вице-директор Воронин. Человек, взявший на себя смелость избавить — или попытаться избавить — страну от «раковой опухоли», умеет хранить тайны и распоряжаться ими. Важнее всего, что Распутин и распутинщина его враги.

Только бы Константин Викторович оказался на «явке», думал я, гоня по улицам к Апраксину переулку.

Позвонил в дверь, и когда она ответила мне голосом воронинского секретаря, вздохнул с облегчением. Где псарь, там и царь.

Его превосходительство встретил меня неласково.

Он сидел угрюмый, на столе были разложены газеты.

— Снова внезапное явление статского советника Гусева, — проворчал вице-директор в ответ на мое приветствие. — Что вы опять натворили? Кстати говоря, я не уверен, что та ваша шалость с Распутиным останется без последствий. Положение переменилось.

Нетрудно было догадаться, что́ он имеет в виду. На первых полосах всех газет чернели жирные заголовки про покушение в селе Покровском.

— Не человек, а дьявол! — зло произнес Воронин. — Другой бы сдох на месте, а этот уже интервью дает. Мир отвернулся от России. Позавчера убили Франца-Фердинанда, вчера не убили Распутина…

Он замолчал, словно спохватившись, что наговорил лишнего.

— Распутин жив, но, кажется, я знаю, как положить конец его влиянию, — сказал я значительно.

Константин Викторович моментально перестал кипятиться, жестом показал мне на стул и всё время, пока я говорил — а мой монолог длился не меньше четверти часа, — ни разу не раскрыл рта, только тер переносицу над очками.

Должно быть, рассказ получился дельным, потому что ни одного уточняющего вопроса Константин Викторович не задал, лишь переспросил и записал название болезни «тромбофилия».

С минуту Воронин смотрел на это слово, сосредоточенно размышляя. Потом все-таки задал вопрос, единственный:

— Ваша помощница, американка, посвящена в подоплеку?

— Госпожа Ларр не моя помощница. Скорее это я был ее помощником, — честно ответил я. — Невероятно способная сыщица. Но я ей ничего не сообщил, поскольку дело сугубо российское. И деликатное, я же понимаю.

— Превосходно…

Он опять замолчал и теперь ужасно надолго. Я уже начал ерзать на стуле, но мыслям государственного мужа не мешал.

— В общем так, — пришел наконец к решению Воронин. — Дело тут взрывоопасное. Потребуются экстренные предосторожности. Я сейчас сделаю несколько звонков и уеду, а вы, Гусев, сидите в приемной, и оттуда ни ногой. Считайте, что вы в карантине. Мое отсутствие может продлиться несколько часов, наберитесь терпения. Но никаких коммуникаций. Ни с кем.

— Как прикажете, ваше превосходительство.

На душе у меня стало покойно. Дело передано в надежные руки, голову ни над чем ломать не нужно. А посидеть, подождать будет даже приятно, после беготни и нервотрепки.

Вскоре Воронин действительно, отбыл, и я остался в одиночестве. Прочитал все газеты, однако новых подробностей про Распутина не вычитал. Поинтересовался и убийством эрцгерцога. Какой-то сербский юноша, чуть ли не гимназист, открыл пальбу по кортежу, выпустил всего две пули, и обе попали в цель, смертельно ранили австрийского наследника и его морганатическую супругу. Не повезло. Эхе-хе, в каждой державе свои несчастья.

Но мне не хотелось задерживаться на печальных новостях. Настроение было хоть и взвинченное, но бодрое. Да, в мире много зла, оно сильно и безжалостно, но и добро может за себя постоять. Человеческая цивилизация — прав прекраснодушный принц Альберт — уверенно осваивает просторы молодого двадцатого века.

Во Франции проходил автомобильный Гран-при. За первенство боролись команды «Пежо» и «Мерседес-Бенц». Средняя скорость движения составляла 107 километров в час, подумать только! Давние враги, французы с немцами, состязались на спортивной трассе, а не убивали друг друга на полях сражений. Это ли не знамение новых, светлых времен?

В Мангейме должен был открыться исторический шахматный турнир, где немецкие мастера сразятся за корону с другими своими исконными оппонентами — русскими. Алехин, я был уверен, фрицам покажет.

Гигантский самолет «Илья Муромец» усовершенствованной конструкции довез целых десять пассажиров от Санкт-Петербурга до Киева всего с одной посадкой. Меньше, чем за сутки!

Я прочитал газеты до последней страницы и даже порешал кроссворд, а Воронина всё не было.

Хотелось есть, а еще больше покурить, но я знал, что Константин Викторович не выносит табачного дыма. Решил выйти на улицу, постоять у подъезда. Спустился по лестнице, однако так и не смог сообразить, как открывается хитрый замок. Должно быть, кнопка находилась у секретаря, но он куда-то исчез. Я был на «явке» в одиночестве.

Делать нечего, вернулся в приемную.

Скучно мне не было. Я думал о том, как сложатся наши отношения с Мари. Неужто сегодняшнее событие останется без последствий? Не скажет ли она, что то было минутное увлечение и продолжения не будет? Обычно подобный трепет испытывает женщина после так называемого грехопадения — не является ли она для любовника кратким, разовым приключением? Солидный господин на сорок шестом году жизни терзался, как соблазненная институтка.

Боже, как же я был тогда счастлив…

Лишь после наступления бледных июньских сумерек на лестнице раздались быстрые шаги. Господин вице-директор наконец вернулся.

Лицо у него было сосредоточенное. Под мышкой он держал какую-то папку.

Я вскочил.

— Ну что?

— Необходимые меры приняты, — сказал Воронин, садясь к столу. — Остались только вы, Гусев.

— Да что я! Как вы поступили с Менгденом? Он в полиции или в тюрьме?

— В поезде. Лишен вида на жительство как нежелательный иностранец и выслан на родину предков, в Австро-Венгрию. Под конвоем. Болтать не в его интересах, так что можно не опасаться разглашения.

— Что-что?!

Мне показалось, что я ослышался или не понял.

— Второе. Госпожа Ларр тоже экстренно выслана за пределы империи как лицо, пересекшее границу без визы. Ее везут в сопровождении жандармов к тому самому пограничному пункту, через который она незаконно въехала.

Я обессиленно опустился на стул. У меня зашумело в голове.

— Я не предлагал вам садиться! — рявкнул вице-директор, и я вскочил.

— Теперь касательно вас. Хоть вы ни в чем не виноваты, но оставить вас на службе после случившегося я не могу. Вы затаите на меня обиду и при случае станете вредить. Терпеть врага на столь ответственной должности рискованно. Вот ваше прошение об отставке, помеченное сегодняшним числом. Берите ручку, подписывайте.

Он вынул из папки листок.

— Да с какой стати! — задыхаясь от возмущения воскликнул я. — И не подумаю! Вы, конечно, можете меня уволить, но для этого нужны основания! Будет служебное разбирательство, будет комиссия, и мне найдется, что там рассказать!

— Не будет ни разбирательства, ни комиссии. Вы подпишете прошение, а потом никому ни слова не скажете об этой истории. В ваших собственных интересах помалкивать.

— Как бы не так! Что мне терять, коли я уволен?

— Например, свободу.

Воронин снова раскрыл папку. В ней лежал толстый конверт. На нем крупным косым почерком было написано «Спасибо, спасибо, спасибо!». И стояли инициалы «А.Х.».

— Я был в вашем рабочем кабинете, — сухо сказал его превосходительство, глядя на меня через очки холодными глазами. — Проверить, нет ли там каких-нибудь доказательств или улик против Менгдена. Ничего не обнаружил, но на столе лежал вот этот запечатанный конверт, доставленный вам нынче утром от госпожи Хвощовой. Внутри оказался любопытнейший документ. Ваш неотправленный рапорт о том, что ее супруга убили злоумышленники. И ваша расписка на тридцать тысяч рублей.

Я помертвел. Алевтина Романовна захотела отблагодарить меня — и вместо этого погубила!

— Если вы вздумаете артачиться, или же если когда-нибудь, где-нибудь, стрезву или спьяну, вы проболтаетесь, я достану из сейфа эти бумаги и упеку вас за решетку. Можете там болтать что угодно. Кто поверит взяточнику?

— Но… почему? — пролепетал я. — Почему вы всё это делаете? Ведь Менгден чудовище. Бог знает, каких еще дел он натворит…

— Не у нас в России. И я не обязан, Гусев, отчитываться перед вами в своих действиях. Так что? Вы подписываете прошение об отставке или отправляетесь под арест? У подъезда ждет автомобиль с конвоем.

Я подписал. Что мне оставалось?

Утро после полнолуния, или Пятнадцать шагов

Скрежещет засов железной двери.

Я вздрагиваю, оборачиваюсь.

Из июня четырнадцатого года возвращаюсь в сейчас и здесь — в сентябрь восемнадцатого, в тюрьму петроградской ЧК.

Уже рассвело.

Мне сказали, что утро здесь начинается с переклички, после которой кого-то уводят, и эти люди потом уже не возвращаются.

С нар поднимаются мои товарищи по несчастью, взятые в заложники согласно декрету о красном терроре.

Неделю назад какая-то женщина стреляла в большевистского вождя. Расплачиваться за пролитую ею кровь должны «классово чуждые элементы»: «реакционеры», «царские сановники» и «опричники самодержавия». Я причислен к последней категории, хоть уже пятый год нахожусь не у дел. В домовой книге записано, что я служил в Департаменте полиции на видной должности, и этого достаточно.

— Встать у стены! В ряд! — кричит хриплый голос.

Мы встаем, нас двенадцать человек. Вчера я успел перемолвиться словом только с половиной из них, потому что остальные упорно отмалчивались, смотрели вокруг дикими глазами. Всех вытащили из дома, все в потрясении. Оно действует на людей по-разному. Кто-то становится болтлив, кто-то замыкается в себе. К тому же прошел слух, что в камеры подсаживают «кукушек», те потом докладывают тюремному начальству о контрреволюционных разговорах, и на основании этих доносов потом уводят тех, кто не вернется.

Из заложников, с кем я познакомился, двое — генералы, один чиновник дворцового ведомства, один викарный архиерей и еще банкир, который всем надоел своими причитаниями: он-де не капиталист, а наемный служащий и никого никогда не эксплуатировал.

Небритый, мутноглазый человек в мятой гимнастерке, с расстегнутой кобурой на ремне, оглядывает арестованных. Губы у него шевелятся — он нас пересчитывает.

— Выходь! Все выходь!

— Как все? — дрожащим голосом спрашивает рыхлый господин, что давеча скрипел зубами во сне. — Почему все? Меня только вчера вечером доставили!

— Тут все почти вчерашние, — говорит ему дворцовый чиновник. — Позвольте, товарищ, то есть гражданин, а разве вы вызываете не по списку?

— Все выходь, все, — повторяет надзиратель. — Приказ пришел, камеры начисто освободить.

— Что он сказал? Освободить? — прикладывает руку к уху архиерей. Он глуховат.

— Как же, освободят они, — ворчит седоусый генерал с немецкой фамилией, которую я забыл. — Идемте, господа, пока прикладами не вытолкали.

Мы в коридоре. Он весь заполнен, людей выводят и из других камер. Мне становится менее страшно. Такую толпу расстрелять невозможно. Вероятно, собираются перевести в какое-то другое место. Может быть, в Кресты.

Мое предположение подтверждается. Во дворе нас делят на группы по двадцать. Кто-то знающий (интересно откуда?) сообщает, что столько человек помещается в кузов грузовика.

И точно, за воротами фыркает мотор. Первую группу гонят туда бегом, подгоняя отставших пинками.

Кричат:

— Живо! Живо!

Я вижу, как заложники лезут через борта машины. Старик в шинели без погон, но с красными генеральскими отворотами и лампасами на брюках замешкался. Солдат орет ему:

— Тебе штык в гузно ткнуть, превосходительство сраное?

Генерал болтает ногами. Его втягивают под мышки.

Грузовик отъезжает. Наполняют второй, третий, четвертый. Они тоже отбывают, фыркая и плюясь выхлопным дымом.

Ворота снова захлопываются.

Я вижу, что нас осталось четыре группы. Значит, грузовики отвезут тех и вернутся за нами.

Наша двадцатка крайняя, четвертая.

Я в первом ряду.

Человек из последнего ряда предыдущей группы оборачивается. Я вижу, что это Воронин.

— А, снова вы, — говорит он. — С недобрым утром. Кажется, всё? Доспорим на том свете?

— Почему вы думаете? — вздрагиваю я. — Говорят, нас просто перевозят — нужно освободить камеры для новых.

— Ну, сейчас не прикончат, так чуть позже, — пожимает он плечами. — Я, однако, полагаю, что сейчас. Увозят за город, в какие-то овраги и там же закапывают. Революция, Василий Иванович. Сначала сожрет нас с вами, потом начнет жрать своих. По-другому не бывает.

И отворачивается. Должно быть, считает, что вчера мы наговорились достаточно.

Вчера я увидел Воронина, когда меня доставили в так называемый «накопитель» (ну и словечко). Я сразу узнал рокового человека, четыре года назад сломавшего мою судьбу. Я часто о нем думал. А вот Константин Викторович, для которого я был мелким камешком, отброшенным с дороги, не тотчас вспомнил, кто я такой.

Мы простояли в очереди на регистрацию два часа. Было время для беседы.

— Вот где довелось встретиться, — сказал бывший вице-директор. — Вы меня, вероятно, ненавидите? Признаться, я тогда испытывал перед вами неудобство, но другого выхода у меня не было. Теперь могу объяснить. Всё это уже не имеет важности — как прошлогодний снег.

После выстрела в Сараево мне стало ясно, что неизбежна война. Такая, какой еще не знавало человечество. И мы, Россия, к ней не готовы. Реформа армии не завершена, перевооружение не закончено, а самое страшное, что в самой сердцевине государства поселилась гниль, разъедающая и ослабляющая страну. Самодержавная империя держится на вере в самодержца, помазанника Божия. И если пропадает не только вера, но даже уважение, если сияние престола меркнет, замазанное грязью и скандалом, всё рушится. Как это в конце концов и произошло. Россию погубили не военные неудачи и не экономические тяготы. Всех в конце концов затошнило от монархии, которой правят «царь Николашка», «царица Сашка» и «бес Гришка». А теперь вообразите, что в июне четырнадцатого года, на пороге тяжелейшего военного испытания, вдруг разразился бы чудовищный скандал. Оказывается, наследника престола спасали, убивая других детей. Куда там мифическим евреям с кровью христианских младенцев!

Воронин разволновался от воспоминаний, повысил голос. На него стали оборачиваться, и он перешел на сердитый шепот.

— Вы с вашим расследованием и вашими, извините, куриными мозгами устроили бы диверсию, которая разнесла бы в клочки весь авторитет наивысшей власти. И когда! В канун всемирной катастрофы! Вломились бы со своими разоблачениями, как слон в посудную лавку, а ведь этой лавкой было наше с вами государство!

— Вы могли бы мне тогда объяснить про войну и про грозящую стране катастрофу, — упрекнул его я. — Но вы предпочли меня выполоть, как сорняк. А я не сорняк!

— Да вы бы меня не поняли! У вас глаза горели одержимостью. Вы жаждали восстановления справедливости. И никакие государственные резоны не убедили бы вас, что эту гнусную историю нужно как можно быстрее предать забвению. Знаете, в чем главная трагедия России? В том, что прекраснодушные энтузиасты пытаются установить справедливость, ничего не понимая в государственном устройстве, и в результате творят больше зла, чем любые преступники. Это мечтатели-человеколюбцы, милюковы с гучковыми, загнали нас с вами в чекистский «накопитель». И сами в нем оказались! Не знаете настоящей жизни, не умеете управлять — не суйтесь! Управление государством — особая миссия, требующая от своих служителей тяжких жертв. Господин Достоевский с его слезой младенца, поставь его у кормила, погладил бы младенца по головке, а попутно угробил бы миллион других младенцев! Мой отец — а это был выдающийся человек, настоящий жрец государственного служения — говорил мне: «Есть монархи и министры, их дело — представительствовать и блистать. И есть хранители священного огня, которые не лезут на передний план, остаются в тени, но именно от них зависит, погаснет этот огонь или нет». Отец воспитывал меня так, чтобы я берег этот огонь больше собственной жизни и был готов пожертвовать ради него чем угодно — личными привязанностями, любовью, дружбой, даже собственной душой. Но я не справился со своей задачей. Святилище разорено, треножник рухнул, сакральный огонь погас. Российское государство, простояв тысячу лет, рассыпалось, когда вахту нес я. И за это мне нет прощения. Пусть чекисты ставят меня к стенке, туда мне и дорога. Надеюсь, что того света не существует и мне не придется смотреть отцу в глаза…

Я притих, впечатленный страстностью этого внешне холодного человека.

— Только вот чего я не понимаю и никогда уже не пойму… — продолжил он, глядя поверх меня и, по-видимому, ведя диалог с самим собой. — Мой отец, казалось, выплавленный из стали, очень странно умер. Покончил с собой. Ни с того ни с сего, безо всяких видимых причин. Застрелился дома, в кабинете, не оставив записки. Я никогда в жизни не видел, чтобы он брал в руки огнестрельное оружие. Он даже возвел это в принцип. «Государственный сановник не должен иметь при себе средств самозащиты, — говорил он. — Унизительно до такой степени не доверять системе. Есть специальные люди, которые по долгу службы меня охраняют, и этого довольно». А сам пустил себе пулю в лоб, притом из весьма специфического пистолета, какой носят секретные агенты. Есть такой «браунинг FNS», я запомнил название…

Меня качнуло. Я вдруг вспомнил, каким странным тоном Мари Ларр переспросила меня тогда: «Викторович? Воронин?».

— А когда это произошло?

— Вы про смерть отца? В девятьсот шестом. Год, конечно, был очень тяжелый. Казалось, государство вот-вот развалится, не выдержав проигранной японской войны и революционных потрясений. А всё же на отца это было так непохоже. Увы, у всякой стали есть предел износа…

В четырнадцатом году Мари говорила, что ездила в Россию разбираться в обстоятельствах гибели ее отца восемь лет назад, вспомнил я, то есть аккурат в девятьсот шестом. И сказала, что «разобралась». Однако говорить Воронину о своей догадке я не стал. Зачем? Да и где она теперь, Мари Ларр? Вскоре после ее высылки началась великая война. Я не знаю, что сталось с женщиной, которая ненадолго озарила мою ординарную жизнь сиянием своих холодных, ярких лучей. Молю Бога, если Он есть, чтоб Мари была жива и счастлива.

Я вспомнил другого участника той истории — большевика Миловидова. Мы ведь ныне оказались в том самом земном раю, который он обещал построить, и ведь построил. Сейчас, наверное, заседает в этих их совнаркомах и реввоенсоветах.

Спросил Воронина, не знает ли он, где сейчас инженер Миловидов.

— Умер во время войны, в Швейцарии. Принял яд. Перед тем несколько месяцев болел, не вставал с постели.

— А Осип Менгден? Про него что-нибудь известно?

— Нет. Ныне он, вероятно, зовется Йозефом Менгденом. Полагаю, что субъект с подобными задатками в эти чудовищные времена себя еще проявит. Самое время для Менгденов… А госпожу Хвощову с дочкой, как я слышал, после реквизиции имущества «уплотнили» и, кажется, переселили в подвал. Так что вы продлили девочке жизнь, но ненадолго. Лекарство от густокровия теперь взять негде… Да и цесаревича, как вы знаете, на свете уже нет. Виной тому, правда, не гемофилия… Всё было напрасно, вся жизнь — одни пустые хлопоты, — горько молвил Воронин. — И у меня, и у вас. Помните, у Жерара де Нерваля:

Покинув этот мир однажды в зимний вечер,
Он уходя спросил: «Я приходил — зачем?»

— Лично я приходил, чтобы Даша Хвощова пожила на свете подольше, — ответил я, мысленно прибавив: «И чтобы повстречать Мари». — Про государство не знаю, я не жрец, я обыкновенный человек. Но мысль о том, что я помог вытащить девочку из лап Менгдена, согревает мне душу. А в жизни, как мне кажется, только такие вещи и имеют ценность. Всё остальное — химера.

Потом конвоир за рукав потащил Константина Викторовича к столу, записываться. Нас развели по разным камерам. Ночь я провел в воспоминаниях, то тягостных, то сладостных, жмурясь от яркого сияния полной луны. И вот серым утром мы с моим старым знакомцем сошлись вновь.

Грузовики возвращаются, наверное, через час. Сначала один, потом второй, потом третий.

Заложников выводят. Сажают. Увозят. Когда подходит очередь третьей группы, Воронин говорит мне:

— Прощайте. Я всё думал над вашими словами. Про то, что химера, а что не химера. И знаете…

Но матрос с оборванной лентой на бескозырке грубо хватает бывшего вице-директора за ворот, дергает, обкладывает матом, да еще поддает под зад коленом.

— Ждать тебя, что ли, контра!

Наконец выводят за ворота и нас, последних, хотя четвертый грузовик еще не подошел.

Я стою и смотрю на площадь, на грязную, давно не метенную мостовую, всю в кругляшах навоза, на вытоптанные клумбы сквера, на пеньки, оставшиеся от великолепных тополей — их срубили на дрова еще зимой. По тротуарам идут понурые, оборванные горожане, без интереса посматривая на кучку арестантов под конвоем. Мы представляем собой обыденное зрелище.

Как не похожи жалкие петроградцы на былых санкт-петербуржцев, думаю я. Какой это был красивый, гордый, нарядный город. А как разумен, сложно устроен и человечен — да-да, человечен несмотря на все неурядицы и неустройства — был мир. И так недавно, всего четыре года назад! В уме не укладывается!

Что с нами всеми произошло? Почему? Какой тромб разорвал сердце страны, в которой я родился и прожил полвека?

Ожидание что-то затянулось. Последний грузовик всё не приходит.

Я вижу, как тюремные начальники озабоченно о чем-то спорят.

Рыхлый господин, стоявший рядом со мной, шепчет:

— Я молился, и произошло чудо. Ладья Харона сломалась! Нас не повезут в овраг! Не сегодня!

Чекисты что-то такое наконец решили.

Нас гонят обратно во двор, но в корпус не заводят, а выстраивают гуськом, в затылок. Почему-то перед входом, ведущим в подвал.

— Запускай по одному! — доносится из двери.

Конвоир ведет вниз первого, толкая его в спину прикладом. Через минуту второго. Потом третьего. Я стою четвертым.

Вот и моя очередь. Не желая получить удар, я быстро двигаюсь вперед. Что там у них, в подвале? Почему заводят поодиночке?

На сырой, склизкой лестнице темно. Кто-то открывает передо мной скрипучую тяжелую дверь. За ней нечто вроде тамбура с еще одной дверью. Она тоже скрипит.

Я шагаю через порог, слепну от яркого света и тут же слышу грохот, метнувшийся от тесных стен и поглощенный ими.

Луч освещает выщербленную штукатурку, всю в рытвинах. Черные тени уволакивают по полу что-то тяжелое, сзади тянется мокрый след. На полу блестят темные лужи.

Только теперь я догадываюсь, что́ это за подвал.

— Будешь упираться — штыком пырну, — предупреждают сзади. — Топай давай!

Я не буду упираться. И медлить не буду.

Мне было бы горько и страшно покидать тот, другой мир, в котором остались город Санкт-Петербург, страна Россия и Мари. Прежде всего — Мари.

А здесь, в этом мире-подвале, мне делать нечего. Только дойти до выщербленной стены.

Я прикидываю, что мне предстоит сделать шагов пятнадцать.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Думаю я не о жизни и не о смерти.

Все же почему Мари меня тогда обняла? Что такое она во мне уловила? Что во мне есть? Что во мне было?

notes

Примечания

1

Статский советник, начальник отдела в российском Департаменте полиции (фр.).

2

Дресс-код (фр.).

3

«Храм чувственности» (фр.).

4

«Храм печали» (фр.).

5

«Храм умудренности» (фр.).

6

Что и требовалось доказать! (лат.)

7

Серый кардинал (фр.).